Лиля долго смотрела на него, её карие глаза были непостижимо глубоки. В них плавала смесь усталости, удовлетворения и какой, то новой, острой мысли.

— «Уместным», — повторила она его слово тихо, задумчиво. Она наклонилась, подняла с пола свой шёлковый халат и накинула его, на этот раз завязав пояс. Этот простой жест вдруг снова отдалил её, вернул какую-то границу. — Интересный выбор слова. После того, как мы смыли с меня «историю»... после того, как ты мыл меня внутри... после всего этого нежного исследования... уместным оказалось слово «шлюха».

Она повернулась к раковине, начала спокойно мыть тарелки, как будто ничего не произошло. Но её спина была напряжена, плечи чуть подняты.

Степа почувствовал ледяную пустоту там, где секунду назад было жаркое единство. Он подошёл к ней, но не прикоснулся.

— Лиля, я...

— Нет, — перебила она, не оборачиваясь, голос ровный. — Не извиняйся снова. Ты имел право. Я дала его. Ты им воспользовался. Всё правильно. — Она поставила чистую тарелку на сушилку. — Просто... это показало кое-что. Мне. И, думаю, тебе тоже.

— Что показало? — его голос сорвался. Он ненавидел этот тон, эту холодность.

Она вытерла руки полотенцем, медленно обернулась к нему, облокотившись о столешницу. — Что ты, в глубине души, всё ещё видишь двух женщин. Ту, что была тогда, пьяная, принимающая всех подряд. И ту, что здесь сейчас, которая отдаётся только тебе. И для первой слово «шлюха»... может, и подходит. А для второй... — она пожала плечами. — Для второй, наверное, нет. И тебе пришлось выбирать, к кому из них обращаться в тот момент. Ты выбрал первую. Потому что она безопаснее? Потому что с ней не возникает этого... стыда за нежность?

Он замер, поражённый точностью её удара. Она видела насквозь.

— Я не... я не думал так глубоко, — пробормотал он.

— А надо, — резко сказала она. Её глаза вспыхнули. — Надо думать. Потому что мы играем с огнём, Степа. Не с водой из душа, а с настоящим, испепеляющим огнём. И если ты будешь просто кидать в него слова, не думая... мы оба сгорим. И не красиво, а грязно и больно.

Она оттолкнулась от столешницы и прошла мимо него в гостиную. Он последовал, чувствуя себя ребёнком, которого отчитали. Но его возбуждение, странным образом, никуда не делось. Оно тлело под слоем этой новой, неприятной напряжённости.

Гостиная была просторной, светлой. Большой диван, книжные полки, камин. На каминной полке стояли фотографии. В том числе — их семейная фотография, сделанная несколько лет назад: он, подросток, стоит между отцом и матерью, все улыбаются.

Лиля села на диван, поджав под себя ноги, и смотрела на ту фотографию. Она не стала её переворачивать или убирать.

— Подойди, сядь, — сказала она без прежней мягкости. Это был приказ.

Он сел рядом, но не близко. Она смотрела на фотографию, а он смотрел на её профиль, на линию губ, на складку у глаза.

— Ты боишься нежности со мной, — констатировала она наконец, поворачивая к нему голову. — Потому что нежность — это для матери и сына. А грубость, грязные слова — это для тех двоих, что были в общаге. Для мужчины и шлюхи. Так?

— Может быть, — честно ответил он. — Нежность... она пугает. Она делает это всё слишком реальным. Слишком... близким к любви. А это уже... свыше наших сил.

Она медленно кивнула. — Понимаю. Я тоже боюсь. — Она протянула руку и неожиданно положила её ему на колено. Не выше. Просто на колено. Это прикосновение было на удивление целомудренным. — Но если мы будем играть только в грубость и грязь... мы застрянем в той самой общаге. Навсегда. И это тоже станет клеткой.

