Моя дорогая матушка... Такая непристойно зрелая в своем любовном трепете.

В конце первого года нашего брака Найджел вновь уехал за границу. Поначалу я жила в Стокбридже с родителями, но затем было решено, что я вернусь в наш лондонский дом с мамой. Предполагалось, что моя мама останется со мной до возвращения Найджела.

Мы с ней в полной мере наслаждались нашим воссоединением в Лондоне, и постоянно были вместе, снова став очень близки, по-родственному тесно погрузившись во всю домашнюю гармонию.

Мама всегда была чем-то занята, вечно беспокойна. Ее горячая жизненная энергия пробудила старый дом в Денби. Она заставляла домашнюю обслугу суматошно работать, слуги были сбиты с толку, спеша выполнять приказания матушки. Жаловались ли они? Конечно, но у них не было особого выбора. После того, как одна из служанок была уволена, весь персонал стал пресмыкаться у ее ног. Полагаю, они молились, чтобы Найджел не задержался за границей слишком надолго.

Хотя мы с матерью проводили много времени вместе, она никогда не упоминала о том, что произошло в Стокбридже — тогда, в лесу, как и о наших развлечениях в доме. Тогда вчетвером мы сплелись воедино на материнской кровати, и этот сладкий клубок обнаженных тел надолго запечатлелся в моей памяти. И еще меня никак не отпускало воспоминание о матери и Найджеле, когда я увидела их ранее. Мать, стоящая у его ног на коленях, с его членом во рту. Иногда, сидя в гостиной за чаепитием, я смотрела на рот своей матушки и представляла, как ее губы работают над напряженным органом моего мужа.

Но не было обронено ни полслова, не было ни откровений, ни намеков. Мать не прекращала свою беспокойную деятельность, продолжая изводить слуг и наносить визиты к своим лондонским друзьям, проявляя материнское властвование над каждым мгновением моего бодрствования.

Но однажды я почувствовала, что в ней что-то изменилась, поменялось ее настроение. Мы сидели в чайной комнате в Мейфэре, и матушка, рассказывая о своей ранней жизни в Стокбридже, вдруг погрустнела. Заговорив о моем браке, она сказала, как так странно видеть, что я теперь уже не ребенок, а женщина при муже и при доме. Пройдясь пальцами по моей руке, она затем засмеялась и сжала под столом мое бедро. Заметил ли это официант? Убирая руку, мать все еще улыбалась.

— Ты все еще думаешь об этом, Кларисса?

— Думаю о чем?

— Не притворяйся.

— Но мама, я не притворяюсь!

— Ты думаешь о нас там, в Стокбридже? О том, что случилось; о всех нас вместе, как и раньше? Да, не отрицай, ты думаешь об этом.

Через некоторое время мы покинули чайную, и в карете моя мама заговорила о моем поведении, сказала, что иногда я слишком замыкаюсь в себе. Не задевает ли меня ее присутствие в Лондоне? Она надеялась, что нет, и упомянула, что нам нужно вместе поискать развлечений, после чего внезапно перешла на другие темы — платье, которое она купила; поведение слуг; кажущаяся угроза ужасной погоды. Разговаривая, она держала меня за руку, поигрывая пальцами по моей руке.

Потом добавила, что больше не воспринимает меня как ребенка.

— Время детства прошло...

Выйдя у дома из кареты, мы поднялись по ступенькам парадного портика, и я отметила, что моя мать очень красива и выглядит очень эффектно. У нее была впечатляющая грудь, и все еще девичья талия. Она пребывала в приподнятом настроении, и в прихожей заявила:

— Давай выпьем шампанского, дорогая! Тебе не хочется? Мне кажется, я сейчас умру без него! — С этими словами она коснулась моей щеки, поцеловав ее кончиками пальцев.

Мы пили шампанское в гостиной, потом перебрались в ее спальню.

— Я скучаю по домашнему уюту, но так приятно снова оказаться в Лондоне. Ты же не считаешь меня обузой, дорогая? — засмеялась она, целуя меня, и я растаяла в ее объятиях, грудь к груди, щека к щеке. А матушка шептала, поглаживая меня по попке.

