Утро пятницы выдалось хмурым и дождливым. Крупные капли барабанили по окнам особняка, сбегали ручейками по стёклам, и в доме царил тот особый, чуть сумрачный уют, который бывает только в непогоду. Оксана приехала на работу пораньше — ночью она опять плохо спала и решила, что лучше занять себя делом, чем ворочаться без толку.

Но дело было не только в бессоннице. Весь вечер, весь разговор с Никитой, а потом и с Максимом не выходили у неё из головы. Сын просил её уволиться, и хотя она твёрдо ответила ему, что это невозможно, его слова занозой засели в сердце. Он страдал. Каждый день на тренировках он терпел насмешки Кости, и теперь, когда выяснилось, что его мать работает в доме обидчика, унижение стало невыносимым. Оксана понимала: она не может просто сделать вид, что ничего не происходит. Она должна хотя бы попытаться защитить сына.

Весь вчерашний вечер она репетировала этот разговор. Представляла, как подойдёт к Косте, как спокойно и с достоинством объяснит ему, что Никита — чувствительный мальчик, что постоянные подколки ранят его. Она не будет просить, нет — просто донесёт до него свою позицию. Как мать — матери.

Но сейчас, стоя в коридоре второго этажа и сжимая в руках корзину с чистящими средствами, она чувствовала, как вся её решимость куда-то улетучивается. Вчерашние туфли мягко облегали ноги, напоминая о том, кто здесь хозяин. Оксана глубоко вздохнула и заставила себя идти.

Костю она нашла в библиотеке. Он сидел в глубоком кожаном кресле с книгой в руках — судя по обложке, что-то по учёбе. Услышав шаги, он поднял голову, и на его лице расцвела знакомая полуулыбка.

— Оксана? Вы сегодня рано.

— Константин Алексеевич, — она остановилась в дверях, чувствуя, как предательски начинают гореть щёки. — Можно с вами поговорить? Если вы не заняты.

— Для вас — всегда свободен, — он захлопнул книгу и жестом пригласил её войти. — Присаживайтесь.

Она прошла вглубь библиотеки и нерешительно опустилась в соседнее кресло, на самый краешек. Сердце колотилось где-то у горла, а все заготовленные слова вдруг куда-то исчезли. В голове воцарилась звенящая пустота.

— Я... — начала она и запнулась. — Я хотела поговорить о Никите.

Бровь Кости чуть приподнялась, но он ничего не сказал — ждал, глядя на неё с тем же ленивым любопытством, с каким смотрят на забавного зверька.

— Вы его капитан, — продолжила Оксана, и слова вдруг понеслись сами собой, сбивчиво и нервно. — Он вас уважает. Правда, уважает. Он мне часто о вас рассказывал — ещё до того, как я сюда устроилась. Говорил, что вы лучший нападающий, что вы прирождённый лидер...

— Правда? — усмехнулся Костя. — А мне казалось, он меня недолюбливает.

— Нет, что вы! — Оксана подалась вперёд, сцепив пальцы в замок. — Он... он просто... он чувствительный. Очень. Всегда таким был. Любое резкое слово принимает близко к сердцу. И когда вы над ним подтруниваете — при всех, на тренировках, — ему очень больно. Он не показывает, но я же мать, я вижу. Он приходит домой и... — она осеклась, понимая, что говорит слишком много.

Костя молчал, и от этого молчания ей становилось только хуже. Она чувствовала себя глупо, унизительно. Взрослая женщина, а мямлит, как школьница у доски.

— В общем, — она наконец подняла на него глаза, — я хотела попросить... если можно... будьте с ним помягче. Пожалуйста. Это не для меня — для него.

Повисла долгая, напряжённая пауза. Костя откинулся в кресле, сложил руки на груди и задумчиво посмотрел на неё. В его взгляде что-то менялось — ушла привычная насмешка, уступив место странной, почти искренней задумчивости.

— Знаете, Оксана, — наконец произнёс он, — я капитан. И лидерам иногда приходится быть жёсткими. Это спорт. Если я не буду требовать с команды, они расслабятся и продуют сезон. Но...

Он выдержал короткую паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Я понимаю, о чём вы просите. И я слышу вас. Вы — мать, и это достойно уважения. Ради вас я постараюсь быть помягче с Никитой. Обещаю.

Оксана выдохнула — оказывается, всё это время она почти не дышала.

— Правда? Спасибо, Константин Алексеевич. Я так благодарна...

