Бункер. Часть 7.

Глава 23. Новые возможности.

Эмили посмотрела на член сына — такой твёрдый, налитой, готовый. Она молча легла на спину, раздвинув ноги. Том мгновенно оказался между ними и вошёл в неё одним глубоким движением.

Колечко тут же отозвалось — при каждом толчке оно смещалось, давя на клитор, посылая по телу горячие, пульсирующие волны. Эмили закусила губу, пытаясь сдержать стон, но это было почти невозможно.

— Солнышко, — выдохнула она, положив руки ему на грудь, — пожалуйста, давай помедленнее. Нам надо раз семнадцать хотя бы... я просто не выдержу, если так с самого начала.

Том кивнул, попытался сбавить темп. Но возбуждение было слишком велико — член ныл, требуя движения, тело не слушалось. Он продержался от силы минуту.

— Мам, — выдохнул он хрипло, — я так не могу. Давай... в следующий раз постараюсь.

Он схватил её за бёдра и, не дожидаясь ответа, задвигался в ней с бешеной скоростью. Колечко впилось в клитор, и Эмили, задохнувшись, выгнулась под ним, чувствуя, как первый оргазм уже накрывает её.

Том смотрел, как поблескивают колечки в сосках матери, при каждом её вздохе чуть покачиваясь в свете ламп. Его член двигался в ней в бешеном ритме, но взгляд был прикован к этим блестящим кольцам, к твёрдым, набухшим соскам, которые они украшали.

Он наклонился, не сбавляя темпа, и сначала просто нежно поцеловал её сосок. Потом чуть отстранился и просунул кончики раздвоенного языка с двух сторон соска, прямо под колечко. И потянул — медленно, дразняще, как двумя пальцами, зажимая сосок между половинками и оттягивая его.

Эмили выгнулась дугой, застонав в полный голос — ощущение было резким, почти болезненным, но возбуждающим до помутнения. А снизу, из пизды, нарастала другая волна — член сына входил в неё глубоко, ритмично, и каждое его движение заставляло колечко в клиторе смещаться, давить на основание клитора, посылая по всему телу горячие, пульсирующие разряды.

Два источника наслаждения накладывались друг на друга, усиливаясь и переплетаясь. Сверху — два языка, играющие с соском: то ласкающие его с двух сторон нежными, скользящими движениями, то сжимающие, то вытягивающие его, растягивая до предела. А во влагалище его член, яростно двигающейся в ней, и колечко, врезающееся в клитор с каждым движением сына, не давая передышки. Это было слишком, слишком сильно, слишком интенсивно, слишком запредельно. Эмили чувствовала, как сознание начинает меркнуть — каждая клеточка её тела вибрировала в одном сплошном, бесконечном оргазме.

Том вошёл в неё до предела, замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в последних спазмах, и бурно кончил — горячо, глубоко, заливая её спермой.

Он вышел и спустился вниз, раздвинув её бёдра шире. Его взгляд замер на её пизде — раскрытой, влажной, всё ещё пульсирующей в остаточных судорогах. Из дырочки медленно вытекала его сперма, смешанная с её смазкой. Он наклонился и поцеловал раскрытую дырочку, втягивая в рот свое горячее семя, смешанное с её смазкой. Потом медленно провёл языком между губками вверх, собирая остатки, дразня каждую складочку.

Дойдя до клитора, он обхватил его половинками языка с двух сторон и потянул за колечко вверх. По телу Эмили пронёсся разряд — острый, горячий, ударивший от клитора прямо в позвоночник, взорвавшийся в затылке и разлившийся по каждой клетке её тела. Она вскрикнула, дёрнулась, но Том не отпустил. Он начал перекатывать клитор между половинками языка — то сжимая, то отпуская, то снова захватывая, дразня чувствительную горошину. Потом он снова потянул за колечко, чуть приподнимая клитор, и тут же втянул его в рот целиком, посасывая и обводя языком со всех сторон. Потом снова обхватывал его двумя кончиками, перекатывал, тянул, всасывал — и снова, и снова, без остановки.

Эмили заорала в полный голос, уже не контролируя себя. Она схватила руками голову сына и со всей силы вдавила себе в пизду, прижимая его лицо к пульсирующему входу. Бёдра сжались вокруг его головы, зажимая в тиски, не давая пошевелиться, не позволяя отстраниться. И сквирт ударил мощной струёй прямо в лицо Тома — горячий, солоноватый, заливая ему глаза, щёки, губы. Она продолжала кричать, выгибаясь, а он, не в силах оторваться, прильнул губами к её раскрытой дырочке, жадно высасывая её соки.

Когда оргазм немного отпустил её, Эмили взмолилась:

— Солнышко, давай поедим...

Она понимала, что после почти пяти дней без секса, да с учётом еженедельных уколов тестостерона, Том не выдержит и нескольких минут. Но тело требовало еды, сил почти не осталось.

Эмили перевернулась, встала на колени и потянулась к подносу за решёткой, чтобы взять миски с кашей и йогурт.

Том замер, глядя на неё. Мама стояла на коленях, спина прогнулась, ягодицы высоко подняты — и в этой позе её пизда раскрылась перед ним полностью. Влажные, припухшие малые губки выступали наружу, тёмно-розовые, блестящие, словно сами звали, сами просили. Член Тома встал мгновенно, наливаясь кровью до боли.

Он мигом подошёл сзади. Эмили не успела даже взять миску — Том схватил её за бёдра и резко, одним движением, снова вошёл в неё. Она едва успела вцепиться руками в решётку, чтобы не упасть лицом в бетон. Том снова яростно ебал, не давая опомниться.

Потом он наклонился, схватил её груди руками, жадно сжимая их. Его пальцы нашли колечки в её сосках, схватили их, и он начал крутить, тянуть, дёргать в такт толчкам. Эмили закричала, вцепившись в решётку побелевшими пальцами, и новый, мощный оргазм накрыл её с головой, выгибая тело, заставляя сжиматься вокруг его члена в судорожных спазмах. Она кричала в голос, вцепившись в решётку, а он всё не останавливался, продолжая трахать её.

Наконец он кончил — глубоко, мощно, заливая её горячей спермой. Том вытащил член и, не давая себе ни секунды передышки, наклонился, схватил маму за бёдра и приник губами к её пизде. Эмили максимально прогнула спину и приподняла попу, открывая себя полностью, давая сыну полный доступ ко всем мокрым, пульсирующим складочкам. Его язык жадно вылизывал всё, что вытекало, собирая каждую каплю их смешанных соков.

Когда Том закончил, Эмили, не меняя позы, схватила миски с кашей и, развернувшись, быстро протянула одну сыну:

— Том, давай быстро поедим.

Они быстро поели — каша была на редкость вкусной, впрочем, как и всегда, что приносил им Виктор. Горячая, сытная, она возвращала силы, которых почти не осталось.

Как только они доели, Эмили сказала:

— Том, сполосни, пожалуйста, миски.

Том послушно сполоснул их, поставил на поднос и взял две бутылочки с питьевым йогуртом. Эмили тем временем надела на шнурок две гайки — они тихо звякнули, пополняя счёт.

Она посмотрела на шнурок — всего две, надо ещё тринадцать. Но Виктор предупредил, чтобы они не подходили к этой границе вплотную. Значит, нужно ещё несколько раз сверх. Она вздохнула и перевела взгляд на сына, который уже снова смотрел на неё голодным взглядом.

— Работаем, малыш, — сказала она, отставила йогурт и снова легла на спину, раздвинув ноги.

Том мигом очутился между маминых ног, и его член сразу же нашёл её дырочку — влажную, готовую, пульсирующую в ожидании, и скользнул внутрь. Он вошёл медленно, глубоко, наслаждаясь каждым миллиметром, а потом поднял взгляд на её грудь.

Колечки в сосках тускло поблескивали в свете ламп, чуть покачиваясь при каждом её вздохе. Они придавали ей такой развратный, такой бесстыдный вид, что у Тома перехватило дыхание. Мама с блестящими колечками в сосках, с колечком в клиторе, всегда голая, всегда готовая выглядела ещё желаннее.

Том наклонился и нежно поцеловал сначала один сосок, потом второй, едва касаясь губами чувствительной кожи вокруг колечек. Потом обхватил сосок половинками языка, как двумя пальцами, и начал медленно теребить его, перекатывая между ними, то сжимая, то отпуская.

— Мам, — выдохнул он, поднимая на неё глаза, — мне так нравится, как ты теперь выглядишь.

Эмили потянулась к нему, и их губы встретились в жадном, глубоком поцелуе. Она приоткрыла рот, и его язык тут же проскользнул внутрь — но не один, а сразу две живые, гибкие половинки. Они разошлись в стороны, обхватывая её язык с двух сторон, зажимая его в нежном, влажном плену.

И их раздвоенные языки сплелись в завораживающем, извращённом танце. Четыре гибких кончика переплетались, скользили друг по другу, обвивались, дразнили, проникали в рот друг другу, то встречались посередине. Они обхватывали языки друг друга — его половинки сжимали её, её — его, создавая невероятное, ни с чем не сравнимое ощущение двойной ласки. Том втягивал в рот оба её кончика, посасывая их одновременно, проводя своими половинками языка по ним, а потом отпускал, чтобы через секунду снова сплестись в этом влажном, скользком узле.

Наконец они оторвались друг от друга, тяжело дыша, с влажными от поцелуя губами. Том восхищённо смотрел матери в глаза, не в силах скрыть восторг.

— Мам... как круто, — выдохнул он. — Я даже и не мечтал о таком.

Эмили тихо рассмеялась. Потом медленно облизнула губы, высунула язык и развела кончики в стороны, демонстрируя, на что он теперь способен. Затем свела их вместе и сильно сжала пиздой член сына, отчего он застонал.

— Вот видишь, твои мечты осуществились, — сказала она с лукавой улыбкой.

Том посмотрел на неё, и его лицо вдруг приняло обиженное, почти детское выражение — губки надулись, брови сошлись к переносице.

— Но, мам... — протянул он жалобно, — я не мечтал о том, чтобы меня трахали в попу.

— Это моя вина, — сказала она с шутливым, кокетливым раскаянием в голосе. — Наверное, тот, кто нас услышал, просто совместил наши фантазии вместе. Ты хотел узнать, как пахнет моя пизденка. Хотел полизать её, попробовать на вкус. Хотел трахнуть меня. Хотел увидеть, как меня ебут. — Она сделала паузу, чувствуя, как он двигается в ней. — А я хотела, чтобы меня похитили, связали и ебали во все дырки.

Она опустила руку вниз, собрала пальцами смазку, вытекающую из пизды вокруг его члена, — густую, тёплую, скользкую. Потом положила руку ему на попу, медленно провела по ложбинке, и её влажные пальцы нашли его дырочку, погладили, чуть надавили.

— И вот теперь, — прошептала она, глядя ему в глаза, — мы живём в нашей общей фантазии.

Том ускорился, его толчки стали глубже, ритмичнее, дыхание сбивалось. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде, сквозь пелену возбуждения, мелькнул вопрос — тот самый, что висел в воздухе всё это время.