— Может, развлечемся? Утешим друг друга так, как это делают женщины? Ты делала это с другими? Уверена, что да.

— Конечно, — прошептала я, пряча лицо, пока она прижималась ко мне.

— Надо запереть дверь.

Ее губы прижались к моим, и она снова поцеловала меня. Неужели это вырвался мой стон? После минутного колебания ее язык скользнул между моих зубов.

Затем мама снова отстранилась, коснулась моих рук, моей груди. Ее ладони оказались на моем корсаже, играя с пуговицами; ее пальцы работали, чтобы обнажить мою грудь, и когда мое платье упало, она приподняла мои налившиеся полушария из сорочки, подразнив соски пальцами.

— Ах, ты маленькая кокетка, ты хочешь этого так же сильно, как и я! Эти сосочки полностью затвердели. Такие красивые!

Она покрутила их кончиками пальцев, потянула за кожу, и тихонько хихикнула, глядя на их набухание.

— Дорогая, а ты заметила, что эти грудки так похожи на мои?

Я почувствовала, как мои ноги слабеют. Затем ее рот оказался на моих нежных полушариях, ее губы стали посасывать мои соски один за другим. Моя мама ласкала мою грудь губами и языком.

— Сначала еще немного шампанского, а потом мы поможем друг другу раздеться. — Матушка наконец-то оторвалась от меня, смеясь. — Я вся дрожу, Кларисса, ты привела меня в полное замешательство!

Вот так мы потягивали и проливали шампанское, дарили шепот и нежные поцелуи друг другу. Вскоре последовал шелест шелка, ее руки ловко расстегнули мою одежду, и я оказалась полностью обнажена — перед глазами моей матери, которая ласкала меня, мои груди, мою попку, мои половые губки. Ее пальцы щекотали мой клитор.

— Какая ты влажная. Раздвинь ноги, дорогая. Позволь мне проникнуть пальчиками.

Пальцы проникают внутрь, ее женственные пальчики ласкают мою сокровищницу. Мое тело прижалось к ее телу, но она мягко толкнула меня на кровать, на покрывало.

Ее поцелуи коснулись моей груди и живота, матушка покусывала завитки волос, уткнулась носом в мое лоно. Ее язык прощупывал, толкал, лизал горошину моего клитора. О, мужское невежество в отношении женской конституции! Под поцелуями моей матери мои нижние губки раскрылись, словно лепестки цветка. О, мой экстаз в объятиях моей матушки; ее язык, словно дикая птица, бьющаяся в моей бороздке; тихое посасывание, пока она собирает мой сироп. Мое трепетное наслаждение!

— Ты заставила меня намокнуть, милая! Как же мы с тобой похожи в том, как любовный нектар вытекает из нас!

Мои колени подтянулись, и моя киска была покорена ее пьющим ртом. Звук сосания моего источника — и мой оргазм!

После этого я помогла матери раздеться. Мы стали двумя обнаженными дриадами, одна старше и чуть полнее другой. Мы целовались перед зеркалом, груди матушки покачивались под своим весом, мои руки покоились на великолепных изгибах ее ягодиц. Мне подумалось, что ее тело, безусловно, достойно кисти Родена; я целовала ее груди и чувствовала себя такой незначительной рядом с ее спелыми формами.

Она сделала мне комплимент, сказав, как красиво я выгляжу, прижавшись губами к ее соску.

— Ты как младенец. Соси, дорогая, соси мой сосок, кусай его. Возьми больше моей груди. Рот моей дочери — как же это прекрасно...

— Я обожаю твои груди.

— Мой дорогой ребенок...

Я наслаждалась теплом ее тела, изгибами слоновой кости, плотью ее ягодиц под своими руками. Мать задрожала, когда я провел влажным ртом по изгибу ее живота.

— О, дааа, любовь моя...

