Утро после грозы пришло слишком яркое, почти беспощадное. Солнце выжигало последние тени ночи, высвечивая каждую деталь в нашем доме с такой тщательностью, будто проводило инспекцию. Оно било прямо в лицо - белое, беспощадное, выжигающее все тени. Я зажмурилась и сразу вспомнила. Всё. Каждую секунду.

Тело помнило отдельно: тянущую боль между ног, саднящую нежность сосков, запах его пота на своей коже. Я приподнялась на локте - простыня сбита, вторая подушка рядом вмята глубоко, там, где лежала его голова. Но постель пустая и уже холодная.

Я натянула майку и вышла в коридор. В доме было тихо и слишком светло. Никогда не замечала, сколько солнца по утрам. Оно лежало на полу жёлтыми прямоугольниками, блестело на чистых стёклах, отражалось от белых стен. Мама бы гордилась.

На кухне отец стоял у плиты спиной ко мне. Сваренный кофе пах горько и остро. Я вошла, и он вздрогнул - я заметила, как напряглись лопатки под тонкой тканью рубашки. Он не обернулся. Только спросил:

— Будешь яичницу?

Голос ровный. Слишком ровный. Как будто ничего не случилось.

— Не хочу.

— Поешь. День длинный.

Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку, даже не взглянув в глаза. Я смотрела на его руки - тяжёлые, с выступающими венами. Эти руки были на мне прошлой ночью. Они сжимали мои бёдра так, что останутся синяки. А теперь они резали хлеб ровными, механическими движениями.

— Пап.

Он замер. Медленно повернулся. И впервые за утро наши взгляды встретились. В его глазах было что-то, отчего у меня сжалось горло. Не злость, не отвращение. Пустота. И под ней - такая усталость, будто он нёс этот дом на плечах один, всю жизнь, а теперь понял, что не дотащит.

— Не надо, - сказал он тихо. - Не надо ничего говорить.

Он вышел. Я слышала, как хлопнула дверь гаража. Потом завёлся мотор - он уехал, хотя была суббота.

Я осталась одна в стерильной кухне. Солнце всё так же падало на пол, пахло кофе и яичницей, которая остывала в тарелке. Всё было как всегда.

Кроме меня.

День тянулся бесконечно.

Я ходила по комнатам, трогала вещи и не узнавала их. Вот мамин крем на тумбочке в прихожей - я открыла крышку, понюхала. Лимон и что-то химическое. Запах стерильности. Вчера ночью, когда отец прижимал меня к себе, от него пахло иначе - потом, железом, грозой.

Я закрыла глаза и увидела: вспышка молнии, его лицо надо мной, глаза - тёмные, почти чёрные. Как он замер, когда я начала кончать. Как смотрел, не дыша, чувствуя каждое моё сжатие.

Тело отозвалось сразу - жаром внизу живота, дрожью в коленях.

Я открыла глаза и заставила себя дышать ровно. Нельзя. Нельзя об этом думать. Мы договорились - молча, без слов - что это было один раз. Сбой системы. Короткое замыкание, которое инженер устранит.

К вечеру он вернулся. Я слышала, как открылась калитка, как он возится в прихожей. Сидела в своей комнате, делая вид, что читаю. Сердце колотилось так, что буквы прыгали перед глазами.

— Ань, - позвал он из коридора. - Я ужин привёз. Будешь?

Обычный голос. Обычные слова. Как будто ничего не изменилось.

Я вышла. Он стоял в проходе, держа пакет из суши-бара. Взгляд скользнул по мне и сразу ушёл в сторону.

— Давай поедим, - сказал он и прошёл на кухню.

Мы ели молча. Я смотрела, как он жуёт, как отпивает чай, как смотрит в телефон. Всё правильно, всё по правилам. Отец и дочь ужинают после долгого дня. Ничего особенного.

Только пальцы у него дрожали, когда он подносил чашку ко рту.

— Пап.

Он поднял глаза.

— Что?

— Ты... как ты?

Он долго молчал. Потом отложил телефон и посмотрел на меня. Впервые за весь день - прямо, не отводя взгляда.

— Ань, - сказал он тихо. - Это была ошибка. Самая страшная ошибка в моей жизни. Я не знаю, что на меня нашло. Мы... мы не должны. Ты моя дочь.

— Я знаю.

— Нет. Ты не знаешь. Если бы ты знала, ты бы не пришла ко мне ночью.

Я молчала.

— Этого больше не повторится, - сказал он жёстко. Тот самый голос, каким он говорил с подрядчиками, когда они срывали сроки. - Слышишь? Никогда. Мы забудем. Просто... давай жить дальше.

Я кивнула.

— Хорошо.

Он встал, убрал тарелки в мойку и вышел. Я слышала, как хлопнула дверь его спальни.

Сидела на кухне одна, в темноте, и гладила пальцами край стола. Дерево под пальцами было тёплым, гладким. Мама выбирала этот стол три года назад. Она любила говорить, что кухня - сердце дома. Сердце должно быть чистым.

А у меня внутри было грязно, жарко и сбивчиво.

Ночью я не спала.

Лежала с открытыми глазами, слушала тишину. За окном светил фонарь, бросал на стену бледную полосу. В доме было душно - даже после грозы жара не отпускала.

Я думала о нём. О том, как он лежит там, за стеной, один. Смотрит в потолок. Или спит, но вряд ли он спит.

Около двух часов я встала. Сама не знала зачем. Ноги понесли в коридор, к двери его спальни. Она была прикрыта, из-под неё сочился свет.