— Мам... и... что с нами будет дальше?

Эмили обхватила его ногами, принимая ещё глубже, и её палец медленно скользнул в его анус, уже расслабленный, влажный, готовый.

— Дальше, малыш, — прошептала она, двигая пальцем внутри него в такт его толчкам, — будет просто... больше.

— Больше? — переспросил он, почти задыхаясь.

— Ещё несколько членов, — прошептала она, двигая пальцем в такт его толчкам. — Больших. Красивых. Твёрдых. С выступающими венами. Они будут входить в меня... и в тебя. Во все наши дырочки.

Она сжала его член пиздой, чувствуя, как он пульсирует внутри.

— Они будут трахать нас, а мы будем трахать друг друга и смотреть друг другу в глаза. Ты будешь чувствовать, как чей-то член входит в меня, пока я сижу на тебе. А я буду чувствовать, как тебя трахают сзади, пока ты кончаешь в меня. Все наши дырочки будут работать одновременно. Все пять. Как в моей фантазии.

Её палец вошёл глубже, и Том вздрогнул, чувствуя, как каждое её слово отзывается где-то внутри, смешиваясь с его собственным возбуждением. И он дёрнулся и кончил в маму — глубоко, сильно, заливая её горячей спермой. Эмили обняла его, прижала к себе так крепко, как только могла, чувствуя, как колечки в его сосках вдавливаются в её кожу, оставляя на ней круглые отпечатки.

— Я люблю тебя, мой мальчик, — прошептала она ему.

Том уже хотел сползти вниз, чтобы по привычке вылизать её пизденку, но Эмили остановила его, мягко коснувшись щеки.

— А давай в шестьдесят девять, — сказала она с тёмной, интимной улыбкой. — Ложись на спину. Я сверху.

Том послушно перевернулся и лёг на спину, его член блестел от их смешанных соков. Эмили встала на четвереньки над ним и медленно опустила свою пизду прямо на его губы — влажную, раскрытую, готовую. Том тут же приник к ней, его язык нырнул внутрь, собирая их свое семя, смешанное с её смазкой.

А она наклонилась и взяла в рот головку его члена.

Её раздвоенный язык ожил. Два гибких кончика обхватили головку с двух сторон, зажимая её в нежной, влажной ловушке. Они скользили по чувствительной кожице, обводили уздечку, дразнили самое чувствительное место. То сжимались вокруг головки, то раздвигались, проводя по ней с разных сторон, то сплетались на самом кончике, щекоча, дразня, сводя с ума.

Снизу Том не отставал. Его язык тоже работал в полную силу — половинки зажимали её малые половые губки, перекатывая их между собой, то нежно, то требовательно. Он обхватывал ими клитор, сжимая, посасывая, а потом, захватив зубами колечко, слегка оттягивал его наружу, заставляя её тело выгибаться от острого, сладкого разряда. И снова отпускал, чтобы тут же обвести клитор языком со всех сторон, дразня, разжигая, не давая остыть.

Эмили чувствовала, как член Тома, несмотря на то что он только что кончил, снова начинал наполняться кровью, твердеть, расти у неё во рту. И в который раз за эти дни она поймала себя на мысли, что внутренне благодарит Виктора за эти уколы. Без них они никогда бы не вытянули норму. Без них Том просто не смог бы столько раз за день, ни один мужчина не способен на такое.

Она вспомнила его слова: «Ты мне ещё скажешь спасибо». Тогда, в первые дни, эти слова звучали издевательством. Теперь она действительно была благодарна.

Эта мысль должна была бы ужасать. Должна была бы вызывать отвращение к себе — что она благодарна человеку, который похитил их, держит их в бетонном бункере, трахает их во все дырочки. Но ужас куда-то исчез. Или притупился. Эмили настолько смирилась с правилами, что они перестали быть для неё чем-то внешним, навязанным. Они стали просто фактом существования, как необходимость дышать, есть, спать. Она уже не думала, ужасны они или нет, правильны или неправильны — она думала только о том, как их выполнить. Как уложиться в пятнадцать секунд. Как выполнить дневную норму. Это была просто их жизнь. Другой у них не было.

Член Тома встал окончательно — твёрдый, готовый, пульсирующий. Эмили развернулась и плавно опустилась на него, принимая в себя до самого основания. Начав двигаться — медленно, глубоко, с наслаждением, — она потянулась к краю матраса, нащупала шнурок и нанизала на него ещё одну гаечку. Металл тихо звякнул, пополняя счёт.

Том лежал под ней, не отрывая глаз от её груди. Колечки в сосках поблёскивали при каждом движении. Этот ритмичный танец металла и плоти завораживал, гипнотизировал.

— Значит... — спросил он, глядя на неё снизу вверх, — мы просто секс-игрушки? Для него... и для всех, кто придёт?

Эмили продолжала двигаться — ровно, ритмично, не сбавляя темпа. Она посмотрела на него сверху вниз, на это ещё такое детское лицо, обрамлённое тёмными прядями волос, разметавшихся по матрасу.

— Да, — сказала она спокойно, без тени сомнения. — Мы — его секс-игрушки. С пятью дырочками на двоих. С раздвоенными языками. С пирсингом в сосках и в моём клиторе. Это наша жизнь теперь. Ебаться. И чтобы ебали нас.

Она откинулась назад, опираясь руками на его бёдра, не прекращая своего размеренного движения. Поза стала ещё откровеннее, ещё развратнее — он видел всё: как её пизда принимает его член, как малые губы растягиваются вокруг его ствола, как блестит колечко, обхватывающее клитор при каждом движении.

— Но это не так уж и плохо, — продолжила она, и в её голосе не было горечи. — Нас кормят. Вкусно, сытно, разнообразно. У нас есть где жить — тепло, сухо, чисто. Он следит, чтобы мы были здоровыми, проверяет анализы, даёт лекарства, если надо.

Она сделала паузу, глубоко принимая его в себя.

— Мне не надо ходить на работу. Не надо зарабатывать деньги и каждый день с ужасом думать, как нам протянуть до следующей зарплаты, как отложить тебе на колледж, как оплатить коммуналку, купить продукты, не влезть в долги. Тебе не надо ходить в школу. Не надо делать уроки, бояться экзаменов, терпеть насмешки одноклассников или драться во дворе с теми, кто сильнее.

Она снова посмотрела на него — сверху вниз, и в её глазах, блестящих в полумраке бункера, не было отчаяния. Только странное, пугающее спокойствие.

— Всё, что нам надо делать — это ебаться. С утра до вечера. И подставлять свои дырочки для ебли. Это наша работа. Наш долг. Цена за то, что мы всё ещё живы и всё ещё вместе.

Том смотрел на неё снизу вверх, двигаясь в такт её движениям, чувствуя, как её пизда ритмично сжимается вокруг его члена, каждый раз, когда она опускается.

— Мам, — спросил он, — а ему зачем это? Чтобы нас ебали другие? Разве ему недостаточно того, что он сам ебёт нас каждый день?

Эмили наклонилась, опершись руками о его грудь. Её пальцы легли на его соски, тронули колечки, чуть покрутили их, задумчиво, рассеянно.

— Потому что многих людей это возбуждает, солнышко, — сказала она тихо. — Сама идея. Ты же сам... ты же сам фантазировал о том, чтобы меня ебали несколько мужчин. Помнишь, ты рассказывал мне? Значит, ты понимаешь этот... этот зуд.

Она сделала паузу, продолжая двигаться на нём, и её пальцы всё ещё теребили колечки в его сосках.

— Может быть, у него есть приятели. Перед которыми он хочет похвастаться своими игрушками, как ты когда-то хвастался перед приятелями своими машинками. — Она слабо улыбнулась этой параллели. — Посмотрите, мол, каких я себе завёл. Маму и сына, с раздвоенными языками, с пирсингом.

Она чуть ускорилась, и её голос стал ещё тише.

— Или... просто богатые извращенцы. Которые готовы заплатить большие деньги. Очень большие. Чтобы посмотреть, как мама и сын трахаются. Как сын вылизывает пизденку, в которой родился. Как мама берёт в рот член сына. Как они это делают вместе, синхронно, как хорошо обученные шлюшки. А зрители... — она посмотрела ему прямо в глаза, — они всегда хотят не просто смотреть. Они хотят участвовать.

Том сглотнул, его член дёрнулся внутри неё.

— Мам... — выдохнул он, — получается, он получит деньги. Богатенькие — трахнут нас. Мам... а что... а что получим мы?

Эмили посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни жалости к себе, ни надежды — только холодная, трезвая ясность.

— Ох, солнышко... — прошептала она. — Если мы будем хорошо работать, то получим сперму в наши дырочки. Много спермы. Будем сытыми и в тепле. Будем вместе. А если плохо... — её голос стал совсем тихим, почти беззвучным, —. ..то шокером по пизде и по яйцам, а потом может быть что еще похуже. Не такой у нас богатый выбор, малыш. Не такой уж богатый.

Она подняла руку и сжала свою грудь, пальцы впились в мягкую плоть, чуть потянув за колечко в соске.

Поэтому сперма в наших дырочках... это самое ценное, что мы можем получить. Понимаешь? Это не просто жидкость. Это — признание. Знак того, что мы отработали на все сто. Что мы — хорошие игрушки. Что мы нужны.

Она задвигалась быстрее, чувствуя, как его член пульсирует внутри неё.

— Нам надо дорожить каждой каплей. Каждой. Мы должны ебаться так, чтобы они хотели трахать нас снова и снова. Чтобы кончали в нас до изнеможения, пока не выбьются из сил. И тогда... тогда они захотят прийти снова. Чтобы снова трахать нас, снова кончать в нас, снова заливать наши все дырочки своей спермой.

Её бёдра ускорились, голос стал хриплым.

— И Виктор увидит, что мы делаем всё, что можем. Что мы стараемся. Что мы достойны быть его секс-игрушками. И тогда... тогда он будет заботиться о нас, кормить, следить, чтобы мы были здоровыми.

Она сжала грудь сильнее, до боли, до белых следов от пальцев.

— Поэтому сперма в наших дырочках — это лучшая наша награда, малыш. Самая ценная. Самая желанная. И мы будем принимать её с благодарностью. Всегда. В каждую дырочку.

Эмили еле договорила последние слова — и её тело выгнулось в очередном, сокрушительном оргазме. Пизда судорожно сжалась вокруг члена её сына, пульсируя в ритме, от которого у Тома перехватило дыхание. Он не выдержал и кончил следом, глубоко, заливая её новой порцией спермы.

Они так и ебались весь остаток дня — каждый в своих мыслях, но тела работали синхронно, на автомате. Том входил в неё, кончал, сползал вниз, вылизывал дочиста, и через несколько минут член снова вставал, и всё повторялось. Эмили механически, почти не глядя, нанизывала на шнурок одну гаечку за другой — металл тихо позвякивал, пополняя бесконечный счёт.

