Следующие несколько дней я провел за чтением инструкций и изучением сопутствующих схем и разверток. Особенно меня заинтересовала одна, изображавшая вторичный эмоциональный контур корабля за гранью пятой эволюции. Дело было в том, что эмоции кораблей это, в принципе, вопрос плохо изученный. Когда-то считалось, что корабли, как любые механизмы, не могут испытывать эмоции, а профессионально их имитируют, поскольку в программе матери были огромные архивы эмоций человеческих. Но со временем исследователи выявили две уникально корабельные эмоции (с тех пор эти же эмоции были выявлены и у роботов). Обе эмоции связаны с особенностью строения неорганических существ и имеют общее название: бинарный дистресс-комфорт комплекс. Бинарный дистресс – эмоция, которую испытывает корабль, когда нарушается коммуникация между двумя частями его тела, и системы корабля начинают быстро генерировать новые нейронные пути, чтобы восстановить связь. Человеку это чувство незнакомо – органические тела не умеют мгновенно выстраивать новые части тела взамен потерянных.

Бинарный комфорт, наоборот, эмоция удовольствия, которая иногда возникает у корабля, работающего с обширными базами данных. Когда программное задание очень сложное, на него уходят все ресурсы системы – и когда задание выполняется, корабль впадает в состояние бинарного комфорта, этакое мгновенное расслабление, которое не доступно людям, потому что их нейронные системы не умеют мгновенно прекращать тяжелую работу.

Вторичная эмоциональная система у старших кораблей возникала по необходимости – на шестой-седьмой эволюции корабль начинал дублировать многие существующие системы для ускорения распределения ресурсов. Я узнал, например, что Дахарта в этом роде была необычным кораблем – у большинства ее сверстников было два и три сердца там, где она расширяла и отбивала одно. Возможно, предположил я, этим и объяснялась ее душевность и нежность – сердце у нее было больше, чем у возможно любого когда-либо жившего во вселенной существа.

А Дахарта была, вне работы, очень душевной собеседницей.

– У вас есть любимое ретро, капитан? – спросила она меня как-то, когда я просто так прохаживался по рубке, размышляя о скорой смене курса, первой за весь полет.

– Кажется нет? – сказал я. – А у вас?

– Последний декаданс, – сказала Дахарта. – А за время у Раскола я полюбила эстетику два-ка.

– Интересно, – сказал я, – С чем это было связано?

– Когда нужно было восстановить Дахта и Тэра, я подбирала им эстетические вектора, – сказала Дахарта. – Хотелось собеседников, которые бы отличались от меня по предпочтениям.

Я и вправду замечал, что эстетически роботы ведут себя несколько необычно. Пару раз я слышал где-то в коридорах в глубине Дахарты музыку, которая никак не сочеталась с окружавшим меня розовым мрамором, а Дахт дважды появлялся у меня в столовой со странной розовой наклейкой на клешне. Мне не приходило в голову, что эстетические предпочтения роботов обусловлены их рождением, хотя ничего неожиданного в этом не было – откуда еще они могли взяться, как не из систем Дахарты.

– Я плохо знаком с последним декадансом, – сказал я. – Так что, если вы захотите чем-то поделиться, я буду рад.

– Вам бы хотелось, чтобы я ставила свою музыку в рубке? – спросила Дахарта.

– Почему нет? – сказал я. Меня самого музыка никогда слишком сильно не привлекала, но мне было интересно узнать побольше о предпочтениях Дахарты.

– Слушаюсь, – сказала Дахарта. Корабль тихо загудел. Загудел не обычным своим, фоновым, рабочим шумом, а как-то по-новому, и вскоре я услышал странные низкие ноты, похожие на звон струн гигантского пианино.

– Не помню, – сказал я. – Когда в последний раз слышал пианино. Где сделана эта запись?

– А это не запись, – сказала Дахарта. – Вы просто не внимательно осматривали мое тело.

Я услышал в ее голосе легкий упрек.

– Что вы имеете в виду? – спросил я. – У вас на борту есть пианино?

– Не совсем, – Дахарта рассмеялась, заставляя и меня улыбнуться. – Но вы сходите, посмотрите.

Я вышел из рубки, и музыка сразу стала громче. Нежная, печальная, она шла от стен, вытекала из-под мраморных плит. Я пошел на звук, пытаясь угадать, что увижу. Конечно, Дахарта шутила, когда говорила о моей невнимательности. Тело у нее было огромное, осмотреть его целиком без карты было сложно, а карту я целенаправленно не просил, чувствуя, что это довольно личный документ. Никому не хочется показывать свое устройство другим целиком, когда вы знаете друг друга всего пару месяцев.

Я дошел до сердца Дахарты и остановился. Музыка шла отсюда, но я не мог найти ее источник. Передо мной двигалось огромное, сложное, будто бы хрупкое, а на самом деле движущее через пространство гигантский корабль, сердце. Я стала разглядывать его внимательнее, стараясь заметить те механизмы, которые двигались в такт музыке. Наконец, под самым потолком, я заметил ряд поршней, выходивших из тела наружу, к двигателям. Эти поршни, то один, то другой, изгибались, будто дергая невидимые струны.

Я вернулся в рубку.

– Не очень честно, – сказал я. – Ваш музыкальный механизм находится снаружи. Как я мог бы его увидеть?

– А вы почему-то не разглядываете меня снаружи, – сказала Дахарта. – Вам нравится изучать мое тело изнутри, но не из космоса.

– Могу прямо сейчас выйти и оглядеться, – сказал я. – Если вам это будет приятно.

Дахарта рассмеялась.

– Попробуйте, – сказала она. – А потом я скажу приятно мне, или нет.