Глава 7. Стихи и грехи

После завтрака я уединился в своей мансарде. Солнечный свет, проникающий сквозь пыльное окно, и тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух, навевали нужное настроение. Я взял перо и, преодолевая смущение и восторг, стал набрасывать строки, которые должен был представить Зинаиде. Получилось следующее:

Я помню тёмные аллеи,

Беседку, пьесу по ролям

Впервые поклонялся Вам,

Наивно, робко, не умело.

Я голову свою склонял,

Как Вы тогда мне повелели,

И ножку целовал несмело.

Вы сделали рабом меня.

Да, я Ваш раб теперь отныне

Покорный, преданный и верный.

Благословенно Ваше имя,

И благодарен я безмерно

За то что вновь целую ноги.

Царице девственной и строгой.

Я переписал стихи начисто и с трепетом ждал вечера. Зинаида пришла сама, как и обещала, после полудня. Она уселась на широкий подоконник моей комнаты, поджав под себя ноги, и смотрела на меня ожидающе.

— Ну? Готово?

Я опустился перед ней на одно колено, как средневековый трубадур, и, краснея и запинаясь, продекламировал свои вирши. Когда я закончил, в комнате повисла тишина.

— Ах, Алёша... — наконец проговорила она, и в её голосе прозвучала редкая, почти нежная задумчивость. — Это... это по-настоящему хорошо. Искренне. Особенно последние строки: «Царица девственная, строгая...» Мне нравится. Ты молодец.

Облегчение и гордость хлынули на меня волной.

— Ну, так что же ты медлишь? — её тон вновь стал повелительным, но теперь с оттенком игривости. — Если уж написал «и вновь к ногам... падаю», так исполняй. Целуй свою царицу.

Она сбросила с ног легкие шелковые туфельки, и они с мягким стуком упали на пол. Её босые ноги, с высоким подъемом и длинными пальцами, замерли передо мной. Я припал к ним, и первый поцелуй был полон благодарности за её похвалу. Пока мои губы нежно исследовали линию подъема, каждый пальчик, Зинаида, глядя куда-то в пространство за окном, начала откровенничать, словно размышляя вслух.

— Я хочу, чтобы мужчины были у моих ног всегда. Не в переносном, а в самом буквальном смысле. В этом я целиком и полностью беру пример с мамы. — Она сделала паузу, давая мне представить. — Я почти уверена, что все офицеры папиного полка, от юного корнета до седовласого майора, целовали ей ноги. Если не все, то большинство. Это не сплетни, это... атмосфера. Они влюблены в неё, как мальчишки, и это их единственный способ выразить обожание. Она позволяет это — великодушно, снисходительно, как богиня, принимающая жертвы. Но больше никаких вольностей. Мама отцу не изменяет.

(Я подумал в этот момент, что Машенька, судя по её рассказам, осведомлена о делах матери куда более предметно).

— Я имею в виду чистоту поклонения, духовную близость, — словно уловив ход моих мыслей, поправилась Зинаида. — Физически мама, безусловно, верна отцу. Хотя... — она чуть замялась, — я сильно подозреваю, что у неё случались мимолётные, платонические интрижки. Например, когда она ездила на воды или в Петербург. Но это пустяки, дань вниманию. Главное — её статус, её неприкосновенность. И отец это понимает. Он её боготворит. Ты даже представить не можешь, как это выглядит, когда он возвращается после долгих манёвров...

Она замолчала, давая картине возникнуть в моём воображении.

— Представь: парадный подъезд, шум подъехавшего экипажа, лай собак. Отец, запыленный, в мундире, с саблей. Он входит в холл, где его встречает мама — невозмутимая, прекрасная, в одном из своих изящных туалетов. И первое, что он делает, на виду у адъютантов, денщиков, домочадцев... он не бросается её обнимать. Нет. Он снимает фуражку, делает несколько шагов и, не говоря ни слова, опускается на одно колено. Берёт её руку, целует. А потом... встаёт на оба колена наклоняется ещё ниже и губами касается носка её туфельки. Каждой. Это ритуал. Это его клятва верности, его признание её главенства. И только после этого он встаёт, и они обнимаются. И все вокруг — и офицеры, и слуги — видят это и понимают, кто здесь настоящий полковник. По-моему, это идеально романтично и правильно.

Я слушал, завороженный, и в моём сердце что-то щёлкнуло. Это был идеал, к которому можно было стремиться.