Наконец оба выбились из сил окончательно. Эмили лежала на спине, раскинув ноги в привычной открытой позе, уже не замечая этого. Том прижался к ней сбоку, положив голову ей на плечо. Его рука сама собой потянулась к её груди и принялась машинально перебирать колечки в сосках — то оттягивая, то отпуская, то покручивая их между пальцами. Он делал это не задумываясь, как ребёнок теребит край одеяла перед сном, погружённый в свои мысли.

В тишине бункера, нарушаемой только ровным гулом вентиляции, его голос прозвучал неожиданно громко:

— Мам, а почему осуществились именно эти фантазии?

Эмили долго молчала, глядя в бетонный потолок, на тусклые огоньки камер. Её грудь медленно поднималась и опускалась, пальцы Тома продолжали машинально перебирать колечки в её сосках. Когда она заговорила, голос был тихим, усталым.

— Ты имеешь в виду, что мы мечтали и о том, что ты поступишь в колледж? Станешь врачом или инженером? Или что я найду хорошую работу, и мы купим домик у моря?

— Да, — ответил Том. — Почему не они?

Эмили вздохнула, глядя в бетонную пустоту перед собой.

— Скажи, а о чём ты чаще мечтал? — спросила она тихо. — О том, чтобы увидеть меня голой, полизать меня между ножек, трахнуть меня... или о колледже?

Том промолчал, его пальцы на мгновение замерли.

— Ну, мам... о колледже я так, иногда вспоминал. Не чтобы постоянно думал. А о тебе... ну, каждую ночь. Да и просто, когда видел тебя днём.

— Вот видишь, — голос Эмили был ровным, почти без интонаций. — Эти наши «хорошие» мечты были обыденными. Мы вспоминали о них время от времени. Говорили вслух, планировали, но в глубине души они не зажигали нас по-настоящему. Мы просто плыли по течению и ждали, что всё само собой как-то случится.

Её рука легла ему на голову, пальцы зарылись в спутанные волосы.

— А о чём мы думали, ложась в постель? О чём мечтали в темноте, когда никто не видел? Ты — обо мне. А я каждую ночь представляла себе, как меня похищают, связывают и трахают во все дырочки. Мы дрочили на эти мысли каждую ночь. Вкладывали в них всю свою настоящую страсть. Всё, что в нас было живого, настоящего — уходило туда, в темноту.

Она накрыла своей рукой его руку, лежащую у неё на груди, и мягко, но уверенно повела её вниз — по животу, к тому месту, которое всегда было открыто. Его пальцы коснулись раздвинутых, влажных половых губ, она надавила сильнее, заставляя их скользнуть внутрь. Он вошёл в неё пальцами легко, почти без сопротивления — там было мокро и горячо. Эмили почувствовала, как его член, касающийся её бедра, тут же дрогнул и начал наполняться кровью.

— Вот и получилось, что о постыдном мы мечтали намного сильнее, — продолжила она, чуть покачивая бёдрами в такт его пальцам. — Мы сами всё упустили. Когда наши жизни были ещё в наших руках. Когда мы могли выбирать — бороться за свои «хорошие» мечты или погружаться в свои грязные фантазии, тайно мастурбируя на них по ночам, тратя на это всю свою силу.

Том убрал пальцы, переместился между её ног и без лишних слов вошёл в неё. Его движения были не яростными, а скорее задумчивыми — глубокими, ритмичными, совпадающими с ритмом её речи.

— И знаешь что? — выдохнула Эмили, обнимая его за спину. — Когда я фантазировала, меня возбуждало то, что я не могу ничего решать. Что я должна только подчиняться. Что выбор делают за меня. И вот... у нас отобрали свободу решать. Возможность что-то менять. Выбрали за нас. Самый страшный и самый желанный вариант.

Том двигался глубже, слушая, впитывая каждое слово.

— И теперь... — её голос дрогнул, — теперь нас всегда будут ебать. Не мы решаем — кто, когда и как. Наши дырочки... они для всех, кого он приведёт. И наша работа — делать всё, чтобы в нас кончали снова и снова, чтобы возвращались и заливали новую порцию спермы. Это наша новая жизнь, малыш. И мы... мы сами её выбрали.

Она замолчала, и её тело под ним начало содрогаться мелкой, нарастающей дрожью. Голос поднимался, превращаясь из шёпота в хриплый, надрывающийся крик. Волна оргазма, порождённая не физической стимуляцией, а этой окончательной, сокрушительной капитуляцией сознания, уже накатывала на неё — неудержимая, всепоглощающая.

— Потому что это... единственное... что для нас осталось! Единственное... что мы хотели... по-настоящему...

Том кончил следом за ней, замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы всё ещё пульсируют вокруг него, а потом сполз вниз и, как положено, вылизал её пизду дочиста. Эмили только тяжело дышала и смотрела в потолок, пока его язык совершал привычную работу.

Когда он закончил, они попили воды из железной кружки, набрав её из крана в углу камеры, и сели рядом на мокром матрасе. Том прижался к ней плечом, его голова снова легла ей на плечо. Тишина висела в воздухе — тяжёлая, липкая, как всё вокруг.

Том молчал какое-то время, а потом сказал тихо, с той же детской обидой в голосе, которая, казалось, уже должна была исчезнуть навсегда:

— Мам, ну всё равно это несправедливо. Они получили всё: тётя Клэр и дядя Марк — деньги, Виктор — нас. А мы? Мы получили только план по ебле и то, что нас будут трахать во все дырочки до конца жизни?

Эмили посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Её рука продолжала гладить его по голове, но в этом движении появилась какая-то новая, усталая механичность.

— Несправедливо? — Эмили усмехнулась. — Помнишь, что Виктор рассказывал? Когда он приехал в эту страну, его просто выкинули на улицу те же люди, которые звали его, которые упрашивали приехать и обучить их хирургов. Его дипломы, его опыт, его спасённые жизни — всё оказалось мусором. Он потерял семью. Спал на скамейках в парке. Его гоняла полиция, как бездомного. Каким он и был.

— Но он не сломался, не спился. Поднялся на ноги. И стал ещё успешнее, чем был раньше. У него строительная фирма, заказы по всему штату, деньги. Он не ждал справедливости. Не спрашивал разрешения. Просто упрямо шёл к своей цели, сметая всё на пути. У него была мечта, и он не просто дрочил на неё по ночам, как мы. — Она обвела рукой пространство вокруг. — Он построил всё это. Провёл вентиляцию, канализацию, воду. Всё продумал. Всё сделал своими руками. А потом взял нас.

— Теперь у него две новые секс-игрушки — мама и сын. Такие послушные, выносливые, с пятью дырочками на двоих, которые работают без выходных и перерывов. Ебутся по восемнадцать раз в день. И он может трахать нас каждый день по нескольку раз, когда и как только захочет. А скоро будет сдавать и другим.

— И знаешь что? У него есть на это полное право. Право того, кто боролся, поднимался, строил, пока мы с тобой ночами дрочили на свои грязные фантазии в тёплых кроватках. Право хищника, который взял своё. А наше право теперь — раздвигать ноги и быть благодарными за то, что нас кормят. И это, малыш, — самая настоящая справедливость. Просто она выглядит не так, как нам рассказывали в школе.

Эмили замолчала на мгновение, и её взгляд стал ещё более отстранённым.

— Моя сестрёнка Клэр... она всегда мечтала о богатой жизни. О деньгах, о статусе, о муже, который сможет обеспечить ей всё это. Но она не сидела дома и не ждала, что однажды к нашему дому подъедет миллионер на белом лимузине и увезёт её в свой дворец.

Она горько усмехнулась, глядя куда-то в пустоту.

— Она пахала в спортзале до седьмого пота. Добилась того, что мужчины сворачивали шеи, когда она проходила мимо. Идеальная фигура, дорогая одежда, всё при ней. Она ходила на все тусовки, вечеринки, закрытые мероприятия — везде, где можно было подцепить нужных людей. И спала со всеми, кто мог быть хоть как-то полезен. С бизнесменами, с адвокатами, с политиками — неважно. Она считала это инвестицией в своё будущее.

Эмили перевела дыхание.

— А когда узнала о Марке — успешном адвокате с деньгами и связями, её было уже не остановить. Она вцепилась в него мёртвой хваткой и получила всё, о чём мечтала: дорогой дом в престижном районе, положение в обществе, деньги.

— А когда на горизонте замаячила страховка — почти миллион за нас с тобой, а лишним миллион, как известно, не бывает, — она даже не задумалась. Ни на секунду. Сделала всё, чтобы эти деньги оказались у неё в кармане: оформила документы, отказалась от экспертизы, подписала бумаги.

Она сделала паузу, глядя в бетонную стену.

— С полицейскими всё ещё проще. Им так не хотелось отрывать свои жирные задницы от кресел, что они закрыли дело быстро, чисто, без лишних вопросов. Начальство довольно, статистика не испорчена, можно и дальше жрать пончики.

Её голос стал тише, задумчивее.

— Ну а мы... Ты получил то, о чём мечтал каждую ночь. Вечно голую маму с вечно раздвинутыми ногами, которую можно трогать, лизать, трахать когда захочешь.

Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.

— И я... — её пальцы всё ещё перебирали его волосы. — Я получила то, что заводило меня сильнее всего. Когда я закрывала глаза по ночам и, лежа в темноте в своей кровати, опускала руку между ног и яростно дрочила, зажимая рот подушкой, чтобы ты не услышал. Я представляла, как меня похищают, связывают, ебут во все дырочки — сразу и по очереди. Я представляла, что не могу ничего сделать, не могу сопротивляться, не могу сказать нет. Что я просто дырочка для членов.

Она обняла его крепче и грустно усмехнулась.

— Так что всё честно, малыш. Абсолютно честно. Каждый получил ровно то, что действительно хотел. Просто не все готовы были себе в этом признаться. Мы просто не знали, что наши желания имеют такую цену. Но обратной дороги нет. Теперь мы просто послушные секс-игрушки, солнышко. С пирсингом и раздвоенными языками. Мы нужны только для одного — чтобы нас ебали. Мы просто дырочки для спермы, и это наше единственное предназначение.

Она опустила руку вниз и дотронулась до члена сына — он отозвался мгновенно, наливаясь кровью от одного лишь её прикосновения, будто только этого и ждал. Потом другой рукой взяла его ладонь и опустила себе между ног, вдавливая пальцы в свою влажную, раскрытую дырочку.

— Вот видишь, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Стоило мне только дотронуться, и твой член мгновенно встал. После целого дня секса, после восемнадцати раз. А моя пизда, — она надавила на пальцы сына, погружая их глубже в себя, — чувствуешь, какая мокрая, горячая? Как она ждёт тебя? Получается, что здесь нам самое место, малыш.

Она надавила ему на плечи. Том послушно лёг на спину, не отрывая взгляда от матери. Эмили приподнялась и, глядя ему в глаза, направила его член в свою мокрую, пульсирующую дырочку.

Она начала свой медленный, тягучий танец — поднималась вверх так, что его член почти выскальзывал из неё, оставляя лишь головку, зажатую краями влажных губок, заставляя его замирать в сладком ожидании. А потом так же медленно опускалась вниз, принимая его в себя до самого основания, и их тела соприкасались с мокрым, хлюпающим шлепком.

