Музыка в баре билась в висок, как второй пульс.

Бас выталкивал воздух из лёгких, оставляя после себя сладковато-горький привкус пива и чужого пота. Я сидела на высоком стуле, слишком высоко, ноги не доставали до пола, и это ощущение детской беспомощности уже начинало скрести где-то под рёбрами. Платье — чёрное, шёлковое, слишком короткое — липло к бёдрам от жары и от того, что я уже полчаса нервно сжимала их, пытаясь унять дрожь.

Он смотрит.

Не муж. Муж сидел рядом, облокотившись на стойку, и громко смеялся над какой-то шуткой бармена, даже не замечая, как его рука уже двадцать минут лежит на моём колене мёртвым, тяжёлым грузом. Нет, смотрел он.

Тёмный костюм, слишком дорогой для этого заведения. Шрам, который начинался где-то под левым глазом и уходил под воротник — старый, побелевший, но всё равно живой, будто кожа вокруг него до сих пор помнила нож. Руки — широкие, с коротко стриженными ногтями и татуировками, которые выползали из-под манжет. Он стоял у противоположной стены, прислонившись плечом, и пил что-то тёмное, не отводя взгляда.

Я опустила ресницы. Слишком поздно.

Он улыбнулся — медленно, уголком рта, как будто поймал меня на горячем. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, а между ног внезапно стало горячо и влажно, несмотря на весь ужас, который уже начинал скручивать живот.

Прекрати. Прекрати сейчас же. Ты замужем. Ты не шлюха.

Но тело уже предавало. Соски натянули тонкую ткань лифчика, и каждый вдох заставлял их тереться о кружево. Я сглотнула. Горло пересохло.

Муж наконец повернулся ко мне, глаза блестели от алкоголя.

— Алиса, ты чего такая бледная? — Он потянулся, коснулся моей щеки большим пальцем. Пахло от него виски и сигаретами. — Пойдём потанцуем?

Я хотела сказать «нет». Хотела встать и уйти домой, запереться в ванной и включить горячую воду до боли, чтобы смыть этот взгляд, который всё ещё жёг мне кожу.

Но вместо этого я кивнула.

Он взял меня за руку и повёл в центр зала.

Там уже танцевали — тела двигались лениво, потно, как в замедленной съёмке. Муж прижал меня к себе, его ладонь легла мне на поясницу, ниже, почти на ягодицы. Я закрыла глаза и попыталась отдаться ритму.

А потом музыка сменилась.

Медленная. Тяжёлая. С низким, почти животным басом.

И он появился рядом.

Не спрашивая разрешения, просто оттеснил моего мужа плечом — мягко, но так, что тот сразу отступил, пробормотав что-то вроде «ой, извини, брат». Муж не стал спорить. Никогда не спорит, когда чувствует, что кто-то сильнее.

Тёплая ладонь легла мне на талию. Большая. Горячая. Пальцы сразу нашли выемку между рёбрами и чуть надавили — не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.

— Танцуй, — сказал он тихо, прямо в ухо. Голос низкий, с хрипотцой курильщика. От него пахло дорогим одеколоном, дымом и чем-то металлическим — кровью? Нет, наверное, просто моё воображение.

Я попыталась отстраниться.

Он не позволил.

Пальцы сжались сильнее, почти до синяков, и он развернул меня лицом к себе. Наши бёдра соприкоснулись. Я почувствовала, как твёрдый, горячий бугор упирается мне в низ живота через ткань брюк.

О Господи.

Сердце заколотилось так сильно, что казалось, сейчас вырвется через горло.

— Ты всё время смотрела, — прошептал он, губы почти касались моей щеки. — Думала, я не замечу?

Я покачала головой. Слёзы уже жгли глаза.

— Я... я не...

— Врушка, — он усмехнулся, и этот звук прошёл по мне холодной волной. — Я вижу, когда женщина хочет, чтобы её сломали.

Он наклонился ещё ближе. Его дыхание обожгло мне шею.

— Меня зовут Виктор. Запомни это имя. Потому что скоро ты будешь выкрикивать его, пока не охрипнешь.

Я задрожала.

Он отпустил меня так внезапно, что я чуть не упала. Повернулся и ушёл к бару, даже не оглянувшись.

Муж подошёл почти сразу.

— Ты в порядке? — спросил он рассеянно, уже глядя в телефон.

— Да, — солгала я. Голос дрожал.

Мне нужно было в туалет. Срочно. Умыться холодной водой. Прийти в себя. Сказать себе, что всё это просто фантазия, алкоголь, усталость.

Я пробормотала что-то про «пять минут» и пошла через зал, чувствуя, как платье липнет к потным бёдрам, как трусики уже промокли — не только от страха, но и от чего-то другого, грязного, запретного.

Дверь женского туалета хлопнула за мной.

Тишина.

Слишком громко бьётся сердце.

Я подошла к раковине, включила воду. Ледяная струя обожгла запястья. Я подставила лицо, пытаясь унять дрожь.

Зеркало отразило мои глаза — огромные, чёрные от расширенных зрачков. Губы приоткрыты. Щёки горят.

Ты больная. Ты действительно больная.

Дверь за спиной скрипнула.

Я даже не успела обернуться.

Чья-то рука вцепилась мне в волосы сзади — резко, до боли в корнях. Голова дёрнулась назад. Я вскрикнула.

В зеркале — женщина.

Высокая. Худая. Короткие чёрные волосы, ярко-красная помада, глаза, полные ненависти. На ней было платье — алое, обтягивающее, как вторая кожа. На шее — тонкий кожаный чокер с металлическим кольцом.

— Ты, сука, — прошипела она, прижимая меня животом к краю раковины. Край врезался мне в бёдра. Боль прострелила до позвоночника. — Думаешь, можно просто так глазеть на моего мужика?

Я попыталась вырваться.

Она ударила меня коленом под копчик — резко, точно. Ноги подкосились. Я осела, держась за раковину.

— Пожалуйста... — голос сорвался на всхлип. — Я ничего не делала...

— Врушка, — она повторила то же слово, что и он. Только у неё оно звучало иначе — ядовито, с наслаждением. — Я видела, как ты тёрлась об него бёдрами. Видела, как твои соски торчат через платье. Шлюха.

Она рванула меня за волосы вверх. Я закричала. Слёзы брызнули из глаз.

— На колени.

Я не послушалась.

Она ударила меня по лицу — открытой ладонью, сильно. Щека вспыхнула огнём. Во рту появился металлический привкус крови.

— На. Колени.

Ноги подогнулись сами.

Холодный кафель впился в колени. Боль разлилась по чашечкам.

Она стояла надо мной — высокая, в чёрных шпильках. Одной ногой наступила мне на подол платья, прижав ткань к полу. Я не могла пошевелиться.

— Раздвинь ноги, — приказала она.

Я замотала головой.

Она наклонилась, схватила меня за подбородок, ногти впились в кожу.

— Или я сейчас позову Виктора. И он сделает это сам. А потом ещё и тебя заставит благодарить. Хочешь?

Нет. Нет. Нет.

Но тело уже дрожало не только от страха.

Между ног было мокро. Стыдно мокро. Я чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра.

Она заметила.

Усмехнулась.

— О, да ты уже течёшь, маленькая сучка.

Её рука скользнула мне под платье. Пальцы грубо раздвинули бёдра. Я дёрнулась.

Она ударила меня ещё раз — теперь по другой щеке.

— Сиди смирно.

Пальцы нашли трусики. Отодвинули их в сторону. Прохладный воздух коснулся обнажённой, горячей плоти. Я всхлипнула.

Она провела пальцем по складкам — медленно, дразняще. Я задрожала всем телом.

— Смотри-ка, — она поднесла палец к моему лицу. Он блестел от моей влаги. — Уже хлюпает. А говоришь «ничего не делала».

Она размазала влагу по моим губам. Я зажмурилась. Слёзы текли по щекам.

— Открой рот.

Я не открыла.

Она схватила меня за волосы и ударила затылком о раковину — не сильно, но достаточно, чтобы в глазах потемнело.

— Открой.

Губы разошлись сами.

Она засунула два пальца мне в рот — глубоко, до горла. Я подавилась. Слюна потекла по подбородку.

— Соси, — приказала она. — Как будто это его член.

Я зарыдала, но язык послушно обвёл её пальцы. Вкус — солёный, мой собственный, смешанный с её кожей и лаком для ногтей.

Она трахала мне рот пальцами — медленно, глубоко, пока я не начала давиться и кашлять.

Потом вытащила.

— Хорошая девочка, — промурлыкала она. — А теперь покажи мне свою пизду. Раздвинь сама.

Я замотала головой.

Она достала из сумочки что-то тонкое, металлическое. Блеск лезвия.

Нож.

Острие коснулось моей щеки — холодное, острое.

— Раздвинь. Или я начну резать. Сначала платье. Потом кожу. А потом... — она провела лезвием вниз по моей шее, между грудей, остановилась на соске, который уже торчал через ткань. —. ..я вырежу тебе сердечко. Прямо здесь.

Я задрожала так сильно, что зубы стучали.

Пальцы сами потянулись к подолу платья. Подняли его. Трусики были сдвинуты в сторону, мокрые, прилипшие к коже.

Я раздвинула бёдра.