Мой рот двинулся к центру ее наслаждения. Она раздвинула ноги, удерживая свои груди руками, и выдвинув вперед свой задок. Я коснулась ее налившихся половых губок, этих пышных выступающих лепестков ее сладкого лона, полных и манящих складок, раскрывающихся под моими пальцами, чтобы показать мне розовую бороздку, набухший бугорок клитора.

Она застонала.

— Я чувствую твое дыхание...

А дыхание моего отца? Часто ли она чувствовала дыхание моего отца на своем лоне? Я коснулась языком ее лепестков, прошла вверх и вниз по каждой складочке, а затем лизнула бороздку. Горошинка ее клитора дрожала под моим языком. Матушка стонала и выгибалась, а мои руки сжимали ее ягодицы, пока я ласкала языком ее источник страсти, ее любовный грот, набухший бутон ее клитора.

— О боже, ты заставишь меня кончить. О, как это прекрасно!

Мой язык пощекотал ее половые губки, потом я коснулась ее нижнего отверстия, сморщенного колечка ее заднего портала. Она стонала и дрожала от щекочущих прикосновений в ее тугом сжимающемся отверстии, сотрясалась в оргазме, в своем судорожном наслаждении.

Потом мы долго лежали в объятиях друг друга, и она ласкала мои груди, пока говорила, пока ворковала и шептала. Рассказывала об отце, о своем восторге от его внимания, о его мужских достоинствах.

— Какой у него прекрасный член! Такой сильный и мощный, я всегда дрожу, когда вспоминаю о нем. Ты тоже так считаешь? Конечно, я же вижу, что ты так думаешь. Этот член, я обожаю его во всех отношениях, особенно в своей попке. Когда я была девочкой, я впервые испытала удовольствие именно там. Твой дедушка, дорогая, это он настаивал, чтобы меня обучили. И я была обучена им. Боже, в эти дни в Лондоне я более всего скучаю по крепкому члену в своей попке. Ему определенно нет замены. А ты, дорогая? Ты скучаешь по Найджелу?

Конечно, я очень скучала по своему мужу.

— Я всегда о нем думаю.

Мама смеялась, ее рука блуждала по моей попе, щекоча своими пальцами мою розочку.

— Как оно и должно быть, как оно и должно быть... Вот где твоя дырочка! Какое же оно узкое, но такое открытое, податливое. Представляю толчки Найджела в этом узком местечке. Тебе там приятно, щекотно?

Когда она шептала мне на ухо, в ее голосе слышалось веселье. Затем она отстранилась, и когда я посмотрела на нее, то увидела в ее глазах искорки озорства.

— Мы развлечемся. Подожди меня здесь.

— Но почему, мама?

Потянув за шнурок колокольчика, она засмеялась.

— Потерпи минуту, дорогая.

Минуты за минутами висело в комнате ее обещание, словно букет фиалок. Сначала была вызвана горничная, и лицо девушки стало пунцовым, когда матушка дала ей указания. Все эти розовые глупые лица прислуги! Затем, через десять минут, раздался неуверенный стук, дверь открылась, и я застонала, увидев Мансона.

Мансона, этого лакея, с его мрачными черными глазами. Он топтался там, смущенный своей неловкостью, нервно теребя жилет своими огромными руками.

Я потянула простыню, чтобы прикрыться, но матушка была в полном восторге, и настояла, чтобы я все показала.

— Ты не должна прятаться, дорогая!

— Но мама, это Мансон!

— Ну конечно это Мансон, я и сама это вижу.

— Но почему он здесь?

— Для нашего развлечения, детка. А ты что подумала?

Лицо Мансона оставалось бесстрастным, но его наблюдательные глаза переходили от налитых грудей матери к моим обнаженным ногам. Все было безнадежно — матери хотелось развлекаться, пусть даже с лакеем!

Она снова начала настаивать:

— Раскройся, Кларисса, покажи что-нибудь этому бедному животному.

Я стала раскрываться — сначала мои ноги, бедра, живот; и, наконец, груди. Мое тело было обнажено.

Мать с удовлетворением кивнула.

— Разве она не красива? Говори, Мансон. Ты что, язык проглотил? Ты должен говорить, дурак!