Том смотрел заворожённо, не в силах оторвать взгляд. Он видел, как её малые губки — длинные, тёмно-розовые, припухшие от бесконечного дня — обхватывают его член, когда она поднимается. А когда она опускалась, они распластывались о его лобок, разъезжаясь в стороны.

Потом он поднял на неё глаза — зелёные, такие же, как у неё, полные той смеси детской надежды и взрослой обречённости, которая разрывала сердце.

— Мам... а мы? Мы... встанем на ноги, как Виктор?

Эмили закрыла глаза на мгновение.

— Мы... мы, — она горько усмехнулась, — не такие, как он. Не такие сильные. Не такие целеустремлённые. Мы просто мама и сын, которых трахают в бетонной коробке. Он смог подняться, потому что у него была злость, ум, расчёт. Поэтому у него есть деньги, власть, этот бункер, мы с тобой. Целый мир, который он построил для своего удовольствия. А у нас...

Она провела руками по своему худому, красивому животику, сжала груди, и колечки в сосках блеснули в свете ламп.

— Посмотри на нас. У нас с тобой даже одежды нет. Вместо неё — только колечки в сосках и в моей пизде. Вот и всё наше имущество.

Она сильно сжала пиздой его член, чувствуя, как он вздрагивает внутри неё.

— Всё, чего мы достигли в жизни, — Эмили усмехнулась, — это того, что должны ебаться с утра до вечера, выполняя план. Это наша единственная цель, единственное, к чему мы можем стремиться. Больше у нас ничего нет. Только выполнить норму, перевыполнить, и надеяться, что утром и вечером, а еще лучше и днем нас выебут. Потому что, пока нас ебут, пока заливают в нас сперму, — её голос дрогнул, — мы нужны. А значит — живы.

— Поэтому, — Эмили взяла руки сына и положила себе на грудь, заставляя его пальцы сжать колечки в сосках, — давай ебаться. Это единственное, что мы умеем.

Она задвигалась быстрее, чувствуя, как его пальцы автоматически начинают играть с металлом, оттягивая, покручивая, дразня соски. Её дыхание сбилось, но голос оставался твёрдым.

— Это наша работа. Наша единственная ценность в этом мире. Просто ебаться и быть дырочками.

Том задвигался в ней в такт.

— Так что не думай о справедливости, малыш. Не думай о том, что могло бы быть. Думай о том, как глубоко ты сейчас во мне. О том, как моя пизда сжимает твой член. О том, что сегодня вечером ты заснёшь, уткнувшись своим носиком в мою дырочку, а проснёшься от того, что я буду снова на твоём члене.

Она наклонилась и поцеловала его.

— Еби меня. Просто еби свою маму.

Она замолчала, и слова её, как тяжёлые камни, упали в тишину бункера. Том смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, зелёных, как у неё, она вдруг увидела пустоту — абсолютную, выжженную пустоту. Ни страха, ни отчаяния, ни надежды. Только тихое, покорное принятие того, что она только что сказала. Он смотрел на неё, но, казалось, не видел — просто смотрел, проваливаясь в ту бездну, которую она сама перед ним открыла. Этот взгляд резанул Эмили по сердцу острее любой мольбы.

И Эмили поняла простую вещь. Она не имеет права раскисать. Не здесь. Не сейчас. Если она провалится в отчаяние, он провалится следом — безропотно, беззвучно, навсегда. Она должна быть для него не только матерью и любовницей, но и тем маяком, который укажет путь в этом аду. Пусть путь этот ведёт только к новому акту, к новой гаечке на шнурке, к новой порции спермы. Но если идти по нему вместе, с улыбкой, находя радость даже в этом, — значит, они всё ещё живы.

Она глубоко вздохнула, прогоняя остатки унылой рефлексии, и улыбнулась ему — той самой тёмной, но тёплой улыбкой, которую он так любил. Улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от его пустых глаз.

— А знаешь, что я только что поняла? — спросила она, и голос её вдруг стал игривым. — Мы же с тобой сегодня такие молодцы. Я просто обязана проверить.

Она потянулась к шнурку, и на её лице появилось выражение делового азарта, которое так не вязалось с только что произнесёнными словами о вечном рабстве. Но именно в этом и была её сила — в умении переключаться, выживать, считать гаечки и улыбаться, даже когда хочется провалиться сквозь бетонный пол.

Она долго перебирала гаечки, с деланной серьёзностью водя пальцем по каждой, считая и пересчитывая, и то и дело бросала на Тома игривые, лукавые взгляды из-под ресниц. Губы её подрагивали в сдерживаемой улыбке, а в глазах, ещё минуту назад таких опустошённых, снова загорелись те самые тёплые, дразнящие огоньки.

Том лежал под ней, зачарованно следя за её пальцами, за её улыбкой, за этим странным, почти кокетливым спектаклем. Его член внутри неё пульсировал в нетерпении, дыхание сбивалось. Наконец он не выдержал.

— Ну ма-ам... — протянул он умоляюще, с той особенной, детской интонацией, которая появлялась у него только с ней. — Что так долго? Сколько раз мы сегодня уже поебались?

На её лице появилась торжествующая улыбка.

— Слушай, малыш, — сказала она, поднимая на него сияющие глаза, — а мы ебёмся уже восемнадцатый раз! Прямо сейчас — восемнадцатый.

Том расплылся в ответной улыбке, такой искренней, такой детской, что на мгновение в этом лице проступил тот прежний мальчик, которым он был когда-то.

— Круто, мам!

Эмили наклонилась к нему, её груди прижались к его груди, колечки в сосках соприкоснулись с его колечками. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в привычном уже танце, обвивая, дразня, лаская друг друга. Когда они оторвались друг от друга, Эмили улыбнулась сыну, глядя ему прямо в глаза.

— Здорово мы сегодня поработали, малыш, — сказала она с гордостью в голосе. — Восемнадцать раз! Я раньше и представить себе не могла, что можно столько за день. Даже за неделю... Да что там, за месяц такое редко у кого получается!

Она сделала паузу, и в её глазах загорелся тот особенный, тёмный огонёк, который Том уже так хорошо знал.

— И знаешь что? Нам надо каждый день ебаться минимум восемнадцать раз. Виктор сказал — никогда не приближаться к границе вплотную. А мы уже сегодня сделали восемнадцать. На три раза больше минимума — и ещё не вечер!

Она сильно сжала член сына пиздой, чувствуя, как он пульсирует внутри неё.

— Чувствуешь, малыш? Как ему приятно в маминой пизденке? Скажи мне.

— Да, мам... очень приятно, — выдохнул Том, и голос его дрожал от удовольствия.

— Восемнадцать раз трахать свою маму, — продолжила она, покачивая бёдрами в медленном, дразнящем ритме. — Это же круче любых фантазий, да? Ты только представь, восемнадцать раз за день кончать в меня, чувствовать, как моя пизда сжимает твой член снова и снова. А ночью... ночью ты заснёшь, уткнувшись носом в мою пизденку, будешь дышать её ароматом и сосать мой клитор во сне. А утром проснёшься от того, что я уже снова на тебе. И это будет всегда.

Она наклонилась и поцеловала его в шею, чуть прикусив кожу.

— Нравится тебе наша жизнь, малыш? — спросила она с той развратной интонацией, от которой у него всегда сносило крышу. — Нравится, что я всегда голая перед тобой? Что мои ноги всегда раздвинуты, а пизденка всегда мокрая и ждёт твоего члена? Что ты можешь войти в меня в любую секунду — утром, днём, ночью, — и я всегда приму тебя?

Том застонал, его руки сильнее сжали её бёдра, пальцы впились в кожу до белых пятен.

— Да, мам...

— Тебе нравится трахать меня с утра и до ночи, без перерывов?

— Да, мам... да, да...

Он почувствовал, как оргазм накрывает его горячей, неудержимой волной. Бёдра сами поднялись навстречу, он вошёл в неё так глубоко, как только мог, до самого предела, до упора, и замер, выгибаясь дугой. Сперма выплеснулась внутрь горячей, мощной струей, ударив ее прямо в шейку матки. Эмили чувствовала каждую пульсацию, каждый спазм, и её собственное тело отозвалось долгим, глубоким оргазмом.

Член Тома всё ещё был внутри неё — твёрдый, пульсирующий, живой, — и она продолжала медленно покачивать бёдрами, не давая ему выскользнуть, не разрывая эту влажную, горячую связь. Каждое лёгкое движение отзывалось в них обоих новой волной удовольствия, продлевая только что пережитый оргазм, превращая его в бесконечный, тягучий момент.

Она наклонилась, почти касаясь губами его уха, и прошептала:

— Поцелуй мою грудь.

Том приподнял голову, и его губы нашли её сосок — сначала просто нежно поцеловал. Потом чуть отстранился и обхватил сосок двумя половинками языка прямо под колечком. Кончики сомкнулись вокруг чувствительной плоти, зажимая её в нежном, влажном плену, и начали медленно перекатывать — то в одну сторону, то в другую, дразня, массируя, сводя с ума.

— Малыш... — прошептала Эмили, чуть покачивая бёдрами, — помнишь, ты так же сосал мои сосочки, когда был совсем маленьким. Только тогда ты лежал у меня на руках, пил молочко и засыпал.

Том, мыча что-то нечленораздельное, кивнул, не отрываясь от её груди.

— А теперь... — её бёдра опустились вниз, принимая его ещё глубже, — теперь ты сосёшь их, пока твой член во мне. И тебе это нравится, правда? Нравится сосать мамины сосочки, пока трахаешь её?

Том застонал, не в силах ответить, но его язык задвигался быстрее. Член Тома начал снова наполняться, набирая силу прямо в ней, как будто и не было этих восемнадцати с лишним раз. Эмили выдохнула, запрокинув голову, чувствуя, как он растёт. Её бёдра продолжали своё ритмичное движение, принимая его снова и снова, не давая ему ни секунды покоя.

Том отпустил сосок, чтобы тут же обвести его кончиками языка по кругу, создавая причудливую, щекочущую симфонию ощущений. Потом снова захватил его половинками, чуть сильнее сжал и потянул наружу, натягивая чувствительную кожу до предела.

— Чувствуешь, как моя пизденка обнимает тебя? Как сжимается? — выдохнула Эмили, и голос её дрожал от наслаждения. — Нравится тебе, малыш? Трахать маму, сосать её грудь и чувствовать, как её пизда сжимает твой член?

Он снова потянул за колечко, и по груди Эмили разлилась горячая, тягучая волна, отозвавшаяся пульсацией глубоко внизу живота. Она выгнулась, застонав, но бёдра не остановились — только задвигались ещё быстрее.

Он снова потянул за колечко, и по груди Эмили разлилась горячая, тягучая волна, отозвавшаяся пульсацией глубоко внизу живота.