Она присела на корточки передо мной.

Долго смотрела.

Потом провела пальцем по клитору — едва касаясь. Я дёрнулась, как от удара током.

— Уже набух, — она засмеялась тихо, гортанно. — Маленький развратный клитор. Хочет, чтобы его наказали.

Она ущипнула его — сильно.

Я закричала.

Она зажала мне рот ладонью.

— Тише, шлюшка. А то сейчас сюда зайдут. И увидят, как ты течёшь от того, что тебя бьют.

Она снова ущипнула. Ещё сильнее.

Боль смешалась с чем-то другим — острым, невыносимым наслаждением. Я застонала ей в ладонь.

— Вот так, — прошептала она. — Плачь и кончай одновременно. Это красиво.

Её пальцы вошли в меня — резко, три сразу. Я выгнулась. Стенки сжались вокруг них.

Она двигала рукой быстро, грубо, с влажными, хлюпающими звуками.

— Слушай, как твоя пизда чавкает, — шептала она мне на ухо. — Слушай, какая ты мокрая шлюха.

Я плакала. Слёзы текли по её ладони.

Но бёдра сами подавались ей навстречу.

Я кончу. Прямо сейчас. От чужой руки. В туалете. Пока муж пьёт пиво за стойкой.

Она почувствовала, как я начала сжиматься.

И резко вытащила пальцы.

Я всхлипнула от пустоты.

— Нет, — она схватила меня за подбородок. — Ты кончишь, только когда я разрешу. А пока... — она встала, расстегнула молнию на платье. —. ..ты будешь лизать.

Она стянула трусики — чёрные, кружевные, уже влажные. Прижала их мне к лицу.

— Вдохни.

Я вдохнула. Запах — мускусный, сильный, женский. С примесью её духов.

Она бросила их на пол.

Потом задрала подол и поставила одну ногу мне на плечо.

Её половые губы оказались прямо перед моим лицом — набухшие, блестящие.

— Язык наружу.

Я зарыдала громче.

Нож снова коснулся моей шеи.

Я высунула язык.

Она схватила меня за волосы и притянула к себе.

Первый касание языка к её клитору — горячее, скользкое, солёное.

Она застонала.

— Глубже, сука. Работай.

Я лизала — быстро, отчаянно, давясь слезами и её вкусом. Она трахала моё лицо, двигая бёдрами, пока я не начала задыхаться.

В этот момент дверь туалета скрипнула.

Мы обе замерли.

Шаги.

Женский голос:

— Эй, здесь кто-то есть?

Она прижала мою голову сильнее к себе, зажимая мне рот своей плотью.

Я не могла дышать.

Она смотрела на дверь через зеркало, улыбалась.

— Занято, милая, — ответила она спокойно. — Подожди минутку.

Шаги удалились.

Дверь хлопнула.

Она посмотрела на меня сверху вниз, глаза блестели от возбуждения и злобы.

— Видишь? Ещё чуть-чуть — и нас бы увидели. Тебя бы увидели — на коленях, с языком в моей пизде. Хочешь, чтобы муж узнал?

Я замотала головой. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с её соками на подбородке.

Она медленно убрала ногу с моего плеча. Шпилька царапнула кожу, оставив красную полосу на ключице. Я всхлипнула от облегчения — и тут же от нового ужаса.

Она присела на корточки передо мной, но только на миг. Потом выпрямилась во весь рост, поставила одну ногу на кафель рядом с моей рукой — ту самую, в чёрной лакированной туфле на остром, тонком каблуке. Носок туфли блестел, уже чуть влажный от моих слёз, которые капали на пол.

— Смотри сюда, шлюшка, — она подняла мою голову за подбородок, заставив смотреть вверх. — Ты кончишь, только когда я разрешу. А сейчас... ты сама себя выебешь. Моей ногой.

Я зарыдала громче, мотая головой.

Она не ждала.

Острие носка туфли коснулось моих раздвинутых половых губ — холодное, твёрдое, лакированное. Я дёрнулась назад, но она схватила меня за волосы и удержала на месте.

— Бери ногу, — приказала она тихо, почти ласково. — Обеими руками. И насаживайся. Медленно. Чтобы я видела каждый сантиметр.

Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла обхватить её щиколотку. Кожа туфли была гладкой, прохладной, пахла новой кожей и её духами. Я подтянула её ногу ближе.

Носок вошёл в меня — всего на пару сантиметров. Жёсткий, узкий, непривычно твёрдый. Я застонала от странной, режущей боли.

— Глубже, — прошипела она. — Или я сейчас воткну каблук. И поверь, это будет не так приятно.

Я всхлипнула и потянула её ногу сильнее. Туфля вошла глубже — на пять, семь сантиметров. Лакированная поверхность тёрлась о стенки, холодная и чужеродная. Я чувствовала каждую крошечную неровность, каждый шов. Влагой покрывалось всё — мои пальцы, её туфля, внутренние бёдра.

Она смотрела сверху, не мигая.

— Двигайся. Трахай себя. Как будто это самый большой член, который ты когда-либо хотела.

Я начала двигать её ногой — медленно, взад-вперёд. Каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком. Боль смешивалась с давлением на клитор, с унижением, от которого хотелось исчезнуть. Слёзы текли не переставая, капали на её туфлю, оставляя тёмные пятна.

Я трахаю себя чужой ногой. На полу. В туалете. Пока муж пьёт пиво в десяти метрах отсюда.

Она наклонилась ближе, её дыхание обожгло мне лицо.

— Быстрее, сука. Я слышу, как твоя пизда хлюпает. Кончай. Прямо на мою туфлю.

Я ускорилась — против воли, против стыда. Бёдра дрожали, мышцы живота сводило. Клитор пульсировал от каждого касания её ноги. Я чувствовала приближение — то самое, невыносимое, предательское.

Она считала вслух, тихо, с наслаждением:

— Девять... десять...

На «десять» я сломалась.

Оргазм пришёл резко, как удар. Я закричала — приглушённо, в кулак, потому что боялась, что меня услышат. Тело содрогнулось, вагина сжалась вокруг твёрдого носка туфли, выталкивая новую волну влаги. Жидкость потекла по её щиколотке, по лакированной коже, капала на кафель.

Я замерла, тяжело дыша, всё ещё держа её ногу внутри себя.

Она медленно вытащила туфлю — с влажным, чмокающим звуком. Носок блестел, покрытый моими выделениями.

— А теперь, — она поставила мокрую туфлю мне прямо перед лицом, — вылижи. До блеска. Чтобы я могла выйти отсюда и никто не заподозрил, что ты только что кончила на мою обувь.

Я зарыдала, но язык уже потянулся вперёд.

Вкус — солёный, мускусный, смешанный с кожей и лаком. Я лизала долго, тщательно, от носка до щиколотки, пока туфля не заблестела снова. Слёзы капали на неё, но я продолжала.

Когда она наконец удовлетворённо хмыкнула, она отстранилась.

Поправила платье.

Бросила на меня последний взгляд — сверху вниз, полный презрения и триумфа.

— Жди здесь. Не смей вставать. Не смей вытираться. Через десять минут придёт Виктор.

Дверь хлопнула за ней.

Я осталась на коленях, в луже собственной влаги, с привкусом кожи и унижения на языке, с ноющей пустотой между ног и с мыслью, от которой хотелось кричать и одновременно молить о продолжении:

Что я наделала?

***

Я стояла на коленях, всё ещё дрожа, когда дверь туалета снова скрипнула — тихо, почти ласково. Шаги — тяжёлые, уверенные, знакомые по тому, как он двигался в зале. Виктор.

Он вошёл один. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Свет лампы над зеркалом отбрасывал его тень на кафель — длинную, чёрную, как будто она уже накрывала меня.

Я не подняла глаз. Не смогла. Всё тело ныло: колени горели от холодного пола, щёки пылали от пощёчин, между ног всё ещё пульсировала пустота после оргазма, который я вырвала у себя сама, на чужой туфле. Платье задралось, мокрое от слёз, пота и моей собственной влаги — ткань липла к бёдрам, холодила кожу.

Он остановился в шаге от меня. Запах — дорогой одеколон, лёгкий дым сигары, металлическая нота, которая могла быть просто воображением.

— Вставай, — сказал он спокойно. Голос низкий, без злобы, но от этого ещё страшнее.

Я попыталась подняться — ноги подкосились. Он протянул руку — большую, тёплую, с мозолями на ладони. Пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, рывком поставили на ноги. Я покачнулась, прижалась к раковине спиной.

Он оглядел меня: от растрёпанных волос до мокрого подола платья. Уголок рта дёрнулся в улыбке.

— Трусики оставь здесь. Они не нужны. А ты — пойдёшь со мной.

Я хотела возразить, но горло сжало спазмом. Только кивнула — коротко, судорожно.

Он кивнул в сторону раковины.

— Приведи себя в порядок. Быстро. Лицо умой, волосы пригладь. Платье не трогай — пусть остаётся таким. Чтобы все видели, как ты была... занята.

Я повернулась к зеркалу. Отражение — чужое: глаза красные, губы опухшие, следы помады его девушки на подбородке, щёки в пятнах от пощёчин. Вода из крана была ледяной — обожгла щёки, когда я плеснула в лицо. Руки дрожали, капли стекали по шее, между грудей. Соски торчали через мокрую ткань — предатели.

