Потом был её рот, глубоко, до рвоты, и вкус его спермы, заполнившей всю носоглотку, были слёзы боли, унижения и. .. освобождения.

Он хлестал её по щекам и говорил:

– Perra... Pindonga... Mierda...[1]

А она в ответ кричала, теряя себя, превращаясь в другую и вовсе уже не Татьяну:

– Я блядь, я шлюха, еби, еби меня, твою ебаную пизду!

Потом она вылизывала его анус, входила в него языком. А он, смочив ее соками, растянув пальцами, входил в её анальную дырочку – больно, ужасно, но уже не было ничего, что её сдержало бы на границе «можно – нельзя», «хочу – должно». Скажи он сейчас – выйти на улицу голой и отдаться первому попавшемуся мужчине – сделала бы, не задумываясь ни на миг... И она уже плохо помнила и понимала – что было потом. Хуан слово вырвал её существо из оболочки и заставил жить другой жизнью, проживать нечто дотоле ей неизвестное и неизведанное.

Она перестала быть собой.

Под утро он надел ей на шею свой пояс, сказал, что она теперь его вещь, его собственность, рабыня и велел спать на полу, подле его постели, постелив некое подобие ложа, которое больше напоминало собачью подстилку. Разрешил прикрыться тонким покрывалом.

Таня долго лежала, приходя в себя. Сна не было.

«Что это было?» Она не находила ответа. «На что это похоже?» На алкоголь, наркотики, на любовь? И да, и нет. Но ещё на что-то, что не удавалось уловить... Произошедшее пугало и в то же время радовало Таню. Она вдруг поняла: депрессии не было! В эти минуты, часы она жила, жила!

Мысли путались, ремень и саднившее во многих местах её тело – грудь, промежность, анус, лицо – горели, напоминали о том, что с ними было.

А рядом мерно дышал Хуан. Или действительно Дон Хуан?

Она уловила внутри себя забытое желание – писать. Едва заметное на фоне других чувств и мыслей, оно, желание, как робкий росток лишь обозначилось несмелым всходом, одним лепестком из-под прелой листвы. «Завтра я открою ноутбук. Я сделаю это...»

Лишь под утро, с рассветом она с улыбкой на губах забылась глубоким сном. Впервые за многие недели она улыбалась во сне.

Татьяна с трудом проснулась через пару часов от холода и от того, что её дергали за ошейник.

– Снять или оставить? – спросил Хуан.

Он смотрел на неё, едва приходящую в себя, глазами того привлекательного и волнующего чувства мужчины, каким Таня увидела его впервые в Олимпосе. Как давно это было! И, кажется, не с нею. Она улыбалась, вглядывалась в его глаза. ..

– Снять.

Он отстегнул ремень, наклонился и нежно поцеловал Таню в лоб, потом в глаза. Сказал:

– Теперь уходи! Ahora vete!

Она не торопясь оделась, слегка привела себя в порядок и ушла. Не прощаясь.

Придя к себе в номер, услышала, как телефон сообщил о новом сообщении:

«Я улетаю. Благодарю тебя, донна Татиана. Оставим все, как есть. Дон Хуан». Короткая волна сожаления и жалости к себе, брошенной собачонке, которую приютили и тут же выбросили снова на улицу, пронзила её, но тут же ушла. Слишком короткой была связь, чтобы Хуан пророс в ней глубоко. Но то, что осталось после него – это новое, неведомое ей ранее состояние, чего она раньше в себе не знала и – росток вернувшегося желания.

Таня с трепетом ждала встречи со своим компьютером, своим мучителем, божеством, диктатором и эндорфином.

***

Первое, что сделала Таня, войдя домой – Машка в школе, придёт позже – бросилась за комп. Пока он включался, разогревался, пока открыла файл (уже приходилось вспоминать – где, что лежит, пароли), она трепетала почти так же, как во время свидания с доном Хуаном. Трепет страха и желания.

«... Она слышала его дыхание, чувствовала как поднимается и опускается его грудь, как стучит его сердце, принимала его тепло, и его напряженную, упиравшуюся в неё плоть, и его руки на своей груди. Он несколько раз сжал её большие груди, которые ладно лежали в его цепких и жаждущих ладонях. Он сжал их несколько раз. Она вскрикнула:

– Мне больно, Сережа.

Но он, кажется, не обратил внимания на её слова и сжал её соски, отчего она только вскрикнула, но ничего не сказала.

Он целовал её шею, прикусывал мочки ушей и сжимал, сжимал соски, с ними груди целиком. Он слышал – она перестала роптать, а дыхание её сбивалось, вздохи стали короткими, всё более коротким, с каждым выдохом из неё выходил тихий стон. Резким движением он наклонил Милу к подоконнику, к тому, на который проливала яркий свет луна и рукой прижал её шею к холодному мрамору. Сергей представил, как распластались, расплющились её груди на подоконнике и от этой мысли его член набрал свою полную твердость свою полную твёрдость.

– Расставь ноги, – тихо и властно сказал он.

Она повиновалась.

– Возьми хуй в руку, и сама введи в себя, – приказал Сергей.

– Нет, я не могу, Сережа.

Он отвесил ей по ягодице резкий и звонкий удар. Мила ойкнула и неожиданно попыталась вырваться из его рук, но Сергей держал крепко.

– Ещё раз повторять не буду.

Прозвенел ещё один удар, на ягодице Милы проступила пятерня Сергея. И она покорилась. Он взял её руку, как ещё несколько минут назад их руки переплетались в нежности, так теперь он вёл её руку к члену, с тем, чтобы она сама его ввела в себя. Горячее, толстое и длинное вошло во влажное, тесное и глубокое».

И получилось дальше так, как произошло у неё с Доном Хуаном. Таня прикрыла глаза, вспоминая своё тело...

«Потом был её рот, глубоко, до рвоты, и вкус его спермы, заполнившей всю носоглотку, были слёзы боли, унижения и. .. освобождения.

Он хлестал её по щекам и говорил:

– Сука, блядь, пизда!

А она в ответ кричала:

– Я твоя блядь, я шлюха, еби, еби меня, твою ебаную пизду!

Потом она вылизывала его анус, входила в него языком. А он, смочив ее соками, растянув пальцами, входил в её анальную дырочку – больно, ужасно, но уже не было ничего, что её сдержало бы на границе «можно – нельзя», «хочу – должно». Скажи он сейчас – выйти на улицу голой и отдаться первому попавшемуся мужчине – сделала бы, не задумываясь ни на миг... И она уже плохо помнила и понимала – что было потом. Сергей слово вырвал её существо из оболочки и заставил жить другой жизнью, проживать нечто дотоле ей неизвестное и неизведанное.

Она перестала быть собой.

Под утро он надел ей на шею свой пояс, сказал, что она теперь его вещь, его собственность, рабыня и велел спать на полу, подле его постели, постелив некое подобие ложа, которое больше напоминало собачью подстилку. Разрешил прикрыться тонким покрывалом.

Мила и сама сейчас стала подстилкой для него...»

Таня не решилась перечитать – не важно. Важно – получилось, чувства сложились в слова, в предложения. Она снова почувствовала то волшебное состояние переноса, когда она оказалась в другом месте, в другом состоянии, она стала Милой в руках того самого Серёжи, и была Таней с Доном Хуаном. Пусть на несколько минут, но это получилось! В голове уже рождались варианты продолжения, вспыхивали образы, целые сцены, слова – так происходило рождение новых страниц, глав. Таня тихо, нерешительно радовалась – неужто вернулось?

[1] Сука... Шлюха... Блядь (исп.)