Он играл с ней долго, смакуя каждое движение. То отпускал сосок, чтобы провести по нему кончиками снизу вверх, то снова захватывал и перекатывал между половинками, то оттягивал за колечко, то втягивал в рот целиком, посасывая и обводя языком со всех сторон. Потом переключился на второй сосок, повторяя ту же сладкую пытку, и Эмили стонала, выгибаясь, но не останавливаясь — её пизда продолжала жадно принимать его член, сжимаясь вокруг него в такт движениям.

Она чувствовала каждое прикосновение его языка к груди, каждый толчок его члена внутри, и эти два потока наслаждения сливались в один бурный, неостановимый водоворот, уносящий её всё глубже в сладкое безумие.

Наконец они кончили — вместе, одновременно, в очередном взрывном спазме, сотрясшем их сплетённые тела. Эмили обессиленно откинулась на спину, тяжело дыша, её груди вздымались, колечки в сосках поблёскивали в свете ламп. Том мгновенно оказался между её ног, как будто это движение стало таким же естественным, как дыхание.

Он приник к её пизденке и начал вылизывать — с каждым днём у него получалось управлять языком всё лучше и лучше. Половинки двигались почти отдельно, слушались, жили своей жизнью. Он нежно поцеловал её дырочку, собирая остатки их смешанных соков. Потом ввёл язык внутрь и медленно раздвинул кончики в стороны, растягивая её изнутри, заставляя Эмили выгнуться и застонать.

Его язык выбрался наружу и принялся играть с губками — он захватывал их половинками, нежно тянул, отпускал, снова захватывал, перекатывал между кончиками, дразнил. Каждое движение отзывалось в теле Эмили новыми спазмами. Потом он переключился на клитор — обхватил его двумя кончиками, сжал, потянул за колечко, и по её телу пробежала очередная сладкая судорога.

Эмили, из последних сил, сжимая шнурок в дрожащих пальцах, нацепила на него восемнадцатую гаечку — металл тихо звякнул, пополняя счёт. Она еле успела отбросить шнурок в сторону, прежде чем её захлестнула новая волна дикого, всепоглощающего возбуждения. Её тело выгнулось, пальцы впились в матрас, и она закричала, кончая уже в который раз за этот бесконечный день, чувствуя, как его язык продолжает работать, не останавливаясь, продлевая её наслаждение.

Глава 24. Книга.

Дверь бункера открылась с привычным шипением гидравлики. Виктор вошёл, неся поднос с дымящимся ужином — две миски, две кружки, аккуратно сложенные салфетки. Он подошёл к решётке и остановился, с довольным, почти отеческим выражением наблюдая за сценой внутри камеры.

Том лежал между ног матери, его голова ритмично двигалась, язык играл с её клитором, заставляя Эмили тихо постанывать и вздрагивать каждые несколько секунд. Она уже не контролировала себя, просто плыла на волнах бесконечного оргазма, раскинув ноги и вцепившись пальцами в матрас.

Виктор удовлетворённо хмыкнул, поставил поднос на пол, отпер замок и отодвинул решётку. Том, не отрываясь от маминой киски — даже не прерывая ритма движений своего языка, — послушно приподнялся на колени и выпятил попку, предлагая себя. Его тело уже знало этот ритуал так же хорошо, как знало, что после каждого акта нужно вылизывать маму дочиста.

Виктор подошёл и звонко шлёпнул его по попке — звук разрезал тишину камеры. На его коже остался розовый след.

— Вот молодец! — усмехнулся Виктор, шлёпнув его ещё раз. — И язык в мамкиной пизде, и попка наготове. А ты, Эмили, — он перевёл взгляд на неё, — хорошего сыночка вырастила. И для твоей пизды всегда член есть. И для других членов — вон какая рабочая попка.

Потом взял баночку со смазкой, щедро нанёс на анус Тома и, без лишних предисловий, вошёл в него одним уверенным, глубоким движением. Том вздрогнул, но не отстранился — только крепче схватил маму за бёдра, и продолжил вылизывать её пизду с той же сосредоточенной нежностью. Его язык работал без остановки, обхватывая клитор, дразня губки, проникая внутрь, пока Виктор размеренно, ритмично трахал его сзади.

Наконец Виктор кончил Тому глубоко в попу — мощно, долго, заливая его своей горячей спермой. Как только он вышел, Том, даже не переводя дыхания, мгновенно вошёл в маму.

Виктор усмехнулся, глядя на эту молниеносную смену:

— Вот это скорость! — усмехнулся Виктор. — Прямо эталонный рефлекс. Член сына всегда должен быть в пизде, которая его родила.

Он подошёл и встал над головой Эмили. Та сразу же приникла губами к его мошонке, нежно втягивая тяжёлые яички, обводя их языком, массируя. А Том, не теряя ни секунды, потянулся вперёд и поцеловал головку члена Виктора.

Потом он обхватил её двумя половинками своего раздвоенного языка — нежно, но уверенно, словно пробуя на вкус. Кончики скользнули по чувствительной уздечке, разошлись в стороны, обводя головку по кругу с двух сторон одновременно. Потом Том прошелся кончиками языка под венчиком, сводя и разводя их, собирая остатки спермы и смазки. Наконец он втянул головку в рот, посасывая, и сразу же взял глубже, расслабляя горло, принимая член. Его язык продолжал работать — половинки двигались внутри рта, лаская ствол со всех сторон, массируя, вылизывая.

Виктор схватил Тома за голову, пальцы впились в волосы, и одним резким движением вогнал член глубоко в горло до самого основания. Том не сопротивлялся, только шире открыл рот, расслабляя глотку, позволяя войти ещё глубже. Виктор кончил мощно, горячо, заливая его горло густой спермой.

Как только член Виктора покинул его рот, Том, не теряя ни секунды, наклонился к матери. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе — и сперма Виктора перетекла из его рта в её. Эмили приняла, проглотила и улыбнулась сыну.

Они продолжали ебаться — ритмично, не останавливаясь, словно их тела уже не могли существовать иначе. Виктор наблюдал за ними с ироничной улыбкой, потом спросил будничным тоном:

— Ну что, какие сегодня успехи?

Эмили, не прерывая движения, протянула руку к краю матраса, взяла шнурок с гаечками и, подняв его повыше, показала Виктору. Металлические гайки тихо звякнули в тишине.

— Сегодня восемнадцать, — сказала она, и в голосе её звучала странная, извращённая гордость. — Сейчас девятнадцатый.

Виктор усмехнулся, глядя на них.

— Не плохо, — кивнул он. — Так и ебитесь дальше.

Он отошёл к железному шкафу, открыл дверцу, порылся внутри и вернулся с большой, тяжёлой книгой в яркой глянцевой обложке. Подошёл к решётке и бросил её на матрас рядом с ними. Книга глухо шлёпнулась на матрас.

Эмили скосила глаза. На обложке крупными буквами значилось: «Энциклопедия секса. 365 поз на каждый день». Ниже красовались цветные фотографии обнажённых пар, сплетённых в самых замысловатых положениях.

— Вот вам, чтобы скучно не было, — сказал Виктор. — В перерывах изучайте по одной позе в день. Разнообразьте свой досуг.

Он развернулся, вышел из камеры, с лязгом захлопнул решётку и запер замок. Через минуту шипение гидравлики возвестило, что тяжёлая дверь бункера за ним закрылась.

Эмили и Том остались вдвоём. Их тела продолжали двигаться в привычном ритме, а рядом на матрасе лежала толстая книга — яркая, нелепая, издевательская, и в то же время странно уместная в их новой реальности.

Они ебались ещё долго — размеренно, глубоко, с той особенной, усталой нежностью, которая приходит только после бесконечного дня. Наконец, одновременно, почти синхронно, кончили — в очередном взрывном спазме, сотрясшем их сплетённые тела.

Том, как положено, сполз вниз и привычно вылизал мамину киску дочиста.

Потом они поели. Ужин, как всегда, был на высоте — горячее мясо с овощами, ароматная подлива, свежий хлеб и что-то сладкое на десерт. Виктор умел кормить свои игрушки. Они ели молча, сидя голые на мокром матрасе, прижавшись друг к другу, восстанавливая силы.

Когда с едой было покончено, Эмили встала, сполоснула миски под краном в углу камеры, аккуратно поставила их обратно на поднос. Потом повернулась к Тому, который всё ещё сидел, расслабленно откинувшись на стену, и кивнула на книгу, лежащую рядом.

— Давай посмотрим, что он нам принёс.

Эмили взяла книгу, устроилась рядом с сыном, и они прижались друг к другу голыми, мокрыми, липкими телами. Несмотря на всё время, проведённое здесь, несмотря на восемнадцать раз за день, на всё, что они уже делали друг с другом, Эмили вдруг стало нестерпимо стыдно. Стыдно, что она должна вместе с сыном рассматривать эту книгу, изучать позы, как будто они — обычная пара, ищущая разнообразия в спальне. Но она подавила этот стыд, как подавляла всё остальное. Задвинула глубоко внутрь, туда, где уже не осталось места для нормальных человеческих чувств.

Она открыла её на первой странице. На развороте была профессиональная, откровенная фотография пары, занимающейся сексом, в позе, которую они знали лучше всего, выполненная с нескольких разных ракурсов — крупные планы, схематичные рисунки, показывающие глубину проникновения.

«Миссионерская поза» — гласил заголовок. Ниже шло описание: «Классическая позиция, в которой женщина лежит на спине, широко раздвинув ноги, а мужчина располагается сверху, между её бёдер. Эта поза обеспечивает тесный телесный контакт, возможность смотреть друг другу в глаза и целоваться. Для более глубокого проникновения женщина может поднять ноги, положив их на плечи партнёра или обхватив его талию. Подушка под ягодицами женщины приподнимет таз и изменит угол проникновения, что позволит стимулировать переднюю стенку влагалища и точку G».

Они смотрели на фотографии, Том молчал, его пальцы машинально продолжали гладить её бедро.

— Ну, эту то мы с тобой уже хорошо выучили, — сказала Эмили с короткой усмешкой. — Правда, подушки у нас нет, но мы и без неё неплохо справляемся.

Она перелистнула страницу.

На новом развороте была изображена пара в другой позе: женщина сидела верхом на мужчине, но была повернута к нему спиной. Фотографии с разных ракурсов показывали, как её спина изгибается, а руки опираются на его колени или на кровать.

«Обратная наездница» — было напечатано крупным шрифтом вверху страницы. Ниже шло подробное описание:

«Разновидность позы «женщина сверху», при которой партнёрша сидит на партнёре спиной к его лицу. Эта позиция позволяет женщине полностью контролировать глубину, ритм и угол проникновения, экспериментируя с наклоном корпуса вперёд или назад. Для партнёра открывается вид на спину и ягодицы женщины. Особенность позы — возможность стимуляции передней стенки влагалища за счёт изменения угла наклона таза. Партнёр может помогать движениям, поддерживая женщину за бёдра, или ласкать её грудь и клитор, если она слегка отклонится назад. Рекомендуется использовать дополнительные точки опоры, например руки на коленях партнёра».

Пока Эмили читала, Том слушал, не отрывая взгляда от страницы. Его рука, всё это время лежавшая на её бедре, медленно скользнула вниз. Пальцы прошлись по гладкой, коже лобка, добрались до приоткрытых малых губ и мягко скользнули между ними. Она была уже влажной — после долгого дня по-другому и быть не могло. Один палец легко вошёл внутрь, потом второй.