Виктор стоял сзади, смотрел в зеркало поверх моего плеча. Его дыхание касалось моей шеи — горячее, ровное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Теперь пошли.

Он взял меня за локоть — не сильно, но так, что сопротивляться было невозможно — и повёл к двери. Я шла, чувствуя, как платье липнет к ягодицам, как влага между ног стекает по внутренней стороне бедра с каждым шагом. Все увидят. Все поймут.

Мы вышли в зал. Музыка всё ещё билась, но теперь казалась далёкой. Виктор повёл меня прямо к нашему столику — муж сидел там, допивал пиво, глаза стеклянные от алкоголя. Он поднял взгляд, увидел меня — и на миг замер.

— Алис? Ты... где была?

Напротив мужа сидела моя мучительница смерившая меня презрительным взглядом. Меня подтолкнули на место рядом с ней, а рядом со мной сел Виктор, отрезав путь к отступлению. Его тяжелая ладонь собственнически легла мне на колено.

— Всё нормально, брат, — сказал Виктор, хлопнув Алексея по плечу. — Твоя жена просто... освежилась. Мы с ней немного поболтали.

Алёша кивнул — медленно, не понимая. Запах алкоголя от него перебивал всё.

Виктор заказал ещё по стакану — себе виски, мне воду (я даже не попросила). Потом, как ни в чём не бывало, заговорил о машинах.

— Слушай, Алёша, я тут недавно взял себе новый Grand Wagoneer Obsidian. Чёрный, матовый, 2026 года. Красавец. 18 миллионов ушло, но оно того стоит — мощь, комфорт, статус. Ты в тачках разбираешься?

Алёша оживился — алкоголь и возможность подлизаться сделали своё дело.

— Да, брат, люблю мощные тачки! У меня Passat, но мечтаю о чём-то посерьёзнее. Jeep — это тема, особенно Grand Wagoneer. Там движок зверь, да?

Виктор улыбнулся — медленно, уголком рта.

— Зверь. 510 лошадей, полный привод. Ездит как танк, но внутри — как лимузин. Тебе бы подошло, если бы работа была нормальная.

Он сделал паузу, отпил виски.

— Кстати, у меня как раз вакансия водителя открывается. Надёжный парень нужен — вовремя, без вопросов, знает город. Зарплата хорошая, плюс бонусы. Если интересно — завтра заезжай ко мне в офис, обсудим. Часов в 14:00. Адрес скину.

Алёша просиял — как будто ему подарили жизнь.

— Серьёзно? Брат, я в деле! Конечно заеду. Спасибо!

Они обменялись номерами — Виктор продиктовал свой, Алёша забил в телефон дрожащими пальцами.

— Держи. Завтра увидимся. И не опаздывай — я не люблю ждать.

Алёша кивнул — энергично, почти судорожно.

— Не опоздаю, брат. Обещаю.

Виктор встал, кивнул девушке. Она поднялась следом.

— Ладно, не будем мешать. До завтра, Алёша.

Он наклонился ко мне — губы почти коснулись уха, голос опустился до шёпота, слышимого только мне.

— Было приятно познакомится. Надеюсь тебе тоже понравилось.

Они ушли.

Алёша повернулся ко мне — глаза блестели от возбуждения и алкоголя.

— Представляешь? Работа! Нормальная работа! Я завтра поеду один, договорюсь обо всём, а потом все расскажу. Мы выберемся, Алис!

Я улыбнулась — криво, через силу.

***

Я проснулась от звука ключа в замке — резкого, металлического, как будто он царапал не дверь, а мои нервы. Часы показывали четыре утра, а я и не спала толком: лежала в темноте, уставившись в потолок, где тени от уличного фонаря плясали, как призраки. Тело ныло — колени горели от вчерашнего кафеля в туалете, щёки саднили от пощёчин, горло сжималось от воспоминаний о вкусе кожи и лака на туфле. Запах бара всё ещё витал в комнате: сигареты, алкоголь, чужой пот. Я сжала кулаки под одеялом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы.

Дверь прихожей хлопнула. Шаги — неровные, тяжёлые, как будто кто-то тащил за собой весь мир. Алёша.

Он ввалился в спальню, не включая свет. Силуэт в дверном проёме — сгорбленный, руки висят плетьми. От него пахло бензином, потом и страхом — кислым, густым, как рвота. Он подошёл к кровати, упал на колени, схватил мою руку — ладонь холодная, липкая, пальцы дрожат.

— Алис... — голос сорвался на всхлип. — Я влип. По-настоящему влип. Это бандиты. Настоящие бандиты.

Я села, включила лампу на прикроватной тумбочке. Свет резанул по глазам — жёлтый, тусклый. Его лицо — бледное, как молоко, глаза красные, под ними синяки от бессонницы. Усохшее, будто за ночь постарел на десять лет.

— Что случилось? — прошептала я, сердце уже колотилось в горле, как пойманная птица.

Он сглотнул, несколько раз подряд, горло дёрнулось.

— Я поехал к Виктору один, как договаривались. Утром. Офис на окраине — складское здание, охрана у входа. Он был нормальный, предложил кофе — чёрный, горький, в бумажном стакане. Поговорили о работе водителя: маршруты, зарплата, бонусы. Сказал, что я подхожу. Потом предложил прокатиться на его новой машине — Grand Wagoneer Obsidian. Красавец, сказал. Дал порулить — "попробуй, брат, как едет".

Алёша замолчал, уставился в пол. Пол скрипнул под его коленями.

— Я разогнался. Дорога пустая, лес по бокам. А потом... не знаю, как. Может, грузовик подрезал, или я не заметил поворот. Врезался в него сзади. Бампер, крыло, дверь — всё помято, оптика треснула. Машина его пострадала сильно. Я вышел, ноги подкашиваются. Он спокойный, как будто ничего не случилось. "18 миллионов, — говорит. — Полная стоимость новой. Ремонтом не отделаешься. Плати".

Я почувствовала, как холод ползёт по спине — от позвоночника к шее, как ледяная вода.

— 18 миллионов? Алёш, откуда у нас такие деньги?

Он зарыдал — коротко, по-мужски, уткнувшись лицом в одеяло. Слёзы впитывались в ткань, оставляя тёмные пятна.

— Нет у нас. Ничего нет. Они сказали — или платишь, или... хуже. Виктор помолчал, потом сказал: "Есть выход. Один. Твоя жена поработает у нас недолго. Служанкой. Горничной. Жить будет в доме, полный пансион. Каждый месяц — отработка части долга. Ты сможешь приезжать раз в неделю на час — увидишь её, поговоришь. Всё по-человечески". Я... я ничего не понял сначала. Думал, шутка. Но он серьёзный. "Иначе — привет от коллекторов. Или хуже".

Он меня отдал. Просто так. Без борьбы.

Сердце сжалось, боль прострелила в грудь. Я видела, как он дрожит — весь, от плеч до колен. Запах его страха заполнил комнату, смешался с моим собственным — солёным, как слёзы.

— Ты согласился? — спросила я тихо, голос дрожал.

Он поднял голову, глаза мокрые, полные вины и ужаса.

— Да. Согласился. Потому что лучше так, чем нас обоих закопают где-нибудь в лесу. Я займу деньги, продам квартиру, машину, всё что угодно — вытащу тебя через пару месяцев. Это временно, Алис! Заодно поправим бюджет — там пансион, еда, всё бесплатно. Пожалуйста... спаси нас.

Он прижался лбом к моей руке, губы коснулись кожи — холодные, сухие. Я почувствовала его дыхание — прерывистое, горячее.

Если откажусь — его убьют. Или меня. Или нас обоих. Я не могу смотреть, как он умирает. Не могу.

Стыд жёг внутри — как раскалённый уголь. Но страх за него был сильнее.

— Хорошо, — прошептала я. — Я поеду. Но только недолго. Обещай, что вытащишь меня.

Он всхлипнул, обнял мои ноги, прижался щекой к колену.

— Обещаю. Клянусь. Я люблю тебя, Алис. Спасибо... спасибо.

Его слёзы капали на простыню, впитывались, оставляя холодные пятна. Я сидела неподвижно, чувствуя, как мир сжимается вокруг — стены комнаты давили, воздух стал густым, как сироп.

Что я наделала?

Утро следующего дня было серым, дождливым — небо низкое, тучи висят, как свинцовая завеса. Дождь стучал по крыше машины — мелкий, настойчивый, оставляя разводы на стеклах. Алёша вёл наш старый Passat молча, пальцы белели на руле, костяшки напряжены. От него пахло кофе и нервным потом — свежим, острым. Я сидела рядом, в том же чёрном платье из бара — ткань помятая, пропитанная воспоминаниями, без трусиков, как будто это уже часть наказания. Между ног всё ещё ныло от вчерашнего, кожа чувствительная, как после ожога.

Дорога тянулась — асфальт мокрый, шины шуршали, выплёскивая воду из луж. Алёша не смотрел на меня, только иногда бросал взгляды в зеркало заднего вида, как будто ждал погони. Воздух в салоне тяжелел от невысказанных слов.

— Ещё не поздно, — сказал он вдруг, голос хриплый. — Мы можем развернуться.