— Подождите, — он подался вперёд, и его лицо оказалось ближе к ней, чем позволяли приличия. — Я рад, что вы обратились ко мне. Серьёзно.

Его рука легла на её колено. Ладонь была тёплой, даже горячей, и лежала на удивление спокойно — так, словно имела на это полное право. Оксана замерла. Все слова, все мысли разом испарились из головы, осталось только ощущение этой руки сквозь тонкую ткань форменного платья.

— Я хочу, чтобы вы знали: на меня можно положиться, — его голос стал ниже, вкрадчивее. — Я могу многое сделать. Для вас. Для вашей семьи. Если у вас есть потребность — любая потребность, — просто скажите мне. И я помогу.

Его пальцы начали медленное движение. Вверх — на пару сантиметров. Затем ещё чуть-чуть. Край юбки заскользил по колену, задираясь, открывая гладкую кожу. Оксана сидела, будто парализованная, глядя в его тёмные глаза и не в силах отвести взгляд.

— Константин Алексеевич... — выдохнула она, но он не остановился. Его пальцы поглаживали нежную кожу, поднимаясь всё выше, и в этом движении не было ни грубости, ни насилия — только спокойная, уверенная наглость человека, который знает: ему не откажут.

— Вы красивая женщина, Оксана, — проговорил он почти шёпотом. — Очень красивая. И я действительно рад, что вы у нас работаете. Искренне рад.

Его рука остановилась — где-то на середине бедра, не заходя дальше. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, а затем медленно убрал ладонь и поправил край её юбки, возвращая ткань на место, как будто ничего и не было.

— Договорились? — спросил он уже другим, деловым тоном. — С Никитой я разберусь. А вы, если что — знаете, куда идти.

Оксана не могла вымолвить ни слова. Она просто кивнула, поднялась на ватных ногах и, пробормотав что-то невнятное, вышла из библиотеки.

В коридоре она прижалась спиной к стене и зажмурилась. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове крутилась только одна мысль: «Он согласился. Он пообещал. Никите будет легче».

И тут же — вторая, от которой ей стало тошно: «А что теперь должна я?»

Прошло две недели. Август вступал в свои права — такой же жаркий и душный, как июль, но теперь в воздухе уже чувствовалось приближение осени. В особняке на Сосновой жизнь текла своим чередом, и Оксана понемногу привыкала к этому размеренному, почти механическому ритму: уборка, обед, снова уборка, отчёт перед Галиной Петровной, дорога домой. Она выучила расположение всех комнат, знала, где что лежит, и уже не вздрагивала от неожиданных звуков огромного дома. Почти.

Костя сдержал слово. На тренировках он перестал цепляться к Никите. Если раньше редкий день обходился без едкого замечания или унизительной шутки при всех, то теперь капитан вёл себя так, словно Никиты вовсе не существует на поле. Не хвалил, но и не ругал. Просто игнорировал. И для Никиты это оказалось подарком. Без постоянного давления он расцвёл: у него появилась уверенность в движениях, скорость выросла, он стал смелее идти в атаку и наконец-то начал получать удовольствие от игры. Оксана замечала это по тому, каким он возвращался с тренировок: глаза горят, на губах улыбка, а не привычная горькая складка у рта. Он больше не прятался в своей комнате, а садился ужинать вместе со всеми и что-то увлечённо рассказывал о тактике, о новой схеме, о том, что тренер его похвалил.

Оксана смотрела на сына и думала: «Вот. Ради этого всё и было». Она убеждала себя, что её разговор с Костей дал результат, и это наполняло её почти материнской благодарностью. Если бы кто-то сказал ей месяц назад, что она будет испытывать благодарность к этому наглому мальчишке, она бы рассмеялась в лицо. Но теперь всё изменилось.

Да и сам Костя изменился. По крайней мере, в общении с ней. Он больше не давил, не требовал называть себя по отчеству с той холодной надменностью, что была в первые дни. Напротив, он стал почти ласковым. Спрашивал, как у неё дела, как Никита, как муж. Интересовался, не устаёт ли она, не тяжело ли таскать вёдра с водой. Оксана терялась от такого внимания, но не могла не признать: ей это льстило. Она чувствовала себя не просто горничной, а кем-то... особенным. Кем-то, кого заметили и оценили.