Эмили выдохнула, чуть раздвинув ноги шире, и в ответ сама опустила руку между его ног. Её пальцы коснулись его члена, он отозвался мгновенной пульсацией на её прикосновение, будто и не было этих девятнадцати раз.

— Обратная наездница, — произнесла она, чуть двигая бёдрами в такт его пальцам внутри неё и поглаживая его член в ответ. — Ну, это почти то, что мы делали, только мне надо лицом к твоим ногам развернуться. — Она сжала пальцы на его стволе, медленно провела вверх-вниз. — Ну что, с неё и начнём?

Том лег на спину, а Эмили отложила книгу в сторону, развернулась и села на Тома спиной к его лицу, как было показано на картинке. Колени по бокам его бёдер, спина прямая, руки на его коленях для равновесия. Она чувствовала, как его член упирается ей между ягодиц, скользит по влажным, раскрытым губкам, ища вход.

— Направь, — прошептала она, чуть приподнимаясь.

Том взял свой член рукой, приставил головку к её дырочке, и она медленно, со сладким стоном, опустилась на него до самого основания. Глубокая, полная наполненность — он был в ней целиком, под новым углом. Эмили замерла на мгновение, привыкая, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него сами собой.

— Ох... малыш... — выдохнула она. — Так глубоко...

Она начала двигаться — медленно, пробуя, экспериментируя. Поднималась почти до самой головки, так что только кончик оставался внутри, и снова опускалась, принимая его полностью. С каждым движением угол менялся, и член находил всё новые, неизведанные раньше точки внутри неё.

Том смотрел заворожённо — на её спину, на то, как двигаются ягодицы, как член входит и выходит из неё. Его руки легли ей на бёдра, помогая, направляя, усиливая ритм. А потом одна рука скользнула вперёд, нашла её клитор с колечком и начала ласкать в такт движениям.

Эмили запрокинула голову, застонав громче. Его пальцы на клиторе, его член внутри, этот новый, непривычный угол — всё складывалось в одну бесконечную, нарастающую волну. Она ускорилась, двигаясь всё быстрее, чувствуя, как оргазм подбирается неумолимо.

— Том... я сейчас... — выдохнула она, и её тело выгнулось, затряслось в долгом, глубоком спазме. Она кончала, продолжая двигаться, не в силах остановиться, а он чувствовал, как её пизда сжимается вокруг него в ритмичных конвульсиях. Том дёрнулся под ней, приподнял бёдра навстречу и кончил — глубоко, сильно, заливая её горячей спермой прямо в разгар её судорог. Они замерли на мгновение, сплетённые, дрожащие, а потом Эмили обессиленно оперлась руками о его колени, пытаясь отдышаться.

Член Тома медленно выскользнул из её пизды с тихим, влажным звуком, оставляя после себя ощущение пустоты и лёгкое покалывание. Эмили, не вставая с колен, сделала пару шагов назад по матрасу, двигаясь на ощупь, пока не почувствовала, как её бёдра оказались прямо над лицом сына. Она чуть опустилась, и её раскрытая, влажная, всё ещё пульсирующая пизда оказалась прямо над его губами.

Том не заставил себя ждать. Он сразу жадно приник к её дырочке, словно только этого и ждал. Его язык нырнул внутрь, собирая их смешанные соки, обводя чувствительные края, вылизывая дочиста. Половинки раздвоенного языка работали синхронно — одна скользила по левой губке, другая по правой, потом сходились вместе, чтобы снова разойтись в стороны, дразня, лаская, сводя с ума.

А Эмили в это время наклонилась вперёд, почти касаясь грудью его живота, и взяла в рот его член. Он был ещё твёрдый, влажный и пульсирующий. Две половинки её раздвоенного языка обхватили головку с двух сторон, зажимая её в нежном, скользком плену. Они водили по самому чувствительному месту, по уздечке, по краям, то сжимаясь, то раздвигаясь, играя с ним, как с самой дорогой игрушкой.

Наконец Эмили развернулась и оказалась прямо над сыном, лицом к лицу. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе — четыре половинки раздвоенных языков сплелись в привычном уже танце, обвивая, дразня, лаская друг друга. Том обнял её за спину, прижимая к себе, чувствуя, как её груди с колечками вдавливаются в его грудь.

Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Том посмотрел ей в глаза и тихо спросил:

— Мам... а почему мы раньше так не ебались?

Эмили улыбнулась, глядя ему в глаза. Её пальцы перебирали его спутанные волосы.

— Нам было не до этого, малыш. Мы просто выполняли план. Вставал член — надо успеть за 15 секунд. Кончил — вылизать. Потом снова, и снова, и снова. Выполнить норму, перевыполнить. Мы были как белки в колесе, только и успевали гаечки нанизывать.

Она провела рукой по его щеке.

— Знаешь, малыш, я тут поняла... Мы сами упустили ту жизнь, где было солнце, школа, работа, надежды на лучшее. Мы не ценили её. Просто жили и плыли по течению, думая, что всё само собой случится, что всё хорошее само упадет нам в руки. Мы не были благодарны за то, что у нас было. И вот её отобрали и дали эту.

Она вздохнула глубоко, почти судорожно.

— Мы один раз уже потеряли всё. Поэтому давай не повторим эту ошибку. Давай ценить то, что у нас есть сейчас. Мы должны быть благодарны за еду — вкусную и горячую, которую он нам приносит каждый день. За то, что мы в тепле и чистоте. За эту книгу с позами, которую он нам принёс. За то, что мы вместе. За то, что он нас ебёт и заливает сперму в наши дырочки.

Эмили замолчала на мгновение, и в её глазах мелькнула та самая тёмная, развратная искорка.

— Помнишь те первые фотографии, которые он нам показывал? — Эмили хмыкнула, и в этом звуке смешались презрение и горькая ирония. — Там маму и сына ебали во все дырочки, а у них были такие постные, отстранённые лица. Они просто терпели, как тяжёлую повинность.

Она протянула руку вниз, между их сплетённых тел, и её пальцы сомкнулись на его члене. Медленно, дразняще, она провела по всей длине, чувствуя, как он мгновенно твердеет в её руке.

— Они так и не оценили то, что у них было, — добавила она, глядя ему в глаза. — А мы должны ценить это.

Она направила головку к своей уже готовой влажной дырочке и медленно, смакуя каждое мгновение, ввела его в себя до самого основания.

Том обнял её за плечи, притягивая ближе, и начал двигаться в ней навстречу её движениям — медленно, глубоко, в такт. Их губы встретились. Они целовались долго, не разрывая связи, пока их тела продолжали своё ритмичное движение — единое целое, мать и сын, сплетённые в этом вечном, извращённом единстве.

Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Эмили улыбнулась.

— А вот, кстати, и миссионерская поза, — сказала она, чуть покачивая бёдрами. — Только женщина сверху.

Они ебались — долго, медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение. Свет в бункере уже переключился в режим ночного освещения, тусклые красноватые лампы сменили дневной яркий свет, погружая камеру в полумрак, но мама и сын продолжали. Остановиться было невозможно — их тела уже не принадлежали им, они существовали только в этом бесконечном, замкнутом круге проникновений, оргазмов.

Наконец, когда силы окончательно иссякли, когда каждый мускул ныл от перегрузки, они просто замерли в очередном слиянии, не в силах даже разомкнуться. Мыться уже не было сил, вода в кране казалась недостижимой роскошью, на которую не осталось энергии.

Том, собрав последние остатки сил, развернулся, лёг головой на бедро матери, полностью покрытое её смазкой и его спермой — липкое, влажное, горячее. Его губы нашли её клитор, прильнули к нему, а кончик носа оказался прямо между раскрытых, припухших малых половых губ, вдыхая этот пьянящий, родной запах. Он успел только взять её клитор в рот, и нежно посасывая, сразу провалился в глубокий, беспамятный сон.

Эмили почувствовала, как его дыхание стало ровным, как его губы замерли на ней, и сама, не в силах больше бороться с усталостью, закрыла глаза. Её рука автоматически легла ему на голову, пальцы зарылись в спутанные, мокрые волосы, и она тоже уснула — в липкой, влажной, пахнущей сексом темноте их убежища.

Утром Эмили проснулась первой. Ещё не открывая глаз, ещё не до конца вынырнув из тяжёлого, беспамятного сна, она нащупала рукой член сына и плавно опустилась на него. Это стало уже физиологической необходимостью, такой же естественной, как дыхание. Её плоть, изголодавшаяся за ночь, требовала наполнения, и только ощутив внутри себя член сына, она чувствовала, что всё в порядке, что день начинается.

Она начала двигаться — медленно, покачивая бёдрами в том самом ритме, который стал для них обоих таким же естественным, как сердцебиение. Протёрла глаза, с трудом разлепила веки, потянулась всем телом, и в спине приятно хрустнуло. По телу от низа живота разливалось то самое утреннее тепло, которое уже стало неотъемлемой частью их жизни. Она улыбнулась, глядя на просыпающегося сына, и продолжила двигаться — медленно, с наслаждением, чувствуя, как он наполняет её, как её сынок снова в ней, там, где ему и положено быть.

Том зашевелился под ней, ещё не до конца проснувшись, но его тело уже отзывалось на знакомые движения. Он потянулся, обнял её за талию, притягивая ближе, и сонно выдохнул:

— Доброе утро, мам...

Эмили улыбнулась, глядя на него сверху вниз, чувствуя, как их тела снова стали одним целым. Она наклонилась, коснулась губами его лба, и прошептала

— Доброе утро, малыш. — Она сделала паузу, медленно покачивая бёдрами, и добавила: — Я так соскучилась по тебе за ночь.

Том, всё ещё не открывая глаз, крепче прижал её к себе, отвечая на движение, входя глубже, и на его лице появилась счастливая, умиротворённая улыбка:

— Я тоже, мам... я тоже соскучился.

Эмили наклонилась к нему, и их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в привычном уже танце — они обвивали друг друга, раздвигались, снова сходились, дразня и лаская. Один кончик скользнул по его языку сверху, другой — снизу, потом они переплелись, закручиваясь, чтобы снова разойтись и начать всё заново.

Том жадно водил руками по её спине, сжимая, поглаживая, притягивая ближе. Его бёдра поднимались навстречу её движениям, стараясь войти как можно глубже, утонуть в ней целиком, до последнего миллиметра. Каждый толчок отдавался в них обоих сладкой дрожью, и они тонули в этом поцелуе, в этом движении, в этой бесконечной близости.

Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Том посмотрел ей в глаза — зелёные, такие же, как у него, и спросил тихо, с искренней, детской непосредственностью:

— Мам... а ты счастлива?

Эмили замерла на мгновение, глядя в его глаза, такие родные, такие доверчивые, полные той детской искренности, от которой у неё до сих пор сжималось сердце. Внутри всё кричало об ужасе их положения, о безысходности, о том, что они навсегда заперты в этом бетонном гробу. Но она не могла позволить этому крику вырваться наружу. Не здесь. Не сейчас. Она должна была быть для него тем светом, который не даст ему сломаться.