Но в глазах — ложь. Он знал, что поздно.

— Нет, — ответила я тихо. — Едем.

Особняк появился внезапно — за поворотом, за коваными воротами, увитыми плющом. Высокий, викторианский, с башенками и узкими окнами в свинцовых переплётах. Стены из тёмного камня, крыша шиферная, дождь стекает по ней ручьями. Вокруг — парк: мокрые деревья, запах сырой земли и хвои. Охрана у ворот — двое в чёрных плащах, лица непроницаемые. Алёша опустил стекло, показал какой-то пропуск — бумажку, которую ему дали вчера. Ворота открылись с металлическим скрипом, пропустили нас внутрь.

Он припарковался у входа — широкая лестница, колонны, дубовая дверь с резным орнаментом. Двигатель заглох, тишина — только дождь по крыше.

— Пойдём, — сказал он, голос дрожит.

Он вышел, обошёл машину, открыл мою дверь. Взял за руку — ладонь холодная, потная, пальцы сжимают слишком сильно. Мы поднялись по ступеням — мокрые, скользкие, вода капала с зонта, который он держал над нами.

Дверь открылась сама — или кто-то внутри нажал кнопку. Холл — огромный, с высоким потолком, хрустальной люстрой, висящей как дамоклов меч. Запах старого дерева, политуры, лаванды от сухих цветов в вазе. Пол мраморный, холодный, ковры тёмно-бордовые, глушат шаги.

У двери стояла женщина — высокая, худая, в строгом чёрном платье с высоким воротником, волосы собраны в тугой пучок, лицо бледное, губы тонкие, поджатые. Я узнала её сразу — та самая из бара, но теперь без помады, без улыбки. Холодная, как статуя.

— Я Маргарита, — сказала она ровным, ледяным голосом. — Управляющая домом и персоналом. Хозяин дома — Виктор. Ты теперь служанка этого дома.

Алёша сжал мою руку сильнее — пальцы впились в кожу.

— Вот... мы приехали, — пробормотал он. — Как договаривались.

Маргарита посмотрела на него — без эмоций, как на пустое место.

— Ты свободен. Возвращайся ровно через неделю, в 18:00. Один час. Без опозданий. Без вопросов.

Он повернулся ко мне — глаза полные слёз, вины, страха. Губы шевельнулись: «Я вытащу тебя. Обещаю». Потом он разжал пальцы, протянул мою руку ей — как передают поводок собаки или ключ от дома.

Маргарита взяла моё запястье — хватка железная, холодная, ногти короткие, ровные. Кожа её пахла мылом — простым, без аромата.

— Иди, — сказала она Алёше.

Он постоял ещё секунду, кивнул — судорожно — и ушёл. Шаги эхом отозвались в холле, дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком. Дождь снаружи стал громче, как будто нас отрезали от мира.

Он ушёл. Оставил меня. Как вещь.

Маргарита не отпустила запястье — повела меня по коридору, шаги её — ровные, бесшумные. Коридор длинный, стены обшиты тёмным деревом, лампы газовые, имитируют свечи, отбрасывают тени. Запах пыли, старых книг, воска от свечей. Мы прошли несколько дверей — закрытых, с резьбой — и остановились у одной, маленькой, в конце.

Она толкнула дверь — скрипнула тихо. Комната прислуги: узкая, без окон, только маленькое вентиляционное отверстие под потолком. Кровать — узкая, металлическая, с тонким матрасом, без подушки. Комод деревянный, зеркало в простой раме, умывальник с кувшином и тазом. На комоде — сложенная униформа: чёрное платье до щиколоток, с длинными рукавами и высоким воротом, белый фартук с завязками, белая наколка для волос, чёрные чулки, чёрные туфли на низком каблуке.

Маргарита отпустила мою руку.

— Раздевайся. Полностью. Твоя одежда больше не твоя.

Я замерла. Слёзы жгли глаза, но я не заплакала — только кивнула. Руки дрожали, когда расстёгивала платье — пуговицы холодные, скользкие. Ткань соскользнула с плеч, упала к ногам — кучей, как содранная кожа. Кожа покрылась мурашками от холода комнаты — воздух сырой, запах плесени и чистоты. Я стояла голая, руки прижаты к телу, слёзы капали на пол — тихие, как дождь.

Маргарита смотрела — без интереса, как на товар в лавке. Подошла, собрала мою одежду, свернула — аккуратно, без складок — и положила в корзину у двери.

— Надевай униформу. Быстро. Без слов.

Я взяла платье — ткань жёсткая, хлопковая, пахнет крахмалом и утюгом. Надела через голову — рукава длинные, воротник тугой, царапает шею. Фартук завязала сзади — узел получился неровным, пальцы не слушались. Чулки натянула — гладкие, холодные на коже. Туфли — тесные, кожаные, каблук низкий, но устойчивый. Наколку закрепила в волосах — булавки кололи кожу головы.

Маргарита подошла ближе, проверила — пальцы коснулись ворота, поправили фартук, завязали узел заново — сильно, до боли в талии. Потом достала из кармана тонкий чёрный бархатный ошейник с серебряной пряжкой — простой, без украшений. Надела мне на шею, защёлкнула — щелчок громкий, как выстрел.

— Твоё прежнее имя здесь не существует, — сказала она. — Отныне тебя зовут Мышка. Потому что ты — маленькая, тихая, незаметная. Повтори.

Я сглотнула — горло сухое.

— Мышка, — прошептала я. Голос чужой, сломанный.

Слёзы потекли сильнее — горячие, солёные, капали на фартук, оставляя пятна.

Маргарита кивнула — одобрительно.

— Теперь правила. Повторяй каждое за мной. Громко и чётко.

Она стояла прямо, руки сложены за спиной.

— Ты — Мышка. Отвечаешь только на «Мышка» или «ты».

— Я — Мышка. Отвечаю только на «Мышка» или «ты».

Голос дрожал, эхо от стен делало его маленьким.

— Любое слово без разрешения — десять ударов розгами.

— Любое слово без разрешения — десять ударов розгами.

Страх сжал желудок — холодный, тошный.

— Приказ выполняется мгновенно, без паузы, без вопроса.

— Приказ выполняется мгновенно, без паузы, без вопроса.

— Глаза всегда опущены. Смотреть в лицо кому-либо — только по прямому приказу.

— Глаза всегда опущены. Смотреть в лицо кому-либо — только по прямому приказу.

Я уставилась в пол — мрамор в трещинах, пылинка в углу.

— Двигаться бесшумно. Шаги слышны — наказание.

— Двигаться бесшумно. Шаги слышны — наказание.

— Уборка, стирка, глажка, подача блюд — всё с идеальной точностью. Малейшее пятно, пылинка, капля — порка.

— Уборка, стирка, глажка, подача блюд — всё с идеальной точностью. Малейшее пятно, пылинка, капля — порка.

Руки задрожали — представила ремень, свист в воздухе.

— Еда — только после разрешения, в отведённом месте, молча.

— Еда — только после разрешения, в отведённом месте, молча.

— Сон — на узкой кровати в комнате прислуги, без подушки, если не заслужишь.

— Сон — на узкой кровати в комнате прислуги, без подушки, если не заслужишь.

— Наказания: порка розгами, ремнём или линейкой, стояние в углу с поднятыми руками, лишение еды или сна, изоляция в тёмной кладовой. Клетка — только за тяжкие провинности.

— Наказания: порка розгами, ремнём или линейкой, стояние в углу с поднятыми руками, лишение еды или сна, изоляция в тёмной кладовой. Клетка — только за тяжкие провинности.

Слёзы капали на пол — одна за другой, образуя лужицу.

— Муж приезжает раз в неделю на час — будет наблюдать за твоей работой. Без права говорить с тобой.

— Муж приезжает раз в неделю на час — будет наблюдать за твоей работой. Без права говорить с тобой.

Сердце кольнуло — Алёша, сидящий в углу, молчащий, как призрак.

— Попытка побега — долг удваивается, и ты передаёшься на перевоспитание.

— Попытка побега — долг удваивается, и ты передаёшься на перевоспитание.

Маргарита кивнула — правила закончились.

— Твоё первое задание — вычистить камин в большой гостиной. Руками, щёткой, без перчаток. Пол вокруг — до блеска. Если останется хоть пылинка — порка. Иди за мной.

Она развернулась, пошла — шаги бесшумные. Я последовала — туфли стучали тихо, но она обернулась: «Бесшумно». Я ступала осторожнее, платье шуршало по ногам, фартук тяжелел от слёз.

Гостиная — огромная, с высокими потолками, тяжёлыми портьерами из бархата, запах дыма от камина и старого ковра. Камин — мраморный, чёрный от сажи, зола на решётке. Рядом — щётка, ведро с водой, тряпка.

Маргарита указала на пол.

— На колени. Чисть.

Я опустилась — платье задралось чуть, но она не сказала поправить. Колени впились в ковёр — жёсткий, колючий. Руки взяли щётку — деревянную, жёсткую щетину. Сажа чернила пальцы — чёрная, жирная, пахла горелым деревом. Я чистила — медленно, тщательно, слёзы капали в золу, смешиваясь в грязь. Пальцы онемели от холода воды в ведре — ледяной, с запахом мыла.