Только вот были ещё прикосновения. Постепенные, почти невесомые, но неуклонные. Сначала он просто клал руку на её талию, проходя мимо, когда она мыла окна или натирала перила. Ладонь ложилась мягко, на секунду-две, будто он просто придерживал её, чтобы не упасть. Затем, осмелев, он стал задерживать руку чуть дольше. Иногда, когда она подавала ему чай или застилала постель в гостевой, он садился рядом и клал ладонь на её колено — легко, мимолётно, как будто это был машинальный жест, ничего не значащий. Его пальцы скользили по ткани, иногда чуть сжимались, и тогда Оксана замирала, делая вид, что ничего не происходит. А он, наклонившись к уху, говорил что-нибудь незначительное: «Вы сегодня прекрасно выглядите, Оксана» или «Не задерживайтесь допоздна, вам нужно отдыхать». И от этого шёпота у неё всё внутри переворачивалось.

Однажды, когда она вытирала пыль с книжных полок в библиотеке, стоя на цыпочках и вытянувшись в струнку, он подошёл сзади и положил руки ей на бёдра. Оксана застыла с тряпкой в руке, чувствуя, как его ладони медленно скользят вверх, к ягодицам. Он сжал их — мягко, но настойчиво, — притянул её к себе на секунду и тут же отпустил. «Продолжайте, — сказал он обыденным тоном, отходя к своему креслу. — Я просто посмотрю».

И она продолжила. Продолжила вытирать пыль, хотя руки дрожали, а щёки пылали. Продолжила, потому что убедила себя: это нормально. Это просто... часть работы. У богатых свои причуды. Может быть, здесь так принято — проявлять внимание к персоналу? Может быть, это ничего не значит? В конце концов, он ведь помогает Никите. Он держит слово. Он заботится о ней, спрашивает об усталости, дарит туфли. Разве может плохой человек так себя вести?

Она сама не заметила, как день за днём строила в своей голове сложную, хрупкую конструкцию из оправданий и самообмана. Каждое прикосновение, каждый его взгляд она объясняла чем-то невинным: «он просто молодой, кровь играет», «это ничего не значит, он просто так общается», «это цена за его доброту к Никите, и цена не такая уж большая». Она убеждала себя, что всё под контролем, что она в любой момент может это прекратить — просто не хочет поднимать шум из-за пустяков. И с каждым днём ей становилось всё легче и легче делать вид, что ничего не происходит.

Вечерами, возвращаясь домой, она готовила ужин, смеялась шуткам Никиты, слушала Максима, который рассказывал о новых акциях в магазине. Всё было хорошо. Действительно хорошо. Сын расцвёл, муж получал зарплату без задержек, на столе снова появились фрукты и хорошее мясо. Долги понемногу таяли. О чём ещё мечтать? Ради этого можно и потерпеть немного. Совсем чуть-чуть.

Но иногда, когда она ложилась спать и закрывала глаза, перед ней всплывало его лицо. Его тёмные глаза, его полуулыбка, его ладонь на её бедре. И тогда она чувствовала где-то глубоко внутри, под толщей самообмана, крошечный, холодный комочек тревоги. Комочек, который шептал ей: «Ты врёшь себе. Ты знаешь, что это не нормально. Ты знаешь, к чему всё идёт». Но Оксана заставляла себя не слушать этот голос. Она переворачивалась на бок, накрывалась одеялом с головой и считала про себя до ста, пока сон не забирал её в свои безопасные, лишённые сновидений объятия.

А Костя, лёжа в своей спальне наверху, смотрел в потолок и улыбался. Всё шло по плану. Птичка привыкала к клетке. Ещё немного — и она сама запрыгнет ему в руки.

Однажды около полудня Оксанин телефон зазвонил. Оксана как раз закончила с обедом и собиралась приниматься за уборку второго этажа. Звонил Костя — она узнала его голос сразу, с первых же слов.

— Оксана, будьте добры, зайдите в прачечную, возьмите мой халат — синий, махровый, — и принесите в мою комнату. А то я забыл его взять, а выходить не в чем.

Трубка коротко пискнула — он уже отключился. Оксана вздохнула и направилась в прачечную. Халат нашёлся быстро — тёмно-синий, мягкий, ещё тёплый после сушки. Она аккуратно сложила его и поднялась на второй этаж.

Дверь в спальню Кости была приоткрыта. Она постучала, но ответа не услышала — из ванной доносился шум воды. То ли душ, то ли кран.

— Константин Алексеевич? — негромко позвала она, переступая порог. — Я принесла халат.