— Счастлива ли я, малыш? — переспросила она тихо, и её голос звучал ровно, как вода, текущая по камням. — Знаешь... я много думала об этом раньше. О том, что такое счастье. И знаешь, что я поняла?

Она высунула язык и медленно облизала губы, разведя кончики в стороны, а потом снова сведя их вместе. Её бёдра продолжали своё ритмичное движение, чувствуя, как он наполняет её.

— Я всегда боялась, что ты вырастешь и уйдёшь. Что поступишь в колледж, уедешь в другой город, и мы будем созваниваться сначала раз в несколько дней, потом раз в неделю, потом раз в месяц. А потом... потом я буду получать от тебя открытку на Рождество. Купленную на кассе в супермаркете, с уже напечатанным стандартным поздравлением. И это всё, что от тебя останется в моей жизни.

Эмили сделала паузу, чувствуя, как он замер под ней, слушая. Она положила руку ему на грудь, пальцы машинально нашли колечко в его соске и начали медленно его покручивать, оттягивать, играть с ним.

— Счастлива ли я? — снова повторила она задумчиво. — Знаешь, малыш... я думаю, что счастье — это когда не надо гадать, где ты. Когда я знаю, что ты всегда здесь. Всегда. Каждую секунду.

Она чуть качнула бёдрами, чувствуя, как он наполняет её.

— Ты внутри меня. Там, откуда вышел. Ты вернулся домой и больше никогда не уйдёшь. Ты всегда будешь здесь. Со мной. Во мне.

Она посмотрела ему в глаза, продолжая играть с его соском.

— Счастье, малыш — это знать, что завтра будет так же, как сегодня. Что есть чёткие правила, и они работают.

Она сделала паузу, и в её голосе появилась горькая усмешка.

— Что не будет... не будет предательств от тех, кого мы считали родными.

Она наклонилась ниже, и поцеловала его в губы.

— И это знать, что твой член встаёт от одного моего прикосновения, даже после восемнадцати раз. Что ты хочешь меня всегда — утром, днём, вечером, ночью.

Она снова нежно поцеловала сына.

— Так что да, малыш. Я счастлива. По-нашему. По-нашему с тобой счастлива.

Том обнял её, прижал к себе так крепко, как только мог — руки сомкнулись на спине, пальцы впились в кожу, словно боялся, что она может исчезнуть. Он прильнул лицом к её шее, вдыхая знакомый, родной запах, и прошептал хрипло, срывающимся голосом:

— Я тоже, мам... я счастлив, что я с тобой.

Он крепче прижал её к себе, подался бёдрами вверх, входя максимально глубоко, замер на мгновение, чувствуя, как её влагалище сжимается вокруг его члена в ритмичных спазмах, и кончил. Они долго еще лежали сплетённые, не разрывая объятий, не желая отпускать друг друга ни на секунду.

Когда Виктор пришёл с завтраком, Том уже вылизывал мамину пизденку — его голова ритмично двигалась между её ног, язык скользил по влажным складкам. Эмили лежала на спине, раскинув ноги, и тихо постанывала, зарывшись пальцами в его волосы.

Виктор поставил поднос на пол у решётки, с привычным лязгом отпер замок и вошёл в камеру. Окинул их довольным взглядом и скомандовал коротко, буднично:

— Попками ко мне.

Эмили и Том отреагировали мгновенно — без единого слова, без заминки. Они встали на четвереньки рядом друг с другом, прогнули спины, высоко подняв ягодицы, предлагая себя. Две приоткрытые, уже готовые дырочки, два послушных тела, ждущие своего хозяина.

Виктор быстро нанёс смазку на свой член и щедро смазал их дырочки. И сразу вошёл в Эмили, одним уверенным движением, глубоко, до упора. Она выдохнула, прогнувшись ещё сильнее, принимая его.

Он трахал её размеренно, глубоко, наслаждаясь каждым движением, а потом вышел и тут же вошёл в Тома. Попка мальчика была тугой, горячей и послушной — Виктор довольно хмыкнул и начал двигаться, наращивая темп. Его ладонь звонко шлёпнула по ягодице Тома, оставляя розовый след.

— Отлично, — выдохнул он.

Потом снова вернулся к Эмили, не давая им ни секунды передышки. Член входил и выходил, меняя дырочки, а его рука то и дело шлёпала то по одной попке, то по другой — звонкие, хлёсткие звуки разрезали тишину бункера, смешиваясь с влажными шлепками тел и тяжёлым дыханием.

— Вот что значит генетика, — усмехнулся Виктор, переводя дыхание. Он вышел из Тома и снова вошёл в Эмили, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него. — У твоего сына такая же классная тугая попка, как и у тебя, Эмили. Яблоко от яблони недалеко падает.

Он шлёпнул Тома по ягодице особенно звонко и добавил:

— Только мои яблочки теперь всегда под рукой.

Он продолжал двигаться, переходя от одного к другому, смакуя разницу ощущений, но неизменно находя в обоих ту самую идеальную, послушную упругость, которая делала их его любимыми игрушками.

Он кончил глубоко в Тома, заливая его горячей спермой. Насладившись моментом, он медленно вышел, оставив после себя приоткрытую, влажную дырочку.

Том повернул голову и посмотрел маме в глаза. Эмили поняла всё без слов — мгновенно легла на спину, широко раздвинув ноги, и Том, не теряя ни секунды, вошёл в неё.

Виктор усмехнулся, глядя на эту молниеносную смену, и сразу встал на колени по обе стороны головы Эмили. Та тут же приникла губами к его мошонке, нежно втягивая тяжёлые яички, обводя их языком. А Том, не прекращая двигаться в маме, потянулся вперёд и взял в рот член Виктора, продолжая ритмично трахать маму.

Виктор довольно выдохнул, глядя на них сверху:

— Кто куда, а наш маленький Томми — сразу в мамину пизденку, — усмехнулся Виктор, глядя на эту синхронную работу двух послушных ртов и одного неутомимого члена.

Он кончил быстро. Том принял всё, не проронив ни капли, и, как только Виктор вышел, тут же наклонился к матери. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе, и сперма Виктора перетекла из рта сына в рот матери.

Эмили и Том продолжали ебаться. Виктор, уже одеваясь, перевёл взгляд на книгу, лежащую в углу матраса, и спросил буднично:

— Ну как, продвигается изучение?

Эмили, чувствуя себя как вызванная к доске ученица, ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на движения Тома внутри неё:

— Миссионерскую позу мы хорошо знаем, — ответила Эмили, приподнимая бёдра в такт движениям Тома. — Поэтому начали со второй — «обратная наездница». А позу наездница мы тоже хорошо знаем, поэтому всё получилось сразу. Сегодня начнём следующую.

Виктор усмехнулся, довольный их послушанием.

— Хорошо, давайте, расширяйте горизонты. Чем больше поз освоите, тем интереснее будет на вас смотреть.

Он вышел из камеры, с лязгом закрыл решётку, и через минуту шипение гидравлики возвестило, что дверь бункера за ним закрылась.

Эмили и Том остались вдвоём, продолжая двигаться в привычном ритме.

Том, чуть приподнявшись, опираясь на локти, нежно провёл руками по её волосам, перебирая чёрные пряди. Потом его ладони легли по обе стороны её лица, обрамляя его. Он замер на мгновение, глядя на неё сверху вниз — на эти зелёные глаза, на разметавшиеся по матрасу чёрные волосы, на приоткрытые в тихом стоне губы. Она была так безумно красива.

Он начал медленно двигаться — плавно, глубоко, стараясь войти в неё как можно дальше, до самого предела, до того самого места, откуда когда-то появился. Каждое движение отдавалось в них обоих сладкой, тягучей волной. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, обхватывают, приветствуют, не отпускают. Это ощущение — быть внутри неё, чувствовать, как её тело отвечает на каждое его движение, — наполняло его чем-то большим, чем просто удовольствие. Это было возвращение домой. Снова и снова.

— Мам... — выдохнул он, и голос его дрожал от переполнявшей его нежности и безумной, всепоглощающей страсти. — Мне так нравится... так нравится, что ты всегда голая. Что я могу видеть тебя всю. Каждую секунду. Твою грудь, твой животик... твою пизденку.

Он сделал особенно глубоко вошел в неё и замер на мгновение внутри неё.

— Мне так нравится твоя пизденка, мам. Как она пахнет, как она сжимает меня, как она ждёт меня всегда. Я так хочу быть в ней. Всегда. Каждую минуту. Чтобы никогда не выходить. Чтобы ты чувствовала меня внутри себя постоянно. Это... это лучше всего на свете.

— Знаю, солнышко, — прошептала она, обнимая его за плечи и притягивая ближе. Её руки медленно заскользили по его спине, ощущая каждый позвонок, каждый напряжённый мускул. Пальцы спустились ниже, к ягодицам, погладили их, сжали, а потом мягко скользнули в ложбинку — влажную, липкую, горячую.

Она коснулась его ануса, всё ещё приоткрытого после Виктора, из которого медленно вытекала густая белая сперма. Её пальцы погладили это место — нежно, ласково, собирая выступившую влагу, размазывая её по коже, массируя расслабленные мышцы. Том застонал и прижался к ней крепче.

— И всегда будет так, — продолжила она, не прекращая движений. — Я всегда буду голая для тебя. Всегда с раздвинутыми ногами. Моя пизденка всегда будет принимать твой член — утром, днём, вечером, ночью, когда захочешь.

Она поцеловала его в висок, чувствуя, как он дрожит в её руках.

— Потому что для этого мы здесь, малыш. Для этого мы и нужны. Понимаешь?

Её палец мягко скользнул внутрь его ануса — всего на одну фалангу, нежно, почти ласково, собирая внутри сперму Виктора, чувствуя, как его мышцы сжимаются вокруг её пальца. И в этот момент её попка рефлекторно сжалась, вспоминая, как совсем недавно была заполнена большим, длинным, толстым членом Виктора — как он входил в неё глубоко, растягивая до предела, как его сперма мощной струей выстреливала глубоко внутрь.

Том прильнул к её губам в долгом, влажном поцелуе, продолжая двигаться в ней. И в этом поцелуе явственно чувствовался вкус спермы Виктора — терпкий, солоноватый, густой. Вкус, который теперь стал для них таким же естественным, как запах их собственных тел, таким же привычным, как дыхание друг друга. Это был вкус их новой жизни. Вкус их предназначения.

Они кончили — вместе, глубоко, оставляя после себя привычную, сладкую истому. Потом, не сговариваясь, развернулись в позу 69. Том приник к маминой пизденке, тщательно вылизывая её дочиста — каждую складочку, каждый уголок.

Эмили чуть приподняла бёдра и подогнула попку, и язык сына скользнул ниже, к её анусу, и принялся вылизывать его с той же методичной тщательностью.

Сама же Эмили, изогнувшись, дотянулась до попки сына, её язык скользил по расслабленному отверстию, проникая внутрь, вычищая до идеальной чистоты.