Где-то наверху послышались шаги — тяжёлые, мужские, спускающиеся по лестнице. Маргарита замерла, шепнула:

— Хозяин дома идёт. Не поднимай глаз. Не дыши громко.

Шаги остановились в дверях. Я почувствовала взгляд — тяжёлый, оценивающий, как клеймо на коже. Не подняла глаз, но сердце заколотилось — громко, отчаянно.

Это он. И теперь я — Мышка.

***

Я всё ещё стояла на коленях у камина, когда шаги наверху затихли. Сажа покрывала руки чёрной коркой, пальцы онемели от ледяной воды в ведре. Щётка лежала рядом, щетина в грязи. Я чистила медленно, методично — каждый мазок отзывался болью в плечах, слёзы капали в золу, смешиваясь с сажей в чёрные капли. Пол горел под коленями, платье прилипло к бёдрам от пота.

Он стоял в дверях. Виктор. Я не поднимала глаз, но чувствовала его присутствие всем телом — запах одеколона, дорогой сигары, лёгкий металлический привкус, как от старых монет. Слышала дыхание — ровное, глубокое, спокойное. Он не шевелился, не говорил ни слова. Просто смотрел. Как на мебель, которую проверяют перед тем, как поставить на место.

Шаги удалились — тяжёлые, уверенные, эхом по коридору. Дверь скрипнула где-то вдалеке.

Маргарита вошла через минуту. Подошла молча, провела пальцем по мраморной полке камина. Посмотрела на подушечку — чисто. Кивнула — коротко, без эмоций. Ничего не сказала. Просто развернулась и ушла.

Я закончила. Встала бесшумно, как учили. Ноги ныли от долгого стояния на коленях, каждый шаг отдавался болью в чашечках. Платье испачкалось сажей на коленях и фартуке. Я вернулась в комнату прислуги, села на край кровати. Матрас тонкий, пружины впивались в бёдра. Руки дрожали.

Он смотрел. Не сказал ничего. Как будто я — часть интерьера. Я — Мышка.

Вечер пришёл быстро. За окном — темнота, дождь стучал по крыше. Дверь открылась — Маргарита.

— В холл. На колени. Прибыли дочери хозяина.

Сердце заколотилось — резко, болезненно. Я встала, поправила фартук — руки всё ещё дрожали. Пошла за ней — платье шуршало по ногам, но я старалась ступать тише.

Холл освещён тускло — люстра горела только наполовину. У входа — шум: дверь хлопнула, голоса молодые, звонкие, с английским акцентом, смешанным с русским. Две девушки — близняшки. Высокие, стройные, светлые длинные волосы, модные пальто. Запах дорогой кожи, фруктового парфюма — сладкий, приторный. Они снимали обувь, разбрасывали сумки и шарфы на пол.

Маргарита кивнула мне — на колени.

Я опустилась. Платье собралось складками, колени упёрлись в холодный мрамор.

— Это Эмма и Оливия, дочери хозяина, — сказала Маргарита ровным голосом. — Учатся на первом курсе в Оксфорде. Приехали на каникулы. Ты — их служанка. Повинуйся мгновенно.

Они посмотрели сверху вниз — глаза холодные, злые, губы кривились в усмешке.

Эмма первой заговорила:

— Мышка, неси наши сумки в комнаты.

Оливия добавила:

— И приготовь чай. Горячий, с лимоном.

Я встала, взяла сумки — тяжёлые, пахли аэропортом: кожа, духи, мокрый асфальт. Понесла наверх — руки дрожали, плечи ныли. Комнаты дочерей — роскошные: балдахины над кроватями, запах свежих роз и лилий, шёлковые простыни, дорогая косметика на туалетном столике. Они вошли следом, начали разбрасывать вещи — блузки, юбки, нижнее бельё, шарфы, туфли летели на пол, на кровать, на стулья.

— Подбирай, — приказала Эмма. — На колени. По одной вещи. Медленно.

Я опустилась на колени, поползла — платье цеплялось за ковёр. Подобрала блузку — шёлк мягкий, пахнет их телом и парфюмом. Сложила, положила на стул.

— Нет, не так! — Оливия топнула ногой. — Сначала носки. Вон тот, белый, на полу. Ползи за ним.

Я поползла к носку — белый, с маленьким логотипом, лежал у ножки кровати. Запах их пота — лёгкий, солоноватый — ударил в нос.

— Во рту, — сказала Оливия тихо, с улыбкой. — Не руками. Принеси.

Я замерла. Горло сжалось.

— Давай, Мышка, — Эмма хихикнула. — Ползи. Быстрее.

Я наклонилась, взяла носок губами — ткань тёплая, чуть влажная от пота, солоноватый вкус. Слюна сразу потекла — против воли. Ползла обратно — медленно, унизительно. Дочери хозяина засмеялись — звонко, зло.

— Смотри, как слюни текут! — Оливия хлопнула в ладоши. — Настоящая собачка!

Я подползла к их ногам — носок торчит изо рта, слёзы текут по щекам. Эмма взяла носок двумя пальцами, поморщилась:

— Фу, мокрый. Ты его обслюнявила. Грязная Мышка.

Оливия попробовала чай — поморщилась:

— Слишком горячий! Подуй. Дуй сильнее!

Я наклонилась над чашкой — пар обжёг губы. Дунула — осторожно, медленно. Они засмеялись:

— Нет, теперь слишком холодный! Подогрей заново. Дуй прямо в чашку, как собака.

Я дула снова — губы горели, лицо краснело, дыхание сбивалось. Слёзы от жара и унижения щипали глаза. Они перебрасывались шутками:

— Смотри, она краснеет, как помидор. Дуй ещё! Слюни текут — вытрись фартуком.

Они как кошки с мышью. Избалованные, злые. Каждый приказ — как удар по достоинству. Я не могу остановиться, только повиноваться. Это ломает меня глубже, чем любая боль.

Вечером они позвали Маргариту в зал — общий холл с длинным столом и высокой люстрой.

Оливия указала на ковёр:

— Она разлила мой чай. Вот пятно.

Ковёр был чистый. Но Маргарита кивнула.

— Порка. Десять ударов розгами. Здесь, в зале, перед хозяйками.

Маргарита поставила низкий деревянный стол в центр. Приказ:

— На стол. На четвереньки. Платье задрать до пояса. Попу оголить.

Я послушалась — дрожа, слёзы уже текли. Встала на четвереньки на столе — колени скользили по дереву, локти упирались. Задрала платье — ткань собралась на пояснице, холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Попа голая, уязвимая. Я чувствовала их взгляды — жгучие, злые.

Маргарита встала сбоку. Розги в руке — тонкие, свежие, пахли зеленью.

— Смотри в глаза Оливии, — приказала она. — Той, кто обвинила.

Я повернула голову. Оливия сидела ближе — глаза блестели. На лице — возбуждение. Зрачки расширены, щёки горели, губы приоткрыты. Дыхание учащённое, тяжёлое.

Маргарита подняла розги.

Первый удар — свист, жгучая полоса поперёк ягодиц. Боль вспыхнула огнём. Я вскрикнула.

— Считай, — сказала Маргарита.

— Один... — прошептала я.

Второй — ниже, пересекает первый. Я взвыла — громко, протяжно. Слёзы брызнули, потекли градом по щекам, капали на стол.

Третий. Четвёртый. Боль нарастала — каждая полоса горела отдельно, кожа пылала. Я рыдала — от боли, обиды, несправедливости. Всхлипы переходили в вой — низкий, животный. Слюна текла изо рта против воли, капала на подбородок, на грудь под платьем.

Оливия смотрела в глаза. Её дыхание стало чаще — почти стонущим. Рука скользнула под юбку — медленно, потом быстрее. Пальцы двигались ритмично, быстро. Она дышала открытым ртом, щёки горели, глаза не отрывались от моих. Возбуждение на лице — чистое, злое, торжествующее.

Пятый. Шестой. Я уже не считала — только выла, тело дёргалось, слёзы лились ручьём. К десятому удару горло охрипло, кожа пылала огнём. Я рыдала — громко, надрывно, от всей этой несправедливости, от унижения, от боли.

Маргарита опустила розги.

— Благодари.

— Спасибо... — прошептала я сквозь всхлипы.

Оливия встала. Подошла ближе. Вытащила мокрую руку из-под юбки, поднесла к моему лицу — пальцы блестели, пахли её возбуждением.

— Поцелуй, — приказала она тихо, голос дрожит.

Я подняла голову — слёзы мешают видеть. Коснулась губами её пальцев — мокрых, горячих, солёных. Поцеловала — послушно, униженно.

Она улыбнулась — победно.

— Хорошая Мышка.

Они ушли — смеясь, перешёптываясь. Маргарита помогла мне слезть со стола. Ноги не держали — я осела на пол, рыдая. Попа горела, слёзы и слюна на лице.

Ночь. Я в своей комнате — на жёсткой кровати, без подушки. Тело горит от порки, слёзы пропитывают тонкую простыню. За дверью — шаги дочерей. Шёпот:

— Завтра поиграем по-настоящему. Папа разрешит.

Я свернулась клубком, обхватила колени руками. Страх сжимал грудь.

Что они придумают завтра?

И сколько ещё этих двух недель?