Её пальцы слегка сжали его колено. — Я не хочу быть для тебя только шлюхой, Степа. Даже в этот «день без стыда». Я хочу быть... Лилей. Со всеми своими частями — и с той, пьяной и доступной, и с этой, которая моет посуду после секса на кухне. Со всеми синяками, внешними и внутренними. Ты сможешь принять это? Не выбирать одну из них, а принять обе? И называть меня соответственно... не обидным словом, просто... соответственно моменту?

Он посмотрел на её руку на своём колене, потом поднял взгляд на её лицо. Он видел там уязвимость, которую она редко показывала даже сейчас. Он накрыл её руку своей.

— Я постараюсь, — сказал он. — Но... ты должна помогать. Если я сорвусь... как сегодня...

— Если ты сорвёшься, я не буду бить тебя по лицу, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. — Я, может быть, просто встану и уйду в другую комнату. Или заговорю о чём-.то скучном, пока твоё возбуждение не спадёт. Мы должны учиться. Оба.

Она помолчала, её пальцы переплелись с его. — А сейчас... сейчас момент какой? После этой... маленькой бури. После того, как ты назвал меня шлюхой, а я прочла тебе лекцию.

Он задумался. Потом поднял их сплетённые руки и поцеловал её костяшки. — Сейчас момент... примирения. Исследования. Без спешки. Я хочу... просто быть с тобой. Не доминировать, не унижать. Просто быть. Если ты позволишь.

Её лицо смягчилось. Настоящая, тихая улыбка тронула её губы. — Позволю. — Она потянула его за руку. — Ложись. Головой ко мне.

Он лёг на диван, положив голову ей на колени. Она начала медленно, почти рассеянно, перебирать его волосы пальцами. Он закрыл глаза. Это было невыносимо интимно. Более интимно, чем всё, что они делали до этого. Он чувствовал тепло её бёдер через тонкую ткань халата, лёгкость её прикосновений.

— Расскажи мне что-нибудь, — прошептала она. — Что-нибудь, о чём ты никогда не рассказывал мне как сын. Что-нибудь... своё.

Он долго молчал, собираясь с мыслями, погружённый в её ласку.

— Я в тот день... в день рождения... я специально не поехал домой, — начал он тихо. — Не потому, что хотел гулять с друзьями. А потому, что боялся увидеть тебя.

Её пальцы замерли на секунду. — Боялся? Почему?

— Потому что... в последний раз, когда я был дома, ты носила то синее платье. И когда ты наклонялась, чтобы что-то поднять... я увидел... и не смог отвести глаз. И мне стало так стыдно, что я чуть не выбежал из комнаты. И я решил, что на день рождения лучше держаться подальше. Чтобы... чтобы не думать об этом. Чтобы эти мысли не испортили всё.

Он открыл глаза и увидел, что она смотрит на него сверху вниз, её выражение было нежным и печальным.

— А я приехала и всё испортила по-своему, — прошептала она.

— Нет, — покачал головой он. — Ты... сделала эти мысли реальностью. Самую кошмарную и самую фантастическую их версию.

Она снова начала гладить его по волосам. — А что ты чувствовал, когда открыл дверь и увидел меня? В том платье?

— Я обалдел. Потому что ты была ещё красивее, чем в моих... мыслях. И я тут же понял, что сегодня будет ад. Потому что я был пьян, а ты... ты была такой. И все мои друзья были вокруг.

— А когда они начали за мной ухаживать... флиртовать... тебе было неприятно?

— Да. И... приятно. Потому что я видел, как они смотрят на тебя. И в их взглядах было то же самое, что было во мне. И это как будто... оправдывало меня. Делало моё влечение к тебе не таким уж извращённым. Раз они тоже видят в тебе женщину.

Она глубоко вздохнула. — Бедный мой мальчик. Запутался в своих же чувствах.

— Я не мальчик, — автоматически поправил он, но без злости.

— Нет, — согласилась она. — В тот момент, когда ты вошёл в меня в общаге... мальчик во тебе умер. Остался мужчина. Со всеми его проблемами.

Они помолчали. Его член, который начал было успокаиваться от этой нежности, снова дал о себе знать, просто от её близости, от её голоса, от признаний, которые текли между ними.

