Весеннее солнце уже припекало по-настоящему, и в квартире семьи Смирновых царила предпраздничная суета. Завтра была маевка — первый выезд на природу после долгой зимы, с шашлыками, гитарой и толпой знакомых. Папа, Сергей, в фартуке и с пивной кружкой в руке, стоял на балконе и сосредоточенно мариновал мясо. Он переворачивал куски свинины в большой миске, щедро поливая их смесью лука, уксуса и своих фирменных специй, и время от времени громко комментировал:

— Ну что, девчонки, завтра жрём как в последний раз! Главное — чтоб не пересолить, а то Лидка опять будет нос воротить…

В комнате на диване сидела мама, Татьяна, тридцати восьми лет, всё ещё красивая, с пышными формами и уверенной улыбкой. Она обзванивала подруг, листая контакты в телефоне, и голос её звучал то весело, то с лёгкой ехидцей.

— Алло, Свет? Да, завтра в девять у реки, как всегда… Ага, и Лида там будет, конечно. Вот сучка, будет жопой своей силиконовой светить, как всегда. Все парни вокруг неё вьются, а мы, нормальные бабы, будем шашлыки переворачивать… Нет, ну ты видела, как она в прошлом году в этих шортиках ходила? Пиздец, честное слово.

Аня стояла в дверях своей комнаты и слушала, тихо улыбаясь. Ей было восемнадцать, и она только-только начала чувствовать себя взрослой. Худенькая, почти невесомая, с узкими плечиками и маленькой, почти плоской грудью, она всё ещё носила детские трусики с мультяшными принтами — привычка, от которой мама давно обещала её отучить. Сегодня был как раз тот день.

— Ань, иди-ка сюда, — позвала Татьяна, откладывая телефон. Голос стал мягче, заговорщическим. — Давай поговорим по-взрослому, пока папа там на балконе колдует.

Девочка подошла ближе. На ней была только тонкая майка и те самые белые детские трусики с зайчиками. Татьяна оглядела дочь с тёплой, но чуть хитрой улыбкой и потянула её за руку на кровать.

— Садись. Завтра маевка, и ты уже не ребёнок. Хочу, чтобы ты выглядела… как настоящая женщина. Не как эта Лида с её силиконом, а по-своему. Красиво. Сексуально. Поняла?

Аня кивнула, краснея. Они начали примерять платья. Первое — лёгкое, цветастое, с открытой спиной — село идеально по талии, но на груди висело мешком. Второе, чёрное, облегающее, тоже не село: маленькие, едва заметные бугорки грудей просто терялись в глубоком вырезе.

— Всё не то… — вздохнула Аня, глядя в зеркало. — У меня же ничего нету, мам. Плоская, как доска.

Татьяна подошла сзади, обняла дочь за талию и поцеловала в макушку.

— И не надо. У тебя всё своё, естественное. Красивое. Просто нужно правильное бельё, чтобы подчеркнуть то, что есть. А теперь… — Она понизила голос до шёпота. — Я тебе кое-что приготовила. Секрет. Только для тебя.

Из ящика комода Татьяна достала небольшую упаковку. Внутри лежали тонкие, почти невесомые женские трусики — взрослые, дорогие, с кружевом и прозрачными вставками. Несколько пар, все разные, но все одинаково смелые: стринги, танга, с тонкими шнурками.

— Это мои. Ну, не совсем мои… я купила специально для тебя. Теперь ты официально взрослая. Никаких зайчиков больше. Бери и иди в ванную, примерь. Я подожду здесь.

Аня схватила упаковку, как сокровище, и, едва сдерживая восторг, побежала в ванную. Дверь щёлкнула. Сердце колотилось.

В маленькой ванной комнате она встала перед зеркалом. Медленно спустила детские трусики вниз по бёдрам. Они упали к ногам, и Аня шагнула из них, полностью обнажённая.