Я постучала. Тихо.

— Пап?

Молчание. Потом шорох, шаги. Дверь открылась.

Он стоял на пороге, без майки, в одних боксерах. Волосы взлохмачены, глаза красные. Он не спал.

— Что? - спросил хрипло.

— Не могу уснуть.

— Пей таблетки.

— Пап...

Я подняла на него глаза. Мы стояли близко - слишком близко. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание. В коридоре горел только ночник, свет падал сбоку, делая его лицо резким, незнакомым.

— Аня, уходи.

— Я не хочу уходить.

Он закрыл глаза. Сильно провёл ладонью по лицу будто пытался стереть что-то, что не стиралось.

— Не надо, - сказал он глухо. - Не надо меня ломать. Я еле держусь.

— Кто тебя держит? - спросила я тихо. - Мама? Она тебя не видит. Она вообще ничего не видит, кроме своих правил. А я вижу. Я вижу тебя настоящего.

Он открыл глаза. В них было темно и страшно.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю.

Я шагнула вперёд и прижалась к нему. К груди, горячей и голой. Обхватила руками, уткнулась лицом в ключицу. Он пах потом, усталостью, чем-то горьким. И ещё - тем же, что в ту ночь. Тем, от чего у меня подкашивались ноги.

— Аня... - Голос севший, чужой.

— Молчи.

Он стоял неподвижно. Руки висели вдоль тела. Я чувствовала, как бьётся его сердце, часто, как у загнанного зверя.

— Я не могу, - прошептал он. - Я не могу опять...

— Ничего не надо. Просто постой так.

Мы стояли в коридоре, в полутьме. Где-то за стеной тикали часы. Мама их заводила каждое воскресенье.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были совсем рядом, тёмные, влажные, с расширенными зрачками.

— Поцелуй меня, - сказала я.

— Нет.

— Поцелуй.

Я потянулась сама. Коснулась его губ, сухих, горячих. Он не отвечал. Стоял как каменный. А потом выдохнул так, будто рухнула последняя стена и ответил.

Жёстко, жадно, почти больно. Руки схватили меня за талию, прижали к стене. Я задохнулась от его веса, от запаха, от того, как его язык ворвался в мой рот. Это было не нежно. Это было отчаяние.

— Чёрт, - выдохнул он мне в губы. - Чёрт, чёрт, чёрт...

— Я знаю.

— Что ты со мной делаешь?..

Он замер. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А потом подхватил на руки и понёс в спальню.

В этот раз всё было иначе.

Он не стал срывать с меня одежду сразу. Посадил меня на край кровати, сам встал на колени передо мной. Руки легли на мои бёдра - дрожащие, но твёрдые. Он смотрел снизу вверх, как будто просил разрешения.

— Можно? - спросил хрипло.

Я кивнула.

Он стянул с меня шортики медленно, будто разворачивал подарок, которого боялся. Потом наклонился и поцеловал меня туда, не сразу, не жадно. Сначала просто тёплым дыханием. Потом губами. Потом языком медленно, глубоко, будто хотел попробовать каждую каплю того, что я накопила за день.

Я выгнулась, вцепилась пальцами в его волосы. Это было не как вчера. Не спешка и страх. Это было... поклонение. Он целовал меня так, словно хотел запомнить вкус навсегда. Язык кружил, входил глубже, потом снова выскальзывал, чтобы облизать клитор, медленно, настойчиво, почти ласково. Я дрожала всем телом, но он не ускорялся. Держал меня на краю, пока я не начала тихо всхлипывать.

— Пап... пожалуйста...

Он поднялся. Снял боксеры. Член стоял тяжело, головка блестела. Он не стал сразу входить. Просто сел на кровать, притянул меня к себе лицом к лицу, посадил верхом.

— Сама, - прошептал он. - Хочу, чтобы ты сама.

Я опустилась на него медленно. Почувствовала, как он входит, толстый, горячий, заполняя меня до самого конца. На этот раз я сама задавала ритм. Сначала медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он упирается в самую глубину. Потом быстрее, поднимаясь и опускаясь, пока кровать не начала скрипеть.

Он держал меня за бёдра, но не направлял, просто смотрел мне в глаза. В них было всё: вина, нежность, отчаяние и безумная любовь.

Я наклонилась, поцеловала его сама, глубоко, жадно. Его руки скользнули под мою майку, сжали грудь. Я двигалась всё быстрее, чувствуя, как внутри снова собирается та самая волна.

— Я... сейчас... - выдохнула я.

Он не стал останавливаться. Только крепче обнял меня и начал двигаться навстречу, коротко, резко, точно в такт моим движениям. Волна накрыла меня внезапно, сильная, глубокая, почти болезненная. Тело затряслось, ноги сами сжались вокруг него, я зарылась лицом в его шею и протяжно застонала, чувствуя, как всё внутри пульсирует и сжимается вокруг его члена.

Он кончил почти сразу после меня, глухо, сдавленно, вжимаясь до самого конца. Я почувствовала каждую горячую струю, каждое сокращение. Он дрожал подо мной, прижимая меня к себе так сильно, будто боялся, что я исчезну.

Мы замерли. Потные, тяжело дышащие, переплетённые.

Он поцеловал меня в макушку - нежно, почти виновато.

— Моя девочка... - прошептал он. - Что же мы делаем...

Я не ответила. Просто прижалась к нему.

За окном серело небо. Начинался рассвет.