Она почувствовала это своим бедром и тихо засмеялась. — Неутомимый. Совсем.

— Это ты виновата, — пробормотал он, не открывая глаз. — Ты слишком... тебе невозможно сопротивляться, но и не то чтоб я сильно хотел.

— «Всё» — это хорошее слово, — сказала она. Её рука соскользнула с его волос на лоб, потом на щёку. — Оно включает в себя и мать, и женщину, и ту, другую. Я принимаю это слово.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Поцелуй был тёплым, сухим, материнским и в то же время — нет. — А теперь встань. Мой мужчина. У меня для тебя есть идея.

Идея была проста. Слишком проста. И от этого — невероятно опасной.

Она встала с дивана, и её шёлковый халат снова развязался, открывая взгляду стройные ноги, тонкую талию, следы его рук и зубов на коже. Она не стала его поправлять.

— Подожди здесь, — сказала она, и её голос приобрёл лёгкую, почти игривую нотку, которая контрастировала с недавней серьёзностью. Она вышла из гостиной и скрылась в спальне.

Степа остался сидеть, прислушиваясь к звукам в доме. Шорох ткани, лёгкий стук шкафа. Его возбуждение никуда не делось, оно пульсировало внутри низким, настойчивым гулом. Что она задумала? Какой ещё поворот может быть в этом и без того немыслимом дне?

Через пару минут она вернулась. И он замер.

На ней было то самое чёрное платье. Длинное, обтягивающее, на тонких бретельках. То самое, в котором она приехала тогда в общагу. Оно выглядело почти так же, только теперь на нём не было видно пятен — она, должно быть, его постирала. Но оно сидело на ней так же безупречно, подчёркивая каждую линию её тела, каждую изгиб, которую он теперь знал на ощупь.

Она остановилась посреди гостиной и медленно повернулась, демонстрируя себя. Её волосы были слегка влажными после душа, лицо без макияжа — но платье делало своё дело. Оно превращало её из Лили, его матери, с которой он только что делился сокровенным, обратно в ту роковую женщину, которая вошла в комнату общежития и перевернула его мир.

— Ну? — спросила она, и в её голосе снова появился тот самый вызов, та самая тень пьяной, дерзкой уверенности, которая сводила с ума его друзей. — Узнаёшь?

Он не мог вымолвить ни слова. Он мог только кивнуть, его глотка пересохла. Это был не просто костюм. Это было перевоплощение. Маскарад, устроенный специально для него.

— В тот вечер, — начала она, медленно приближаясь, её каблуки тихо стучали по ламинату, — я надела это платье не просто так. Я знала, что еду к тебе. Знала, что будут твои друзья. Молодые парни. — Она остановилась в паре шагов от него. — Я хотела выглядеть... не как мама. Не как жена твоего отца. Я хотела выглядеть желанной. И я добилась своего, да?

— Да, — выдавил он.

— Они смотрели на меня так, будто я сошла со страниц их фантазий. И я это видела. И мне... нравилось. Было страшно, но нравилось. А ты? Ты смотрел на меня так же?

Он сглотнул. — Да. Я смотрел и ненавидел себя за этот взгляд.

— А сейчас? — она сделала ещё шаг. Теперь он чувствовал запах платья — свежий, с оттенком моющего средства, но под ним угадывался её собственный, тёплый аромат. — Сейчас ты смотришь на меня так же?

Он поднял глаза и встретился с её взглядом. В нём не было ни вызова, ни игривости. Была только холодная, ясная решимость. Она хотела, чтобы он признался. Признался в самой глубине.

— Да, — сказал он тихо, но чётко. — Ещё сильнее. Потому что сейчас я знаю, что под этим платьем. Я знаю каждую родинку, каждый синяк. Я знаю, как ты пахнешь, когда возбуждена. Как звучит твой голос, когда ты кончаешь. И это знание... оно делает тебя в тысячу раз желаннее.

Уголки её губ дрогнули. Она протянула руку и провела пальцами по его щеке, по тому месту, где шлепнула его час назад.