Её попка была маленькой, упругой, идеально круглой — две аккуратные половинки, гладкие, без единой складочки, с лёгкой ямочкой внизу спины. Кожа светлая, почти фарфоровая, и когда она чуть наклонилась, чтобы подобрать трусики, половинки раздвинулись, открывая нежную розовую полоску между ними. Писька была аккуратной, почти детской по форме: небольшие, пухлые половые губки, слегка приоткрытые от волнения, с тонкой щелью посередине. Чёрные, мягкие волосики уже пробились — не густые, но заметные, аккуратный треугольничек над клитором, который сейчас чуть набух от возбуждения. Всё выглядело свежо, невинно и в то же время уже по-взрослому соблазнительно.

Девочка дрожащими руками вскрыла упаковку и выбрала первые трусики — чёрные, полупрозрачные, с тонким шнурком сзади. Она медленно натянула их вверх. Ткань была почти невесомой. Сзади шнурок мгновенно исчез между ягодицами, оставив обе половинки полностью голыми — круглые, упругие, блестящие в свете лампы. Спереди прозрачный кружевной треугольник обтянул лобок: чёрные волосики чётко просвечивали сквозь тонкую сетку, а половые губки слегка выдавились наружу, обрисовываясь под тканью каждой своей складочкой. Контуры были видны идеально — пухлые, сочные, уже чуть влажные от волнения.

Аня повернулась боком к зеркалу, потом спиной. Попка в этих трусиках выглядела ещё более соблазнительно — две голые половинки, разделённые тонкой чёрной ниточкой, которая терялась где-то в глубине. Она провела рукой по ткани спереди — пальцы почувствовали тепло и лёгкую влажность сквозь прозрачный материал.

— Мам… — тихо позвала она, открывая дверь ванной.

Татьяна вошла в ванную следом за дочкой и закрыла дверь. Аня стояла у раковины в одних новых чёрных стрингах, красная как помидор, и пыталась прикрыть себя руками.

— Мам… ты серьёзно? — прошептала она, голос дрожал.

— Абсолютно. Снимай трусики и садись на край ванны. Ноги пошире. Я же сказала — теперь ты взрослая, а у взрослых всё должно быть гладко и красиво. Запоминай, как это делается, я не собираюсь брить тебе письку всю жизнь. На маевке ты должна выглядеть достойно, чтобы из-за тебя меня не затюкали эти все «Лиды» и прочие.

Аня неуклюже стянула тонкие трусики и села на холодный край ванны, стыдливо сжав колени. Татьяна взяла из шкафчика пену для бритья, тёплую воду и новую женскую бритву.

Сначала она выдавила на ладонь густую белую крем-пену и тёплыми пальцами начала медленно наносить её на лобок дочери. Аня вздрогнула.

— Спокойно, солнышко… — мурлыкала мама. — Какая у тебя миленькая писюшка… Такая аккуратная, пухленькие губки, как у цветочка. Смотри, какая нежная кожа.

Пальцы Татьяны размазывали крем круговыми движениями. Она не торопилась: сначала по всему лобку, потом ниже, вдоль половых губ. Когда крем покрыл всё, мама слегка раздвинула Анины ножки шире и двумя пальцами аккуратно прошлась по внутренней стороне больших губ, а потом одним пальчиком мягко проникла между ними, размазывая пену по нежной розовой щёлке. Аня пискнула и дёрнулась.

— Тише-тише… Я же должна всё обработать. Какая ты уже мокрая внутри, а? Стыдно? Ничего, это нормально. У тебя такая красивая, чистенькая киска… розовая, как у малышки, но уже совсем взрослая.

Татьяна взяла бритву. Сначала она осторожно прошлась по лобку, длинными плавными движениями снимая тонкие чёрные волоски вместе с кремом. Кожа под бритвой становилась абсолютно гладкой и блестящей. Потом мама приподняла одной рукой Анину попку чуть вверх и начала брить нижнюю часть — вокруг ануса и по промежности. Бритва скользила легко, почти не касаясь кожи.

— Не дыши так часто, расслабься… Вот так. Смотри, какая гладенькая стала. Теперь самые чувствительные места…

Она раздвинула половые губки пальцами и очень аккуратно, почти ювелирно прошлась бритвой по каждой складочке. Аня дрожала, но уже не от страха, а от странного, стыдного возбуждения. Мама продолжала хвалить:

— Какая прелесть… Такие маленькие, аккуратные губки. Клиторчик прямо выпирает, красавчик. Когда всё будет гладкое, ты будешь чувствовать каждое дуновение ветерка на маевке. Все парни будут смотреть, а ты будешь знать, что у тебя там идеально.