Из его горла начали вырываться какие неразборчивые звуки, слова, какое-то хрюканье. Его взгляд был наполнен моей наготой, а в глазах стояла незамутненная похоть. Мне же хотелось убежать, улететь, исчезнуть. Я ненавидела его глаза, его ненасытное животное возбуждение.

Но, конечно, моя мать не позволила бы мне сейчас ничего скрывать. Я была целиком в ее власти, вынужденная потакать ее прихотям; видела розовый цвет ее щек, ее крупные, как два больших пальца, соски. Я бы лучше пососала ее соски, чем играла с лакеем. Что она имела в виду, призывая его? От этой мысли я покраснела и задрожала. У меня были свои страхи, но матери нужно было подчиняться. Она приказала Мансону раздеться.

— Снимай все! И побыстрее, слышишь?

Он долго и неловко возился своими неуклюжими, толстыми пальцами. Наконец, его невзрачная одежда осталась валяться на ковре, словно бесполезные лохмотья, и лакей остался стоять как болотное привидение в центре графства, — голый, с темными волосами на груди, бедрах и вокруг мужских частей тела.

Он был хорошо сложен, мой лакей; многое в нем могло восхищать. Его член был толстым, тяжелым, оснащенным огромными и темными ядрами. Во мне возникла жажда сжать эти тестикулы в своей ладони, и матушка, заметив это мое желание, приказала Мансону подойти ближе к кровати. После она подтолкнула меня, чтобы я коснулась его.

— Ты должна почувствовать их своими пальцами.

Я прикоснулась к лакею, и пока я трогала его, мать поглаживала его ягодицы. Я ощупывала толстый пенис, крупные большие яички, взвесила их в ладони, приподняв на кончиках пальцев.

Матушка одобрительно выдохнула.

— Посмотри, как он напрягается.

Возбуждение мужчины было явным. Набухание его мужского органа, его глаза, устремленные на меня. О, эти пожирающие меня глаза Мансона, пока я держала его за ядра! Его пенис теперь превратился в напряженную дубину, покрасневшую, подрагивающую, с налитой головкой. Каким же толстым он был! Я обхватила его пальцами.

— Вот так, да, — произнесла мама.

Теперь его пульсирующий стержень покоился в моей руке. Я слышала одобрительные смешки матери, но мне было все равно. Какое же это удовольствие ласкать рукой налившиеся интимные части возбужденного мужчины!

Теперь Мансон весь дрожал от нетерпения, в его горле раздавался низкий утробный рокот, весь размер и тепло его органа находились в моей ладони, и я чувствовала, как пульсирует его кровь.

Матушка продолжала поддразнивать меня.

— Какой красивый член, не так ли? Скажи, это красивый член?

— Дааа..

— Оттяни кожаный чехольчик чуть дальше, чтобы приоткрыть головку. Да, вот так, прекрасно. Я все думаю о твоем отце. Позволь мне потрогать его.

Она оттолкнула мою руку, и начала сжимать и тянуть член Мансона своими крепкими пальцами. Посмеиваясь, она ласкала этого лакея, дергала его член и тянула его ядра.

— Смотри, какие прекрасные яйца, такие крупные и твердые. Мне нравятся у мужчины крупные ядра, они обещают силу.

Затем мама внезапно наклонилась, чтобы принять его между губами, и головка члена оказалась у нее во рту. Я застыла как вкопанная, воспламеняясь от воспоминаний о матери и Найджеле; о матери, стоящей на коленях, как она делала сейчас; стоящей на коленях, чтобы сосать. Ее растянутый рот был заполнен, неустанно работая над пульсирующим мужским инструментом. Она сосала с жадностью, с явным удовольствием сжимая его полные яйца.

Мне нравилось смотреть на это, я испытывала от этого свое собственное возбуждение, собственное дрожание. Я обошла их, чтобы увидеть подергивание задницы Мансона, глубокую впадину между его мощными ягодицами, и понаблюдать за сосанием, почувствовать жар на лице, жар желания, жар зависти. Зависти к страсти моей матери, к этой женщине, которая обслуживала лакея, рот которой был наполнен возбужденной мужской плотью.