Утро ворвалось в мою комнату, как удар — стук в дверь, резкий, вибрирующий в костях, эхом отдавшийся в ноющей попе от вчерашней порки. Каждая полоса на коже пульсировала жаром, как раскалённая проволока, натянутая под платьем. Я вздрогнула на жёсткой кровати, матрас тонкий, пружины впились в ягодицы всю ночь, оставляя синяки, которые жгли при каждом движении. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные корки, которые щипали кожу, когда я моргнула.

Дверь распахнулась. Эмма стояла на пороге — в короткой шёлковой пижаме, розовой, облегающей её формы, ткань липла к коже от ночного пота, волосы растрёпаны, глаза злые, сонные, с тенью вчерашнего триумфа. Запах от неё ударил в нос — сладкий, приторный, смешанный с мускусным ароматом её тела после сна, кремом для кожи с нотками ванили и лёгким потом.

— Вставай, Мышка, — прошипела она, голос низкий, вибрирующий, как предупреждение. — Сегодня ты наша полностью. Спать будешь у нас в комнате. У ног кровати. На коврике. Без подушки. И дежурить ночью. Если кто проснётся — сразу. Вода. Одеяло. Массаж ног. Всё. Медленно, тщательно, чтобы мы чувствовали каждое прикосновение.

Оливия выглянула из-за её плеча, губы искривились в усмешке, глаза блестели от предвкушения, дыхание уже чуть учащённое.

— И не вздумай шевелиться без приказа, — добавила она, голос мягкий, но с острым краем, как нож под шёлком. — Или порка будет такой, что вчерашняя покажется лаской. Мы хотим видеть, как ты ломаешься.

Они повели меня в свою комнату — коридор холодный, пол ледяной под босыми ступнями, каждый шаг отдавался болью в коленях от вчерашнего ползанья. Комната — огромная, душная от их присутствия: балдахины над кроватями, пропитанные запахом роз и лилий из вазы, смешанным с их телами — мускус, пот, крем. Коврик у ног одной кровати — тонкий, шерстяной, пыльный, холодный на ощупь, с запахом старой шерсти и пыли.

— Ложись, — приказала Эмма, толкнув меня ногой в плечо — ступня теплая, гладкая, с лёгким потом, каблук тапочки впился в мышцу. — На бок. Лицом к нам. Чтобы мы видели твои глаза — слёзы, страх, всё. Дыхание твоё — тихое, как у мышки. Если услышим — наказание.

Я опустилась на коврик — шерсть колола кожу через платье, холод полз по бёдрам, попа горела от трения. Они легли в кровати, не глядя — тела шуршали под шёлком, вздохи удовольствия, когда они вытягивались. Свет погас — темнота накрыла, густая, как бархат, только их дыхание — ровное, спокойное, с лёгким стоном, когда они устраивались. Моё — прерывистое, судорожное, каждый вдох отзывался болью в попе, слёзы жгли глаза.

Я теперь их собака. Сплю у ног. Жду, когда меня позовут, как вещь. Тело предаёт — дрожит не только от страха, но и от чего-то другого, грязного, что я ненавижу в себе, тепло между ног, влага, от их голосов, от их запаха.

Ночь тянулась, как пытка. Каждый шорох — их переворачивание, вздох — заставлял тело напрягаться, колени ныть. Оливия проснулась первой — села в кровати, волосы упали на плечи, как светлый водопад, глаза блестели в полумраке от луны за окном, дыхание уже тяжёлое.

— Вода, — прошептала она, голос хриплый от сна, но с командой, от которой мурашки по спине. — Быстро, сука. И не шуми.

Я встала на четвереньки — платье задралось, холодный воздух скользнул по обнажённым бёдрам, попа горела от движения. Поползла к столику — ковёр колол колени, как иглы, холодный воздух обдувал влагу между ног, предательскую, вынужденную. Графин — стекло холодное, тяжёлое, вода плескалась, когда я наливала в стакан — руки дрожали, капли упали на ковёр, мокрые, холодные. Подползла к кровати — на коленях, протянула стакан вверх, как жертву, руки дрожали, вода колыхалась.

Она взяла, выпила медленно — горло дёрнулось, вода стекла по подбородку капелькой, капнула на её грудь, пропитала пижаму. Поднесла стакан к моему лицу, прижала к губам:

— Допей. Из моего стакана. Языком.

Я открыла рот — стекло холодное, мокрое, вкус воды смешанный с её слюной, солоноватый. Лизнула — язык коснулся края, где её губы. Она наблюдала — глаза узкие, дыхание чуть быстрее.

— Хорошо. Теперь ложись обратно.

Я легла — слёзы потекли, коврик мокрый от воды и моих слёз.

Утро. Они встали — потянулись, тела под пижамами обрисовывались в свете из окна, соски торчали через ткань, запах их ночного пота усилился. Эмма посмотрела вниз:

— Вставай. Сегодня ты нас обслуживаешь. Полностью. Начиная с расчёсывания. Медленно, чтобы мы чувствовали каждую прядь.

Они сели у туалетного столика — зеркало отражало их лица, мои колени за спиной. Я стояла на коленях, щётка в руках — деревянная, тяжёлая, ручка теплая от моих ладоней. Расчёсывала волосы Эммы — длинные, шелковистые, пахнут шампунем с клубникой, ванилью. Каждый проход щётки — пальцы расчёсывали, касались кожи головы — теплая, мягкая, она вздыхала тихо, тело напрягалось.

— Сильнее, — прошептала она, голос низкий. — Нет, мягче. Чувствуй меня. Делай, как будто это твоя жизнь зависит от этого.

Я втирала сильнее — пальцы скользили, она застонала тихо — от удовольствия? Глаза в зеркале встретились с моими — злые. Слёзы потекли — от стыда, от близости.

Потом Оливия — её волосы гуще, запутаннее. Она схватила мою руку, прижала к голове:

— Вот так. Чувствуй каждую прядь. Глубже. Массируй.

Пальцы впились — кожа горячая, волосы липли к ладоням. Она вздохнула — дыхание тяжелее, глаза полуприкрыты. Тело моё предало — между ног стало горячо, влажно, от их вздохов, от их контроля.

Дальше — крем. Они легли на кровати, пижамы задраны до бёдер, ноги вытянуты, кожа блестела от света. Крем — густой, холодный, пахнет кокосом, ванилью, скользкий на пальцах. Я втирала — медленно, круговыми движениями, по икрам, по бёдрам, выше, ближе к бедрам. Кожа их горячая, мышцы напрягались под руками, они вздыхали — тихо, синхронно.

— Ниже. Ещё ниже. До конца. Сильнее — массируй, как рабыня, — прошептала Оливия, голос дрожит.

Пальцы скользили — влажные от крема, касались внутренней стороны бедер, запах их возбуждения лёгкий, мускусный, смешался с кремом. Слёзы лились — от стыда, от вынужденного желания, тело дрожало.

День тянулся в агонии — они заставляли ползать за ними по дому, когда шли в сад: на четвереньках, платье задрано от движения, попа горела на холодном воздухе, влага между ног холодела от ветра. В саду — дождь моросил, трава мокрая, грязная, колени утопали в земле, запах дождя, земли, их парфюма. Они бросали перчатки, шарфы — я ползла, подбирала ртом, слюна смешанная с грязью, слёзы от холода и боли, вкус земли, кожи, унижения.

Вечером — «урок благодарности». Они сели на кровати, ноги вытянуты, юбки задраны, бёдра обнажены.

— Благодари каждую за заботу. Целуй ноги. Говори «спасибо, хозяйка», — приказала Эмма.

Я ползла к Эмме — целовала ступни — гладкие, тёплые, пахнут кремом, потом, язык лизнул — вкус солёный, горячий. Потом руки — пальцы длинные, ногти острые, впились в мою щеку, когда она прижимала голову.

— Спасибо, хозяйка... — голос сломался, рыдание вырвалось, слёзы капали на её кожу.

К Оливии — то же. Она положила ногу мне на голову — каблук впился в волосы.

— Ещё. Целуй сильнее. Языком. Глубже.

Я лизала — язык касался кожи, вкус солёный, унизительный. Слёзы лились, слюна смешалась, тело дрожало, между ног — жгучая влага.

Они легли спать. Я легла на коврик — без подушки, тело болело, слёзы пропитывали коврик.

Ночь. Тишина. Только их дыхание.

Но в коридоре — шаги. Тяжёлые, уверенные.

Маргарита.

Дверь открылась — тихо.

— Мышка. За мной.

Я встала на четвереньки — платье задралось, холодный воздух скользнул по влажной коже между ног. Поползла за ней — коридор тёмный, пол ледяной, колени горели от трения, каждый шаг на четвереньках отдавался болью в попе.

Она привела меня в ванную — большую, мраморную, с золотыми кранами. Воздух густой — пар, мыло, шампунь, лёгкий мускус её тела. Свет тусклый, от лампы над зеркалом, отражался в плитке.

Маргарита стояла у унитаза — платье задрано, трусики спущены до колен, ткань шуршала по коже. Кожа бледная, гладкая, между ног — тень, запах — строгий, мыльный, с примесью пота от дня, мускусный, влажный.

— Прислуживай, — сказала она тихо, голос как нож, режущий тишину.