Когда бритьё закончилось, Татьяна смыла остатки пены тёплой водой и вытерла кожу мягким полотенцем. Потом достала увлажняющий крем после бритья — лёгкий, с лёгким фруктовым запахом.

— А теперь самое приятное…

Она выдавила крем на пальцы и начала медленно втирать его в гладкую кожу. Сначала по всему лобку, потом ниже. Пальцы снова раздвинули губки и проникли глубже — уже два пальчика мягко прошлись по внутренней стороне, втирая крем в каждую складочку. Аня тихо застонала, когда мама круговыми движениями прошлась по клитору.

— Вот так… пусть впитается как следует. Какая ты теперь красивая… Совершенно голенькая, розовая, блестящая. Писюшка как у взрослой девочки.

Татьяна ещё пару минут массировала крем, наслаждаясь тем, как дочь краснеет и пытается сдерживать дыхание.

Татьяна как раз закончила втирать крем в гладкую писюшку дочери, когда с балкона раздался дикий крик:

— Аааа, бляяяя! Танька! Анька! Быстро сюда, сука, помогите!

Грохот, звон миски. Татьяна сорвалась с места:

— Папа! Бежим!

Аня, всё ещё голая ниже пояса, в одной тонкой белой майке, которая едва прикрывала живот, рванула следом. Она даже не успела подумать о трусиках — папе плохо, это главное.

На балконе они вылетели вдвоём: Татьяна в халате, Аня — только в майке, снизу полностью обнажённая. Гладко выбритая киска блестела под солнцем влажным кремом, розовые пухлые губки слегка приоткрыты, попка — круглая, упругая, полностью на виду.

Сергей стоял, морщась от боли, держась за обожжённое предплечье. Маринад разлился по полу.

Пока Татьяна быстро обрабатывала ожог холодной водой и полотенцем, Аня стояла рядом, красная до корней волос. Она инстинктивно попыталась прикрыть письку ладошками, но мама сразу дала команду:

— Ань, быстро принеси аптечку из коридора! И чистое полотенце из ванной!

Девушка побежала выполнять, и пока бежала, её голая попка колыхалась, а гладкая киска мелькала между ног. Вернувшись, она снова попыталась сесть на стул и сжать бёдра, но Татьяна тут же нашла новое дело:

— Держи, держи папе руку ровно! И не вертись.

Аня стояла, держа папину руку, и не могла ни прикрыться, ни сесть. Её маленькая круглая попка всё время была на виду у Сергея — гладкая, с лёгкой ямочкой над копчиком. А когда она чуть наклонялась, папа видел и блестящую голую письку целиком.

Сергей не мог отвести глаз. Он шепнул жене на ухо, пока Аня была занята:

— Тань… ты её совсем голую оставила? Пиздец, какая она…

Татьяна усмехнулась и кивнула.

Когда ожог был обработан, мама решительно направилась в комнату Ани. Через минуту она вышла с большим чёрным мусорным пакетом в руках.

— Всё, доченька. Я собрала все твои детские трусики — с зайчиками, с котиками, все эти детсадовские. В мусорку. Больше ты их не наденешь никогда.

Аня пискнула, пытаясь прикрыть голую письку хотя бы майкой спереди, но мама строго посмотрела:

— Руки вниз. Новые взрослые трусики, которые я тебе дала, наденешь только завтра на маевку. Сегодня ходишь так. Крем должен полностью впитаться в кожу, а не в ткань. Поняла?

— Мам… — жалобно протянула Аня, но Татьяна уже дала новое поручение:

— Иди, выброси этот пакет в мусоропровод. И принеси папе холодного пива из холодильника.

Аня, красная, с пылающими щеками, пошла выполнять. Майка едва прикрывала верх попки, а снизу всё было открыто: гладкая блестящая киска и упругая круглая попка покачивались при каждом шаге. Сергей провожал её долгим, тяжёлым взглядом.