— Я во всём беру с них пример, — продолжала Зинаида, и её голос стал твёрже. — Как ты думаешь, почему я тебя высекла? Не только из ревности. А потому, что так поступает моя мама с отцом. У них в семье так заведено: если муж провинился — жена его сечёт. Если в чём-то не права жена... наказывают опять же мужа, как главу семьи, за то, что допустил ошибку или огорчил её. Мы с Машей сами, конечно, таких экзекуций не видели, это происходит наедине. Но мы знаем. И я считаю, что это идеальная форма семейных отношений. Дисциплинирует, очищает, напоминает о субординации. Когда я выйду замуж, у нас с моим будущим супругом будет точно так же. Это и есть гармония, где женщина — вдохновляющее начало, а мужчина — её защитник и... покорный слуга.

«Ах, милая, строгая кузина, — подумал я с внезапной, острой нежностью и тоской. — Жалко, что мне не суждено быть твоим мужем. Ни твоим, ни Машенькиным. Браки между столь близкими родственниками запрещены законом и церковью. А я так люблю вас обеих, разрываюсь между вами, и никак не могу понять, чьи ноги целовать слаще, чьи приказы исполнять отраднее...»

— А ещё, — голос Зинаиды стал тише, заговорщицким, — я твёрдо решила: моя «царственная девственность», как ты её назвал, не достанется мужу. Нет. Я не дам ему права гордиться тем, что он у меня первый. Это будет слишком большая власть над ним впоследствии... или, наоборот, слишком сильная его власть надо мной. Я расстанусь со своим девичеством до свадьбы. С кем-нибудь достойным, конечно. Это будет мой сознательный выбор, мой шаг к свободе.

«Вот они, плоды новой эпохи, эмансипации, — пронеслось у меня в голове. — Нашим родителям, нашим дедам и в страшном сне не могло прийти в голову такое. А теперь юные барышни, воспитанные на романах и вольных идеях, рассуждают об этом с такой же легкостью, как о новом покрое платья». И, как ни странно, мысль эта не возмутила меня. Наоборот, она показалась логичной, смелой, соответствующей тому новому миру, что открывался мне в этом имении.

— Что ты думаешь об этом? — резко спросила Зинаида, будто пробуждая меня от грёз. — Ну, что молчишь? Ты мой раб, ты должен высказаться!

— Я... я думаю, ты права, — искренне выпалил я. — Это делает женщину... более загадочной, более сильной. Мужчине не на чем будет строить своё глупое превосходство.

Внутри меня тут же созрела параллельная мысль: «И моя будущая жена... если она у меня будет... тоже не должна быть девственницей. Она должна прийти ко мне уже знающей, уже испытанной другими, чтобы я мог любить её не за ложную «непорочность», а за её настоящую, сложную, властную сущность».

— Смотри! — внезапно скомандовала Зинаида, и в её движении была та же решимость, что и у Маши, но без её игривого кокетства. Она решительно подобрала складки своего платья, обнажив не только ноги, но и нижнюю часть живота, прикрытую лишь тонким батистом панталон.

Сердце моё замерло, потом забилось с бешеной силой. Я, всё ещё стоя на коленях, застыл, не смея дышать. Я видел изгиб её бёдер, линию, уводящую в тайну. Это была девственность, о которой она только что говорила, — не абстрактное понятие, а физическая, зримая реальность, охраняемая тончайшей тканью. Я смотрел на это с благоговением, со страхом, с невыразимым трепетом, как язычник на запретную святыню. Мне хотелось припасть и туда, повторить путь поручика Полянского, но страх и пиетет были сильнее.

Однако Зинаида не дала мне даже этого намёка. Так же резко, как и открылась, она одёрнула платье и легонько, но решительно оттолкнула моё лицо подошвой ноги.

— Нет. Всё, хватит. Мы и так уже согрешили — позволили себе этот взгляд. Этого достаточно. Никакого удовольствия, никакой страсти быть не должно. Ты мне не любовник. Ты — мой раб. Твоя задача — поклоняться, а не обладать. Так будет правильно. Только так.

И я, смирившись и одновременно возносясь в своем смирении, поклонился, коснувшись лбом пола у её ног. Как раб. Как верный пёс, получивший милость — увидеть тайну, но не коснуться её.

Зинаида спрыгнула с подоконника. Она поправила платье, и на её лице я увидел странную смесь удовлетворения, задумчивости и легкой... растерянности? Словно она сама была слегка ошарашена той гранью, которую мы только что пересекли.

— До завтра, — бросила она уже на ходу и вышла, оставив меня на коленях в центре комнаты, с бушующими в голове образами: коленопреклонённый полковник, целующий туфли жены... строгая красавица с розгой... и два облика девственности — один, дразнящий и доступный для взгляда, другой — священный и неприкосновенный. Я был запутан в этих сетях по уши, и мне не хотелось из них выбираться.