Ответа не было. Она сделала ещё пару шагов, оказавшись посреди просторной спальни. И в этот самый момент дверь ванной открылась.

Из клубов пара, подсвеченных мягким светом бра, вышел Костя. Совершенно голый. Он шёл, низко опустив голову и энергично вытирая мокрые волосы белым полотенцем, которое держал обеими руками. Лицо его было скрыто тканью, и он явно не видел Оксану. Вода каплями стекала по его плечам, по рельефной груди, по плоскому, поджарому животу.

Оксана застыла. Её взгляд, двигаясь будто сам по себе, скользнул ниже — туда, где тёмные завитки волос сбегали к паху. И там, среди них, тяжело покоился его член. Даже в спокойном, не возбуждённом состоянии он поражал воображение: длинный, толстый, с крупной, чётко очерченной головкой, которая слегка выглядывала из-под складки нежной кожи. Он мерно покачивался в такт шагам, и Оксана не могла отвести от него глаз. Прошло, наверное, не больше трёх-четырёх секунд, но ей они показались вечностью.

А потом Костя опустил полотенце. Он увидел её.

Его мокрые волосы были взъерошены, на лице застыло выражение лёгкого удивления — почти искреннего, почти настоящего. Их глаза встретились. Оксана почувствовала, как кровь ударила в лицо — густо, горячо, до самых корней волос. Она резко отвернулась, прижимая халат к груди, как спасательный круг.

— Извините! — выдохнула она, глядя в стену. — Простите, Константин Алексеевич... Я... вот халат...

Она почти швырнула халат на край кровати и, не оборачиваясь, бросилась к двери. Её каблуки — те самые, подаренные им, — дробно застучали по паркету.

— Оксана! — донеслось ей вслед, но она уже выскочила в коридор.

Дверь с громким щелчком закрылась за ней. Оксана прижалась спиной к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами стояла всё та же картина: мокрое тело, капли воды, сбегающие по животу, и это — тяжёлое, мужское, такое... Она зажмурилась и мотнула головой, пытаясь прогнать видение.

«Случайно, — сказала она себе. — Он не видел меня. Он просто вытирал голову. Это случайность».

Но где-то глубоко внутри она знала: ничего случайного в этом доме не происходит.

А Костя, оставшись в спальне, усмехнулся и не спеша надел халат. Её реакция превзошла все ожидания. Она не закричала, не дала пощёчину, не хлопнула дверью с возмущением. Она просто убежала, красная как маков цвет. И её взгляд — он успел заметить его, этот короткий, растерянный взгляд, скользнувший по его телу и задержавшийся там, где нужно.

— Беги, беги, — пробормотал он себе под нос, завязывая пояс халата. — Всё равно придёшь обратно.

Оксана весь оставшийся день не могла найти себе места. Она тёрла зеркала до тех пор, пока они не начинали сиять так, что больно было смотреть. Она дважды перемыла пол в холле. Она старалась думать о чём угодно, кроме того, что видела, но мысли предательски возвращались. Не к самому Косте — к тому, как она смотрела. К тому, что она почувствовала в те несколько мгновений. Это был не только страх. Не только стыд. Это было что-то ещё. Что-то, чему она не хотела давать названия.

Ближе к вечеру Оксана спустилась на кухню для персонала — нужно было проверить, высохло ли постельное бельё, которое она развесила утром. День клонился к закату, и сквозь окно лился мягкий золотистый свет. Где-то в глубине дома слышался отдалённый голос Галины Петровны, отдающей распоряжения садовнику, а здесь, в маленькой кухне, было тихо и пусто.

Она как раз складывала простыни, когда за спиной послышались шаги. Оксана обернулась и увидела Костю. Он был одет по-домашнему — светлые брюки, тонкий серый свитер с закатанными рукавами, открывающими сильные загорелые запястья. Выглядел он расслабленно, даже благодушно.

— Оксана, — он улыбнулся краешком губ. — Хорошо, что вы ещё здесь. Я как раз хотел поговорить.

— Да, Константин Алексеевич? — она выпрямилась, машинально одёргивая форменное платье.

— Как ваши дела? — спросил он, подходя ближе и присаживаясь на край кухонного стола. — Как семья? Никита? Давно не спрашивал.

— Всё хорошо, спасибо, — Оксана чуть расслабилась. Обычные вопросы, ничего особенного. — У Никиты дела пошли в гору. Он так радуется, что в команде всё наладилось. Даже тренер его хвалит.