Татьяна тихо шепнула мужу:

— Пусть привыкает. Сегодня дома она полностью без трусиков. Попка и писюшка на виду. Тебе же нравится, я вижу.

Сергей только сглотнул и кивнул, не в силах отвести глаз от голой дочери, которая возвращалась с бутылкой пива в руке.

Аня стояла у входной двери с чёрным мусорным пакетом в руках, в одной только короткой майке, которая едва прикрывала живот. Гладкая голая попка и блестящая от крема писюшка были полностью открыты. Она замерла, глядя в дверной глазок.

— Мам… я не могу… — голос сорвался на плач. — Там же соседи, лифт… вдруг кто выйдет… Я с голой писькой не пойду!

Слёзы побежали по щекам. Она прижалась спиной к двери, пытаясь хотя бы прикрыть себя пакетом спереди, но он был слишком большим и неудобным.

Татьяна вышла из комнаты с тряпкой и тазиком воды в руках. Голос был спокойный, но твёрдый:

— Выбирай, доченька. Или выносишь пакет в мусоропровод, как взрослая, или моешь полы в квартире. Решай сейчас.

Аня всхлипнула. Мыть полы её в жизни никто не мог заставить — это была мамина работа, а она косила. Но сейчас… выйти в подъезд голой снизу было страшнее всего на свете.

— Я… я буду мыть полы… — прошептала она сквозь слёзы.

— Отлично. Пакет оставь у двери, потом вынесешь, когда оденешься завтра.

Аня поставила пакет, взяла тряпку и тазик и опустилась на колени посреди коридора. Майка задралась вверх, полностью оголив попку. Девушка наклонилась вперёд, вытягивая руку с тряпкой, и начала тереть пол.

Её круглая упругая попка высоко поднялась. Когда она тянулась дальше, половинки расходились, и между ними ярко мелькал маленький розовый анус и гладкая, блестящая щёлка. Пухлые губки слегка раздвигались от движения, открывая нежную розовую внутренность. Крем ещё блестел на коже, делая всё особенно соблазнительным и мокрым на вид.

Сергей, сидевший на диване с обожжённой рукой, мгновенно забыл про боль. Глаза у него горели, рот приоткрылся. Он смотрел, как дочь ползает на четвереньках, как её голая попка качается из стороны в сторону, а между половинками то и дело показывается анус и приоткрытая киска.

— Вот это… анестезия… — хрипло выдохнул он, совершенно забыв про ожог. Рука сама легла на шорты, поправляя заметно выросший бугор.

Татьяна стояла рядом, скрестив руки, и спокойно наблюдала.

— Вот так, Ань. Трудись. Видишь, как полезно? И попка на воздухе, и крем впитывается. Красиво у тебя всё блестит… Особенно когда ты так сильно наклоняешься.

Аня тихо плакала от стыда, но продолжала мыть. Каждый раз, когда она тянулась дальше, её анус раскрывался, а гладкая щёлка полностью открывалась взгляду отца, с пульсирующим влагалищем. Она чувствовала прохладный воздух на самых интимных местах и тяжёлый, горячий взгляд папы сзади.

— Мам… хватит уже? — всхлипнула она.

— Нет, солнышко. Полы должны быть чистыми. Ползи дальше, до кухни. И не сжимай ножки — пусть всё дышит.

Сергей только молча глотал слюну, не в силах отвести глаз от блестящей голой письки и попки своей восемнадцатилетней дочери, которая теперь на коленях, с высоко задранной майкой, мыла полы под их общим пристальным взглядом. Ожог болел уже где-то очень далеко.

Аня ползала на коленях по коридору, майка задралась до самой груди, голая попка высоко поднята. Она уже почти дошла до кухни, когда остановилась, всхлипнула и тихо, дрожащим голосом спросила:

— Мам… почему я вообще без трусиков? Мне так стыдно… Папа смотрит… я чувствую, как у меня всё открыто…

Татьяна присела рядом на корточки, провела ладонью по гладкой, блестящей от крема попке дочери и ласково, но уверенно ответила:

— Потому что это подготовка, солнышко. Настоящая, взрослая подготовка к маевке. Завтра на природе будет совсем не так, как ты привыкла. Там все расслабляются, пьют, танцуют… и не такое будет.