Я подползла — на четвереньках, лицо в уровне её бёдер, нос почти касается кожи. Запах усилился — теплый, интимный, солёный. Она села на унитаз — медленно, грациозно, бедра раздвинулись, звук — тихий, плеск воды, струя, вздох облегчения. Запах ударил в нос — резкий, мокрый, человеческий, заполнил рот, горло сжалось спазмом. Слёзы брызнули — от стыда, от близости, от запаха, который проникал в каждую пору.

— Держи бумагу, — приказала она, голос низкий, вибрирующий.

Я протянула руку — дрожа, пальцы коснулись её бедра — кожа горячая, гладкая, влажная. Она взяла бумагу, вытерлась — медленно, тщательно, звук шуршания, влажный, ткань впитывала. Бросила бумагу на пол — мокрую, испачканную, запах усилился, ударил в лицо.

— Подними. Ртом. Медленно.

Я наклонилась — губы коснулись мокрой бумаги. Вкус — горький, солёный, грязный, жидкий. Слюна потекла сильнее — густая, смешалась с влагой, против воли. Я подняла — бумага тяжёлая, мокрая, капала на подбородок, слёзы лились ручьём, рыдания вырвались — тихие, сдавленные.

Маргарита встала, повернулась ко мне — между ног всё ещё влажно, блестяще, запах сильный, близкий, горячий.

— Умой меня. Влажной салфеткой. На коленях. Языком, если салфетка не справится. Глубже.

Я взяла салфетку — холодную, мокрую, пахнет дезинфекцией, химией. Подползла ближе — между её ног, нос касается кожи, запах бьёт в лицо — мускус, пот, влага. Протёрла — медленно, осторожно, салфетка скользит по складкам, впитывает, становится мокрой, горячей. Она вздохнула — тихо, дыхание горячее на моём лице. Салфетка намокла, не хватило.

— Языком, — приказала она, схватила меня за волосы — сильно, до боли в корнях, прижала лицо ближе.

Я высунула язык — горячий, дрожащий. Лизнула — вкус солёный, мускусный, мокрый, густой. Лизала — быстро, отчаянно, рыдая громко, слёзы капали на её кожу, слюна смешалась с её влагой. Запах заполнил всё — голова кружилась, горло сжималось, тело предавало — между моих ног жгло, влага текла, от унижения, от подчинения. Она стонала тихо — от удовольствия, дыхание участилось, бёдра сжались вокруг моего лица.

— Глубже. Чище. Делай, как следует.

Я лизала интенсивнее — язык глубже, вкус сильнее, слёзы лились, рыдания вырывались, слюна текла ручьём. Она кончила — тихо, тело содрогнулось, влага хлынула на мой язык, лицо мокрое, горячее.

Она отпустила волосы.

— Хорошо. Теперь ползи обратно. И не смей вытирать рот. Пусть вкус остаётся.

Я поползла — слюна и вкус на губах, на языке, слёзы на щеках, тело дрожит от унижения, от боли, от вынужденного оргазма, который я подавила рыданиями.

В комнате — темнота. Я легла на коврик — рыдая, попа горела, рот горел, между ног — жгучая влага.

Мышка лежала на коврике, свернувшись в комок, тело всё ещё дрожало от ночного унижения у Маргариты. Попа пульсировала жаром, каждая полоса от розог отзывалась острой болью при малейшем движении. Между ног — липкая, горячая влага, которую она ненавидела, но не могла остановить. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные корки, губы всё ещё горели от вкуса Маргариты — солёного, мускусного, унизительного. Дыхание дочерей наверху было ровным, глубоким — они спали спокойно, как будто ничего не произошло.

Утро пришло тихо, серым светом через тяжёлые портьеры. Эмма проснулась первой — села в кровати, пижама задралась, обнажив бёдра. Она посмотрела вниз, на Мышку, губы растянулись в ленивой, злой улыбке.

— Мышка, — прошептала она, голос хриплый от сна, но уже командный. — Ползи сюда. На колени. Перед нами.

Мышка встала на четвереньки — колени горели от ковра, платье задралось, попа обнажилась, полосы от порки вспыхнули новой болью. Ползла медленно — каждый сантиметр ковра колол кожу, запах пыли и их ночного тела заполнял нос. Подползла к кровати, села на колени — спина прямая, глаза опущены, но Эмма схватила за подбородок, заставила поднять взгляд.

Оливия проснулась — потянулась, тело изогнулось под простынёй, соски проступили через тонкую ткань. Она села позади Эммы — ноги раздвинула, обхватила её талию сзади, прижалась грудью к спине сестры. Пальцы Эммы скользнули по телу Оливии — медленно, сверху вниз, по шее, по груди, сжали сосок — Оливия застонала тихо, тело выгнулось, дыхание участилось.

— Смотри, — прошептала Эмма Мышке, голос дрожал от возбуждения. — Смотри, как мы красивы. Как ты никогда не будешь.

Девушки начали целоваться — медленно, глубоко, губы сливались с влажным звуком, языки скользили, стоны тихие, но нарастающие. Эмма ласкает Оливию — пальцы по животу, ниже, между ног. Оливия раздвинула бёдра шире — звук влажный, хлюпающий, запах их возбуждения хлынул в нос Мышке — мускусный, сладкий, густой, заполнил рот, горло сжалось спазмом.

Эмма вошла в Оливию пальцами — медленно, глубоко, ритмично. Оливия застонала громче, тело задрожало, бёдра сжались вокруг руки сестры. Эмма вытянула ногу в сторону Мышки — ступня гладкая, теплая, пахнет кремом, лёгким потом, пальцы чуть согнуты.

Мышка поняла. Наклонилась — губы коснулись ступни, язык высунулся — лизнула медленно, от пятки к пальцам. Вкус солёный, горячий, кожа гладкая, чуть шершавая на пятке. Лизала интенсивнее — язык скользил между пальцами, по своду стопы, вверх по икре. Слёзы текли — от стыда, от вкуса, от запаха их оргазма в воздухе.

Тело предавало — между ног жгло, влага текла по бёдрам, клитор пульсировал, жажда разрядки росла, как огонь. Мышка начала подмахивать бёдрами — судорожно, против воли, движения ритмичные, как будто трахалась с воздухом. Попа болела от каждого толчка, но желание было сильнее боли.

Девушки заметили — прервали поцелуй, посмотрели вниз. Эмма засмеялась — звонко, зло:

— Смотри, как течёт! Подмахивает, как шлюха!

Оливия застонала громче — пальцы Эммы ускорились, тело задрожало:

— Не кончай, Мышка. Не смей. Только мы кончаем.

Мышка рыдала — слёзы лились ручьём, слюна текла по подбородку, смешалась с вкусом ступни. Подмахивала сильнее — бедра дрожали, влага капала на ковёр, жажда разрядки мучила, как пытка. Девушки кончили — Оливия первой, тело содрогнулось, влага хлынула на пальцы Эммы, стоны громкие, эхом по комнате. Эмма следом — стонала, изгибалась, запах оргазма заполнил всё.

Они откинулись на подушки, тяжело дыша. Эмма посмотрела на Мышку и рассмеялась.

Маргарита появилась в дверях спальни дочерей ближе к полудню. Свет из коридора падал на её лицо, делая скулы острее, глаза — двумя чёрными точками. Она посмотрела на меня сверху вниз — медленно, с тем спокойным презрением, которое хуже крика.

— Вставай, — сказала она тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Раздевайся. Прямо здесь. Полностью. Хозяин ждёт тебя в кабинете. Прислуживать будешь голой, и рот не вытирай — пусть вкус остаётся у тебя на языке, пока я не разрешу иначе.

Голос её был ровным, почти ласковым — от этой ласковости по спине бежали мурашки. Я встала — ноги дрожали, колени ныли от ковра. Пальцы сами потянулись к подолу платья. Ткань была тяжёлой — пропитанной потом, слезами, их запахами. Я стянула платье через голову — движение медленное, унизительное, ткань скользнула по коже, оставляя холод. Платье упало к ногам — чёрной лужей на ковре, как сброшенная кожа.

Тело обнажилось. Попа горела — багровые полосы от розог пульсировали, каждая из них отзывалась острой болью при малейшем движении. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, соски напряглись от холода и стыда, между ног — липкая, горячая влага, которая уже стекала по внутренней стороне бёдер, предательская, невыносимая. Я стояла — голая, дрожащая, слёзы снова потекли по щекам, горячие, бесшумные.

Маргарита посмотрела на меня ещё секунду — без эмоций, как смотрят на вещь, которую нужно отнести в нужное место.

— Ползи, — сказала она, чуть понизив голос, но в нём появилась сталь. — На четвереньках. До кабинета. И не смей поднимать голову. Если я увижу, что ты осмелилась посмотреть на кого-то в коридоре — порка будет не десять ударов, а тридцать. И не в комнате наказаний, а здесь, в спальне, на глазах у девочек. Шевелись.

Я опустилась — колени ударились о холодный паркет коридора, ладони прижались к дереву, ледяному, гладкому. Каждый толчок вперёд отдавался болью в попе, в коленях, в спине. Слёзы капали на пол, оставляя мокрые следы. Запах коридора — воск, старое дерево, лёгкий дым сигар — смешивался с запахом моего собственного тела: пот, возбуждение, слёзы, унижение.