— Я же обещал, — Костя кивнул. — А муж? Как у него дела в магазине? Не обижают?

Оксана чуть смутилась.

— Да нет, всё нормально. Работает. Говорит, коллектив хороший.

— Это хорошо, — Костя задумчиво посмотрел на неё. — Но я подумал: ему, наверное, нелегко. Зарплата кассира — сами знаете, невелика. А у вас кредит.

Оксана опустила глаза.

— Мы справляемся.

— Я поговорю с отцом, — произнёс Костя таким тоном, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Устроим вашему мужу дополнительную премию. Ежемесячную. Скажем, за выслугу лет или за хорошую работу. Думаю, отец не откажет.

Оксана подняла на него глаза, не веря своим ушам.

— Правда? Вы... вы сделаете это для нас?

— Конечно, — он пожал плечами. — Почему нет? Мне не сложно, а вам — помощь.

Она заулыбалась — искренне, благодарно.

— Спасибо вам огромное, Константин Алексеевич. Я даже не знаю, как вас благодарить...

И в этот момент, пока она говорила, его рука скользнула вниз, под подол её форменного платья. Ладонь легла на ягодицу — уверенно, по-хозяйски. Оксана вздрогнула и попыталась отстраниться.

— Константин Алексеевич, не надо... — прошептала она, но её голос прозвучал слабо, неубедительно.

— Тихо, — произнёс он спокойно, продолжая гладить упругую плоть сквозь тонкое кружево белья. Его пальцы слегка сжимались, разминая, изучая. — Вы же знаете, я не сделаю ничего плохого. Я о вас забочусь.

Оксана стояла, замерев, вцепившись пальцами в край стола. Её щёки пылали, дыхание сбилось. Она чувствовала каждое движение его пальцев — медленное, размеренное, почти ленивое. И самым ужасным было то, что она не сопротивлялась. Не могла. Или не хотела? Она сама не знала.

— Так что вы говорили про Никиту? — продолжал Костя будничным тоном, словно ничего не происходило. Его рука при этом не останавливалась ни на секунду, оглаживая то одну ягодицу, то другую. — Я с ним правда стал помягче. Заметно?

— Да, — выдохнула Оксана, борясь с дрожью в коленях. — Очень заметно. Он... он совсем другой стал.

— Вот видите. Я умею держать слово. И с мужем вашим всё устроим. Я же говорил: под моим покровительством у вас всё будет хорошо.

Оксана молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она стояла и позволяла ему трогать себя, потому что останавливать его значило бы перечеркнуть всё, что он сделал и обещал сделать. Потому что в его власти было и осчастливить её семью, и разрушить её до основания. И она это знала.

Наконец Костя убрал руку — так же плавно и спокойно, как начал. Он поднялся со стола и направился к выходу.

— Кстати, насчёт благодарности, — бросил он через плечо, уже стоя в дверях. — Об этом поговорим потом.

Он ушёл, а Оксана осталась стоять на кухне, прижав ладони к пылающим щекам. В голове был туман. Она всё ещё чувствовала его пальцы на своей коже — горячие, требовательные. И она ничего не сделала. Снова ничего не сделала.

После случившегося Оксана вела монолог у себя в голове.

«Он хороший. Он правда хороший. Посмотри, что он сделал для Никиты — сын расцвёл, смеётся, играет с удовольствием. Разве плохой человек стал бы так помогать? Он просто... просто молодой. У него кровь играет. Все мужчины в его возрасте такие — им нужно самоутверждаться. Ничего страшного не произошло. Ну, потрогал. Подумаешь. Я же взрослая женщина, я не кисейная барышня. Зато семья в порядке. Зато Никита счастлив. Зато Максиму премию дадут, и мы наконец закроем этот проклятый кредит. Это просто цена. Не такая уж большая цена за спокойствие моих близких. Я сильная. Я справлюсь. Я держу всё под контролем. И вообще — он же сказал: под его покровительством всё будет хорошо. Он заботится о нас. Обо мне. Он мог бы быть грубым, злым, но он ласков. Он спрашивает, как дела, он помогает. Может, я ему действительно небезразлична? Может, это не просто прихоть? Может, он... Нет. Не смей даже думать об этом. Ты замужняя женщина. Ты мать. Это просто работа. Просто часть работы. Ничего больше. Ничего».

Продолжение уже тут https://boosty.to/teachfucker

2525   20175  48   8  +10 [21]