Она понизила голос, чтобы Сергей тоже хорошо слышал:

— В прошлом году Лидка, эта силиконовая сучка, вообще устроила шоу. Надела такие короткие джинсовые шортики, что половина жопы вываливалась. И начала крутить своей накачанной силиконом задницей у костра, когда все уже выпили. Прямо перед твоим отцом вертелась, наклонялась, будто что-то ищет на земле. У Сергея тогда глаза на лоб полезли, член в шортах стоял колом весь вечер. Я видела, как он на неё пялился. Чуть не кончил в штаны, честное слово.

Аня замерла, всё ещё на четвереньках, попка слегка дрожала.

— А помнишь тётю Свету? — продолжила Татьяна с лёгкой улыбкой. — Два года назад она вообще топ сняла, когда стемнело. Сиськи у неё большие, тяжёлые, и она специально наклонялась над мангалом, чтобы все мужики могли посмотреть. Один из друзей Сергея даже руку себе в карман засунул и дрочил потихоньку, думая, что никто не видит. А Светка только смеялась и крутила бёдрами.

Мама провела пальцами по внутренней стороне Аниного бедра, слегка задев гладкую щёлку.

— Так что ты, доченька, должна быть готова. Завтра на маевке все будут смотреть. И на твою гладкую писюшку, и на эту красивую круглую попку. Может, кто-то даже попросит тебя наклониться за чем-нибудь… или потанцевать. А ты будешь знать, что у тебя там всё идеально, гладко, розово. Никакого стыда. Только возбуждение.

Сергей на диване тяжело дышал, уже откровенно поглаживая себя через шорты, не отрывая глаз от широко открытой киски и ануса дочери.

— Вот поэтому ты сегодня дома без трусиков, — закончила Татьяна и шлёпнула Аню по попке. — Привыкай, чтобы завтра не краснела и не пряталась. А теперь ползи дальше, до кухни. И ножки не сжимай — пусть папа смотрит. Ему это сейчас лучшая анестезия.

Аня, красная, со слезами на глазах, но уже с каким-то новым, стыдным жаром внизу живота, снова наклонилась и продолжила мыть пол. Её гладкая щёлка и маленький розовый анус полностью открывались при каждом движении, а папин тяжёлый взгляд буквально жёг кожу.

— Мам… а если меня там тоже будут так… рассматривать? — тихо прошептала она.

— Будут, солнышко. И ты будешь улыбаться и вертеть попкой. Потому что ты теперь взрослая. И ты красивая.

Татьяна продолжала гладить голую попку дочери, пока та стояла на четвереньках с тряпкой в руках. Голос мамы стал ещё ниже, почти заговорщический:

— А помнишь дочку директора папиного? Ну, эту Кристину, девятнадцать лет, длинные ноги, спортивная такая. В прошлом году на маевке её отец, наш директор, вообще расстарался. Когда все уже хорошо выпили, он начал хвастаться: «Вот какая у меня дочь выросла!» Прямо при всех взял и сам стянул с неё шортики. А под ними — тоненькие прозрачные белые трусики. Совсем прозрачные. Писюшка полностью видна была, губки, волосики, всё. Она стояла посреди поляны, красная, но не сопротивлялась. Все мужики вокруг просто замерли и пялились.

Аня замерла с тряпкой в руке, тяжело дыша. Её собственная гладкая щёлка слегка сжалась от услышанного.

— И она… так всю маевку и провела? Без шортиков? — тихо спросила она, голос дрожал.

Татьяна усмехнулась и шлёпнула дочь по попке, заставив половинки разойтись ещё шире.

— Нет, солнышко, дальше было круче. Когда все уже сильно напились, кто-то из друзей директора подошёл и просто сорвал с неё и эти трусики. Р-раз — и она осталась совсем голой снизу. Кристина уже была под кайфом — то ли от вина, то ли от чего-то ещё — и только громко смеялась. Ноги не сводила, наоборот, чуть раздвинула. И её пустили по рукам… не в смысле трахать, нет. Просто сажали на колени, раздвигали ножки и по очереди лизали писюшку. Минут по пять-десять каждый. Она стонала, хихикала, держала парней за волосы. Директор сидел рядом, улыбался и говорил: «Пусть девочка расслабится, она у меня хорошая».