Когда она отстранилась, чуть не лопавшийся от возбуждения ствол блестел от влаги.

— Все, теперь он готов. Становись на кровати на колени, Кларисса, он овладеет тобой сзади!

Я задрожала, и матушка заметила мое колебание.

— Давай, дорогая, на самом деле это не он возьмет тебя — это ты возьмешь его. Это просто обслуживание, разве не так? Обслуживание таким прекрасным членом. Посмотри, какой он сильный!

Она знала о моем внутреннем конфликте. Будучи женщиной, она прекрасно видела тот огонь, который бушевал во мне. Она подошла сзади, погладила меня по попке, пощекотала мои половые губки, а затем мою розочку. Я почувствовала масло — мой задний проход смазывался заботливыми пальцами матери. Протолкнувшись пальчиком в мою попку, поворачиваясь и щекоча тугое колечко, она одобрительно вздохнула.

— Расслабься, дорогая. Вот так, уже лучше. Раздвинь ножки. Тебе же всегда хочется раздвинуть ножки, когда в тебя проникают таким путем.

— Мама, пожалуйста...

— Терпение, дорогая!

Еще чуток масло на член лакея. Я слышала шепот, когда она гладила его, и хриплое дыхание, когда она смазывала его головку.

Затем Мансон оказался позади меня. Это мамины руки на моей попке? Это ее пальцы на моих ягодицах? Толчок в мою розочку, безостановочное пробивание, проникновение его головки.

— Ты должна раскрыться, Кларисса!

Да, мне нужно раскрыться, я должна принять этот скользящий член. Мансон ругался как прислуга, проклиная своего создателя, когда проникал в мою утробу, вглубь моего естества, толкаясь своим стволом и головкой в моем заднем проходе. Мама же мурлыкала в знак одобрения.

— О, как это прекрасно смотрится! Ты его получила, дорогая, ты его приняла! У него больше, чем у Найджела? Да, полагаю, что да!

Я уткнулась лицом в подушку, испытывая сильное давление в груди. В голове возникали мысли о Найджеле, о докторе Пароли, об отце, и о полковнике Доусоне. А теперь еще и об этом безродном лакее с его огромным членом в моей заднице. Я чувствовала его жар, давление его больших налитых тестикул на мои нижние губки.

Мать приказала Мансону действовать. Я почувствовала скольжение его члена, его толстого стержня в своей заднице, и выгнула спину, пока он удерживал меня за бедра. Я не могла отрицать свое удовольствие — мне нужно было отрицать его, но я не могла; я никогда не была и не являюсь той, кто отвергает такие вещи. Есть женщины, которые принимают мужской орган, но отрицают удовольствие от него, отвергают наслаждение от наполнения им, от растяжения, от скользящего давления, которое сводит их с ума. Но только не я! Я не отрицала, я наслаждалась им.

Заметила ли матушка мое опьянение? Я повернула голову, чтобы посмотреть на нее. Она обхватила ладонями свою грудь, ее влажный рот был приоткрыт, но все ее внимание было приковано к испытуемому мной удовольствию. Затем одна рука скользнула между бедер, ее пальцы проникли в интимные губки, и она начала извиваться.

— Как же он силен! Тебе нравится, Кларисса?

— Ооо, даааа...

— Эти прекрасные полные ядра! Ты должна сжать их, когда он будет кончать. Ты должна доить его, пока он кончает!

Теперь я была полностью побеждена. Я коснулась своей щелки, своей интимной бороздки, своего клитора. Мансон продолжал двигаться, его член ритмично скользил в моей попке, а мои пальцы извивались в собственном лоне. Я бурно кончила, растекаясь по своим пальцам, пока мое тугое колечко сжимало, сдавливало, тянуло лакейский корень.

Наконец, он издал хриплый утробный звук, когда выпустил свою густую жидкость, заполнив горячим потоком мою заднюю розочку.

Я отстранилась, чтобы посмотреть на мать. На ее пальцы в ее собственной пещерке, на ее бурный оргазм. На язвительную насмешку в ее глазах.