— Хороший ответ, — прошептала она. — А теперь встань.

Он встал. Его обнажённое тело контрастировало с её элегантным, закрытым платьем. Она обошла его кругом, оценивающе, как покупатель осматривает товар. Её пальцы скользнули по его плечам, спине, ягодицам.

— Ты красивый, — констатировала она без тени смущения. — Мужчина. Не мальчик. Я вижу это сейчас особенно ясно. — Она остановилась перед ним. — И я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо сейчас. В этом платье. Но не как тогда. Не пьяную, не в спешке, не при посторонних. А трезвую, полностью осознающую. И чтобы это было не на скорую руку. Чтобы это было... как должно было быть тогда, если бы мы были одни.

Он понял. Она хотела переписать память. Не смыть её, как в душе, а перезаписать поверх. Чтобы чёрное платье ассоциировалось не с грязным сексом в общаге, а с этим моментом — осознанным, медленным, только их.

— Как? — спросил он, его голос был хриплым от желания.

— Как захочешь, — сказала она. — Но платье не снимать. Только... приподнять. Или расстегнуть. Я сама его надела для этого.

Он кивнул. Его руки дрожали, когда он взял её за талию и притянул к себе. Их губы встретились в поцелуе — долгом, глубоком, исследующем. Он почувствовал вкус чая и её, только её. Его руки скользнули по её спине, нащупали молнию. Медленно, не отпуская её губ, он расстегнул её. Замок разошёлся с тихим шелестом, и платье ослабло на её теле.

Он отступил на шаг, чтобы посмотреть. Платье всё ещё держалось на плечах, но теперь оно было расстёгнуто до самой поясницы, открывая взгляду её спину, тонкую, бледную, с тенью позвоночника. Он взял её за руку и направил к большому мягкому ковру перед камином.

— Ложись, — сказал он мягко.

Она послушалась, опустилась на ковёр, и платье распахнулось вокруг неё, как тёмный цветок. Она лежала на спине, смотря на него снизу вверх, её волосы растрепались, а в глазах горел тот самый огонь, который он видел тогда, в пьяном полумраке.

Он опустился на колени между её ног. Его руки легли на её бёдра поверх тонкой ткани платья. Он наклонился и начал целовать её живот через материал, чувствуя, как под тканью напрягаются её мышцы. Потом его губы двинулись выше, к груди, и он взял сосок в рот прямо через платье, смочив ткань слюной. Она застонала, её руки вцепились в волосы на его затылке.

— Лиля, — прошептал он, отрываясь. — Скажи мне... когда ты стояла тогда, и все смотрели на тебя... о чём ты думала? В самый первый момент, когда Сергей подошёл к тебе?

Она закрыла глаза, её лицо исказилось от усилия вспомнить. — Я думала... «Боже, что я делаю». А потом... «Но он такой молодой. И он хочет меня». А потом... я перестала думать. Просто чувствовала.

— А что ты чувствовала, когда он прикоснулся к тебе впервые? — Его руки медленно задрали подол платья, обнажая её бёдра, чулки, тёмное пятно влаги на белье.

— Страх. Волнение. И... облегчение. Потому что это наконец случилось. Потому что я переступила черту. И обратного пути уже не было.

Он стянул с неё последнюю преграду — крошечные кружевные трусики (почему она надела именно их?) — и отбросил их в сторону. Теперь она лежала перед ним в расстёгнутом чёрном платье, с полностью открытыми ногами. Совершенная, доступная, его.

Он не стал сразу входить. Он опустился лицом между её ног и начал ласкать её языком, медленно, тщательно, как будто изучая каждую складочку заново. На языке смешились вкус её сока и его семени с прошлого раза. Она выгнулась, её стоны стали громче, отчаяннее.

— Степа... пожалуйста... — взмолилась она, её пальцы впились в ковёр.

— Пожалуйста, что? — спросил он, подняв голову. Его подбородок блестел от её влаги.

— Пожалуйста, войди в меня. Сейчас. Медленно. Чтобы я чувствовала каждый миллиметр.