Аня представила себя на месте Кристины.

Вот она стоит у костра в одной майке, как сейчас. Папа или кто-то из его друзей стягивает с неё последние трусики. Все смотрят на её гладкую розовую письку. Потом её сажают на чьё-то колено, широко разводят бёдра… и горячий язык касается её клитора, потом проникает глубже. Ещё один мужчина ждёт своей очереди, третий гладит её по попке. А она только смеётся и стонет, чувствуя, как все на неё смотрят…

От этой картинки у Ани между ног стало горячо и мокро. Она невольно качнула попкой, и её гладкая щёлка снова открылась папиному взгляду.

— Мам… — прошептала она хрипло, — а если… если со мной завтра так же будет?

Татьяна наклонилась ближе, провела пальцем по влажной щёлке дочери и тихо ответила:

— Может быть, солнышко. Поэтому ты сегодня и ходишь с голой писюшкой. Чтобы привыкнуть к взглядам. Чтобы завтра, когда все будут смотреть и хотеть тебя, ты не убежала, а раздвинула ножки и улыбнулась. Как взрослая девочка.

Сергей на диване уже полностью достал член и медленно дрочил, не отрывая глаз от блестящей, текущей киски своей дочери. Ожог он забыл окончательно.

Аня тяжело дышала, продолжая мыть пол, но теперь уже медленно, специально сильнее выгибая спину и раздвигая попку. Стыд смешивался с жарким, запретным возбуждением.

Татьяна провела ладонью по гладкой, блестящей попке дочери и продолжила тихим, тёплым голосом, пока Аня стояла на четвереньках с тряпкой в руке:

— Поэтому я и побрила тебе писюшку так тщательно, солнышко. Чтобы никто не плевался, не морщился и не говорил «фу». Чтобы все, кто посмотрит завтра, увидели только красивую, розовую, гладенькую кисоньку. Нежную, как у взрослой девочки, которая хочет понравиться. Чтобы осталось только приятное впечатление… и желание вернуться к ней ещё раз.

Аня тяжело дышала, её круглая попка слегка дрожала. Мама наклонилась ближе и добавила почти шёпотом:

— А я сама себе завтра с утра пару клизм поставлю. Хороших, глубоких. Чтобы мой задний двор был идеально чистым и гостеприимным для директора. Папа сказал, что если директор хорошо проведёт время, то премия будет очень жирная. Поэтому я сниму трусики, когда он намекнёт, и позволю ему всё, что захочет. И спереди, и сзади. Ради семьи.

Сергей на диване громко сглотнул, рука его двигалась быстрее по твёрдому члену.

Аня представила это: мама стоит раком у костра, раздвинув ноги, а директор папы входит в неё сзади… И одновременно она сама, Аня, с голой гладкой писькой, сидит у кого-то на коленях…

— Мам… — прошептала она дрожащим голосом, — а я… я тоже должна буду… чтобы папе премию дали?

Татьяна улыбнулась, шлёпнула дочь по попке так, что половинки звонко разошлись, и маленький розовый анус снова мелькнул перед глазами отца.

— Не обязана. Но если захочешь помочь семье — никто тебя не осудит. Директор любит молоденьких. А у тебя теперь такая аккуратная, гладкая писюшка… Он точно заметит. И папа получит не просто премию, а повышение.

Аня низко опустила голову, продолжая тереть пол. Майка полностью задралась, голая попка стояла высоко, щёлка была мокрой не только от крема. Стыд, возбуждение и странное новое чувство ответственности смешались в ней в тугой комок.

— Я… я подумаю, мам… — тихо ответила она, сильнее выгибая спину и раздвигая колени, чтобы папе было ещё лучше видно. Все ради папы.

Сергей уже тяжело дышал, глядя на полностью открытую, текущую письку и анус своей дочери. Ожог на руке вообще перестал существовать.

Татьяна ласково погладила Аню по пояснице:

— Вот и умница. Продолжай мыть. Пусть крем впитывается, а ты привыкаешь, что твоя попка и писюшка теперь — общее достояние на маевке.