Дверь кабинета была тяжёлой — дубовой, с резной ручкой. Я толкнула её головой — тихо, как собака. Вошла.

Виктор сидел за столом — силуэт в полумраке, свет лампы падал только на бумаги и его руки. Костюм тёмный, идеально выглаженный, воротник белой рубашки ослепительно чистый. Он не поднял глаз сразу — только пальцы постукивали по столу, ритмично, спокойно, как метроном.

— Подходи ближе, — сказал он тихо, но голос заполнил комнату целиком, низкий, бархатный, с лёгкой насмешкой. — На колени. У моих ног. Не заставляй меня повторять.

Я подползла — медленно, дрожа. Под столом было тесно, темно, тепло от его тела. Запах — одеколон, сигары, кожа ботинок, лёгкий мужской пот. Он вытянул ноги — ботинки чёрные, блестящие, но он снял их сам, медленно, один за другим. Носки тонкие, чёрные, стопы тёплые, чуть влажные от дня.

— Массируй ноги, — сказал он, не глядя на меня, но в голосе была улыбка — тонкая, холодная. — Руками. Медленно. Чувствуй каждую мышцу. Не торопись. Я хочу, чтобы ты запомнила, каково это — касаться меня. И чтобы ты понимала, что это привилегия, которой ты не заслуживаешь.

Я взяла его ступню — кожа горячая, гладкая, мышцы напряжённые под пальцами. Пальцы мои дрожали — скользили от пятки к пальцам, по своду, между пальцами, втирали, надавливали. Он вздохнул — тихо, глубоко, тело расслабилось в кресле. Я массировала — медленно, глубоко, слёзы капали на его кожу, смешивались с потом, оставляли солёные дорожки. Между моих ног жгло — влага текла сильнее, клитор пульсировал, тело хотело кончить, бедра сжимались, подмахивали чуть-чуть — против воли, судорожно.

Он заметил. Голос спокойный, но с лёгкой насмешкой:

— Ты дрожишь. И не только от страха, верно? Тело выдаёт тебя. Но не кончай. Только мы кончаем. Ты здесь для того, чтобы служить, а не для того, чтобы получать удовольствие. Запомни это хорошенько. Если я почувствую, что ты пытаешься кончить без разрешения — я позову дочерей, и они выпорют тебя прямо здесь, на ковре. Медленно. Чтобы ты кричала.

Я рыдала — тихо, сдавленно, слёзы лились ручьём. Массировала сильнее — пальцы впивались в мышцы, он стонал тихо, нога напрягалась под моими руками. Запах его тела — сильный, мужской — заполнил всё, голова кружилась, горло сжималось от рыданий.

— Хорошая девочка, — сказал он наконец, откинувшись в кресле, голос стал чуть мягче, но от этой мягкости становилось ещё страшнее. — Продолжай. Медленнее. Я хочу, чтобы ты почувствовала каждую секунду. Чтобы ты поняла — это не наказание. Это твоя новая жизнь.

Я продолжала — слёзы, пот, влага между ног — всё смешалось в одно месиво унижения. Тело кричало от жажды разрядки, разум кричал «нет». Я была сломана. Полностью.

Он медленно отстранил ногу — движение было неспешным, почти ленивым, как будто ему было всё равно, продолжать или остановиться. Кожа его ступни осталась горячей на моих ладонях ещё несколько мгновений, пока я не опустила руки. Слёзы всё ещё текли по щекам. Между ног жгло невыносимо — влага стекала по внутренней стороне бёдер, клитор пульсировал, тело дрожало от жажды разрядки, которую я не смела удовлетворить. Я рыдала тихо, сдавленно, грудь вздымалась, соски болели от напряжения.

Виктор откинулся в кресле — спинка скрипнула едва слышно. Он молчал. Просто смотрел на меня сверху вниз — глаза спокойные, почти равнодушные, но в глубине их была тёмная, тяжёлая удовлетворённость. Затем его рука медленно двинулась вниз — пальцы расстегнули ремень, молнию брюк. Звук металла и ткани в тишине кабинета прозвучал громче, чем должен был. Он не сказал ни слова. Только расстегнул ширинку — член уже стоял, тяжёлый, горячий, выпирал из чёрных боксеров. Запах ударил в лицо — мужской, сильный, с лёгкой солоноватой примесью.

Я поняла без слов. Подняла голову — слёзы мешали видеть, но я видела достаточно. Подползла ближе — колени скользнули по ковру под столом, лицо оказалось на уровне его паха. Губы дрожали, когда я наклонилась. Запах стал невыносимо близким — кожа, пот, возбуждение, лёгкая горечь. Я взяла его в рот — медленно, осторожно, губы обхватили головку, язык коснулся кожи. Он был горячим, тяжёлым, пульсировал на языке. Я начала двигаться — вверх-вниз, губы плотно обхватывали, слюна текла по стволу, капала на ковёр. Вкус — солёный, горьковатый, мужской — заполнил рот, горло сжалось спазмом.

Виктор молчал. Только дыхание стало чуть глубже — ровное, контролируемое. Он потянулся к телефону на столе — чёрный, тонкий, экран загорелся синим светом. Набрал номер — одним движением большого пальца. Гудки пошли в трубку, громкие в тишине кабинета.

Я продолжала — губы скользили, язык кружил по головке, слёзы капали на его бёдра, слюна текла по подбородку.

— Алёша, — сказал он. — Как дела?

Голос мужа — далёкий, в трубке, но такой родной, что сердце сжалось болью и надеждой. Он ответил что-то — я не разобрала слов, только тон: усталый, нервный, но живой. Он спрашивал про меня. Я услышала своё имя — «Алиса». Слёзы хлынули сильнее — от радости, от боли, от того, что он переживает, беспокоится, хочет вытащить меня.

Он переживает. Он не забыл. Он вытащит меня. Он придёт за мной. Он любит меня.

Виктор засмеялся — коротко, тихо, но смех отозвался в его груди, член дёрнулся у меня во рту.

— Конечно, приходи в баню сегодня вечером. Всё готово. Посидим, поговорим. Как раз будет о чём.

Алёша спросил что-то ещё — голос в трубке стал выше, тревожнее. Виктор ответил — спокойно, почти заботливо:

— Алиса? Конечно, сложно ей было освоиться. Никогда ведь не выполняла такую работу. Но старается. Иногда забывает своё место в доме — ну, знаешь, привычка к свободе. Но мы поправляем.

На этих словах член во рту дёрнулся — резко, сильно. Горячая струя ударила в горло — горькая, солёная, с резким, противным запахом. Я поняла мгновенно — он мочился. Прямо в рот. Жидкость заполнила меня — тёплая, обжигающая, горькая, с металлическим привкусом. Я судорожно глотала — горло сжималось, слёзы хлынули сильнее, рыдания вырвались приглушённо, через нос. Жидкость текла по подбородку, капала на грудь, на пол. Запах заполнил всё — резкий, унизительный, невыносимый.

А в трубке — голос Алёши, благодарный, облегчённый.

Виктор продолжал говорить — голос ровный, спокойный, как будто ничего не происходило:

— Да, приходи. Будет хорошо. Кстати, Маргарита тебе понравилась?

Он хмыкнул — довольный.

— Маргарита всем нравится. Она умеет...

Алёша ответил что-то — я услышала только обрывки: «да... спасибо... скоро...». Голос мужа — тревожный, но благодарный.

Ревность пронзила — остро, как нож в грудь. Предательство — как удар в живот. Он говорил с моим мужем. Смеялся. Приглашал в баню. А я — здесь, на коленях, глотаю его мочу, пока он спокойно болтает с Алёшей. Пока Алёша благодарит его. Почему он спрашивает понравилась ли ему Маргарита? У них что-то было?

Я глотала — судорожно, давясь, слёзы лились ручьём, слюна и моча смешались на подбородке, капали на грудь. Ревность и отчаяние разрывали изнутри — он переживает за меня, но уже спит с Маргаритой. Он вытащит меня, но уже наслаждается ею. Он любит меня, но предпочитает её.

Виктор закончил разговор — короткое «до вечера», трубка легла на стол. Член дёрнулся ещё раз — последняя струя — и затих. Он откинулся в кресле, посмотрел на меня сверху вниз — глаза спокойные, почти добрые.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо, голос мягкий, но с лёгкой насмешкой. — Ты сама поняла, что мне нужно, без единого слова. Это уже прогресс. Вершина прислуги — не выполнять приказы хозяина, а предвосхищать их. Чувствовать, чего он хочет, ещё до того, как он откроет рот. Сегодня ты это сделала. За это я тебя награжу. Но не скажу, как. Узнаешь сама. А теперь ползи обратно.

Я поползла обратно — тело дрожало, рот горел от горечи мочи, горло сжималось от рыданий, между ног — жгучая влага, жажда кончить невыносимая, слёзы лились, рыдания вырывались. В комнате — темнота. Я легла на коврик — рыдая, попа горела, во рту вкус мочи, тело кричало от желания, которое не могло удовлетворить. А в голове — голос Алёши, который благодарил Виктора.

Ревность и отчаяние разрывали изнутри. Я рыдала — тихо, надрывно, в темноте.