Он удовлетворил её просьбу. Поднявшись на коленях, он направил свой член к её влажному, гостеприимному входу и начал входить, миллиметр за миллиметром, не отрывая от неё взгляда. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, её губы были приоткрыты, дыхание сбилось.

Когда он был полностью внутри, они оба замерли, соединённые не только физически. Он видел в её глазах отражение камина, своего собственного лица и что-то ещё — признание, принятие, может даже любви, но в такой извращённой форме, что это слово даже думать было страшно.

— Теперь... — выдохнула она. — Теперь двигайся. Как будто это первый раз. Как будто до тебя никто никогда не делал этого со мной.

Он начал двигаться. Медленно, как и просила, позволяя ей чувствовать каждое движение, каждое трение. Платье шуршало под ними, её чулки скользили по его бёдрам. Это было не похоже ни на что прежде — ни на пьяную спешку в общаге, ни на отчаянный секс на кухне. Это было ритуальное, почти священное соединение.

Она обняла его за шею, притянула к себе для поцелуя. Их губы встретились, языки сплелись. Она шептала ему что-то на языке между поцелуями — не слова, а просто звуки, стоны, его имя.

Он ускорился, не нарушая ритма, но делая толчки глубже, сильнее. Она отозвалась, поднимая бёдра навстречу, её ноги обвились вокруг его поясницы, каблуки впились ему в спину.

— Я кончаю... — простонала она, и её тело начало содрогаться в знакомых ему спазмах.

Он позволил себе опуститься следом, с тихим, сдавленным криком, вливая в неё свою сущность, смешивая её с тем, что уже было, создавая новую, общую историю.

Они лежали так ещё несколько минут, тяжело дыша, не разъединяясь. Платье под ней было смято, насквозь промокло от пота. Он наконец осторожно вышел из неё и рухнул рядом, на спину.

Первой заговорила она, её голос был хриплым, но спокойным.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что? — он повернул голову к ней.

— За то, что не сорвал с меня платье до конца. Оно... теперь будет пахнуть тобой. Только тобой. И я смогу его надеть когда-нибудь... и вспомнить этот момент. А не тот.

Он кивнул, понимая. Потом поднялся на локоть и посмотрел на неё. На её разметанные волосы, на разгорячённое лицо, на чёрное платье, скомканное вокруг талии.

— Лиля, — сказал он. — А что будет завтра?

Она медленно закрыла глаза.

— Завтра, — сказала она, не открывая их, — я надену другое платье. И буду пить чай в этой гостиной. И ждать твоего отца. А ты уедешь обратно в общагу. И мы будем звонить друг другу раз в неделю, как обычно. И говорить о погоде, об учёбе, о том, как дела у папы.

Она открыла глаза и посмотрела на него. В них была бесконечная печаль и принятие.

— А это... — она махнула рукой, указывая на них самих, на смятый ковёр, — это останется здесь. В этом дне. В этой комнате. Как шкатулка с ядом и мёдом, которую мы больше никогда не откроем. Договорились?

Он хотел сказать «нет». Хотел сказать, что не сможет. Что будет думать об этом каждый день, каждую ночь. Но он видел в её глазах ту же самую боль, ту же невозможность другого исхода.

— Договорились, — прошептал он.

Она потянулась и погладила его по щеке.

— Тогда давай ещё раз, — сказала она неожиданно, и в её голосе снова прозвучала та самая, опасная нота. — Пока день не закончился. Пока мы ещё можем. Чтобы хватило воспоминаний на всю оставшуюся жизнь.

— Я немного устал Лиль. Смущенно прошептал Степан, но все равно потянулся к ней, зная, что она права. Зная, что эти часы — всё, что у них есть. И они должны выпить эту чашу до дна, чтобы потом, в долгие годы разлуки, отравы в ней было чуть меньше, а мёда — чуть больше.

— Но это не значит что я не хочу продолжать расширять границы нашего общего разврата, — добавил он, перекатывая ее сосок между между подушечками большого и указательного пальцев.