Потом они быстро поели — на автомате, восстанавливая силы. Едва последние куски были проглочены, член Тома уже стоял снова — твёрдый, готовый, ненасытный. Эмили усмехнулась и быстро села на него сверху, принимая в себя до самого основания.

Опустившись вниз, она с довольной, чуть лукавой улыбкой посмотрела на сына и выдохнула:

— Фух, успели.

Том улыбнулся в ответ, обнял её за талию, помогая двигаться, и вдруг спросил:

— Мам, слушай... а когда мы ебёмся до завтрака — вот как сейчас — эти разы мы считаем? Он же говорил, что утренний секс после сна в счёт не идёт. А если мы успеваем ещё до завтрака?

Эмили задумалась, продолжая медленно, ритмично двигаться на его члене. На лбу появилась лёгкая складочка — она прокручивала в голове слова Виктора.

— Знаешь, — сказала она наконец, чуть покачивая бёдрами, — он чётко сказал: утренний секс после сна не засчитывается. А про то, что до завтрака... не уточнял. Но думаю, безопаснее считать только те разы, что были после завтрака. Чтобы наверняка. Чтобы никаких вопросов.

Она наклонилась, поцеловала его в кончик носа и добавила с хитрой улыбкой:

— Получается, что сейчас мы с тобой ебёмся первый раз сегодня. У нас весь день впереди.

— Мам, нам надо ещё позу посмотреть, — сказал Том, продолжая двигаться в ней, но в голосе его появилась та деловая нотка, которая всегда забавляла Эмили. — Новую.

Эмили улыбнулась, глядя на него сверху вниз, и чуть качнула бёдрами, чувствуя, как он наполняет её.

— Да, изучить новую и повторить вчерашнюю, — согласилась она. — Помнишь, что он сказал? Чем больше поз мы освоим, тем интереснее будет на нас смотреть.

Она выпрямилась, опираясь руками о его грудь, пальцы сами нашли его соски. Она сжала их и слегка потянула за колечки — металл натянул чувствительную плоть, и по груди Тома разлилась острая, тягучая волна, отозвавшаяся сладкой пульсацией внизу живота, заставляя его член пульсировать внутри неё в ответ на каждое движение её пальцев.

— Так что будем стараться, малыш, — добавила она с развратной улыбкой, продолжая медленно двигаться на нём. — Чтобы ему никогда не надоедало смотреть, как мы ебёмся. Чтобы его член вставал каждый раз, как только он на нас посмотрит, и он сразу хотел спуститься сюда и ебать нас до потери пульса.

Она сильнее потянула за колечки, и Том застонал, выгибаясь под ней. А потом Эмили сорвалась в бешеный ритм — запрыгала на нём яростно, исступлённо, откинулась назад, опираясь руками о его бёдра, прогнулась так, что грудь взметнулась вверх, и закричала. Оргазм накрыл её мгновенно — тело выгнулось, затряслось, и мощная струя сквирта ударила из её пульсирующей пизды прямо на живот сына, заливая его горячей, прозрачной влагой.

Том, чувствуя, как её влагалище сжимается вокруг него в бешеных, ритмичных спазмах, схватил маму за бёдра со всей силой, вдавил в себя до предела и кончил следом — глубоко, мощно, так что сперма выстрелила прямо в шейку матки, в то самое место, откуда он когда-то появился на свет. Они замерли на мгновение, сплетённые, дрожащие, залитые друг другом, а потом Эмили обессиленно рухнула ему на грудь, тяжело дыша.

Член сына всё ещё находился в ней, и Эмили автоматически, почти не задумываясь, продолжала медленно покачивать бёдрами. Она чувствовала, что он ещё не потерял всю свою твёрдость. От этого лёгкого трения по всему её телу разливалась тягучая, сладкая волна, отзываясь в каждой клеточке тихим, уютным теплом.

Том тоже чувствовал, как мамино влагалище продолжает ритмично пульсировать вокруг него, мягко сжимаясь и разжимаясь, словно не желая выпускать его из себя. Это ощущение было невероятным — быть внутри неё, чувствовать, как её тело всё ещё живёт в ритме только что пережитого оргазма. Он начал медленно двигать бёдрами в ответ, вторить её движениям, не разрывая этой влажной, тёплой связи.

Они взяли головы друг друга в руки — её ладони легли на его щёки, его пальцы зарылись в её волосы, — и стали целоваться. Медленно, глубоко, нежно, сливаясь губами и языками в едином ритме с движениями тел. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в медленном, тягучем танце, сливаясь друг с другом, и в этом было что-то невероятное — та самая красота и близость, которая бывает только между мамой и сыном, соединёнными вновь.

Член сына начал снова оживать — твердеть прямо в ней, наполняясь кровью, упираясь в самые глубокие и чувствительные места. Их движения стали быстрее, требовательнее, тела сами ускоряли ритм, подхватывая эту новую, нарастающую волну. Но они не размыкали губ — продолжали целоваться жадно, глубоко, сплетаясь раздвоенными языками в бесконечном, сладком танце.

Том взял маму за плечи, провёл руками по её влажной от пота спине, ощущая каждый мускул, каждую дрожащую клеточку. Ладони скользнули ниже, к ягодицам, сжали их, развели в стороны, и пальцы сами нашли ложбинку — ту самую, которую он только что вылизывал дочиста. Они скользнули внутрь, в её дырочку, всё ещё влажную, расслабленную, и проникли глубоко, нащупывая там, глубоко внутри, остатки спермы Виктора — густой, тёплой, ещё не вытекшей.

Эмили застонала, запрокинув голову:

— Да... трахай меня в попку...

Том подхватил ритм — исступлённо, самозабвенно, не думая ни о чём, кроме этого, бешеного, сладкого движения. Его бёдра взлетали вверх, вгоняя член глубоко в её пизду, до самого предела, до упора, а пальцы в это же мгновение синхронно погружались в её влажную от спермы Виктора попку, проникая глубоко внутрь.

Том трахал её яростно, неистово, не в силах остановиться. Его пальцы в её попке двигались так же глубоко, так же жадно, как его член двигался в её пизде. Эмили кричала, выгибаясь, чувствуя, как оргазм накатывает снова — неудержимый, сокрушительный, разрывающий её на части этим двойным, бешеным проникновением.

Они снова бурно кончили — вместе, синхронно, в очередном взрывном спазме, сотрясшем их сплетённые тела. Эмили обессиленно перекатилась на спину, тяжело дыша, раскинув руки в стороны. Том перекатился следом и мгновенно оказался между её ног, будто это движение стало таким же естественным, как дыхание.

Её пизда всё ещё судорожно сжималась в послеоргазменных спазмах — ритмичные, глубокие пульсации, которые никак не могли успокоиться. Том приник к её дырочке и поцеловал — нежно, жадно, всасывая в рот их смешанные соки, сперму, смазку, всё, что вытекало из неё тёплыми, густыми струйками. Его язык работал старательно, вылизывая её дочиста, пока её тело всё ещё вздрагивало в остаточных конвульсиях.

Наконец Эмили пришла в себя, протянула руку к краю матраса, нащупала шнурок и, чуть приподнявшись, нанизала на него первую за этот день гайку.

— Том, давай поедим, — сказала она, переводя дыхание.

Том ещё раз поцеловал её раскрытую, всё ещё влажную дырочку — и только потом отстранился. Эмили взяла миску с кашей, передала ему, вторую взяла себе. Каша уже успела остыть, но была всё равно вкусной — рассыпчатой, сладковатой, с кусочками фруктов. Они ели молча, восстанавливая силы.

Том, прожевав очередную ложку, вдруг сказал с довольной улыбкой:

— Ну вот, мам, два раза уже есть!

Эмили подняла на него глаза и загадочно улыбнулась.

— Не, — протянула она, качая головой. — Пока только один.

Том удивлённо замер с ложкой в руке.

— Но почему? После того как он ушёл, мы же два раза поебались.

— Да, малыш, — кивнула Эмили, жуя. — Но твой член оставался во мне между ними. Так что это считается за один раз.

Том на мгновение задумался, а потом расплылся в понимающей улыбке.

— А, ну да, тогда понятно.

Эмили подмигнула ему и добавила с хитрой интонацией:

— Но думаю, твой дружок будет только рад лишний разок побывать в моей мокрой пизденке.

Она отправила в рот очередную ложку каши, и они оба рассмеялись.

Через мгновение Том отложил уже пустую миску в сторону и, не говоря ни слова, повалил маму на спину. Эмили еле успела отставить свою миску — та глухо стукнулась о матрас — как он уже оказался сверху и одним резким, уверенным движением вошёл в неё до самого основания.

Она выдохнула, обхватывая его ногами за поясницу, и рассмеялась.

— Уже соскучился по мокрой маминой пизденке, малыш? — прошептала она ему. — Чувствуешь, какая она мокрая? Как она ждала, когда мой сыночек вернётся домой?

Том застонал в ответ, и зарывшись лицом в её шею, задвигался быстрее, глубже.

Эмили обнимала сына, ритмично подмахивая ему бёдрами, чувствуя, как он наполняет её снова и снова. Её руки гладили его влажную спину, пальцы перебирали спутанные волосы, а мысли текли где-то отдельно, параллельно этому вечному движению.

Она думала о том, как изменилась их жизнь. У них ничего нет: ни дома, ни машины, ни одежды, ни документов. Для того мира, который остался там, наверху, их больше не существует. Вообще. Юридически, официально, по документам — они мертвы. Их прах, или то, что выдали за их прах, утилизировали в дешёвой урне, и от них не осталось ни следа: ни фотографий, ни вещей, ни имён.

И вот они здесь — вечно голые, с вечно раздвинутыми ногами, с пирсингом в сосках и в её пизде, с разрезанными языками. И она должна постоянно развращать собственного сына. Должна заставлять его хотеть эту жизнь, желать её, стремиться к ней. Должна быть для него самой развратной, самой желанной, самой похотливой матерью на свете. Должна радоваться, когда их трахают, когда его трахают, когда в них заливают сперму.

Потому что если он перестанет хотеть, если в нём погаснет этот огонь, у него просто не встанет. Не встанет эти чёртовы восемнадцать или двадцать раз в день. И тогда они физически не смогут выполнить этот чёртов план. А невыполнение плана — это не просто разочарование Виктора, не просто шокер. Это то, что было на тех фотографиях, которые она так и не дала ему досмотреть.

Поэтому она будет улыбаться. Будет стонать громче. Будет радоваться каждой новой позе из этой дурацкой книги. Будет раздвигать ноги шире и просить ещё.

Будет смотреть сыну в глаза, пока его трахают, и говорить ему самым похотливым, самым развратным голосом, на который способна: «Малыш, чувствуешь, как он входит? Чувствуешь, какой он большой? Как твёрдый, горячий член растягивает твою попку? Это же самое лучшее чувство на свете, когда тебя ебут — по-настоящему, сильно, глубоко. И это потому, что ты нужен, потому что тебя хотят».

И в этой полной безысходности, в этом отсутствии любого выбора, в этой абсолютной, тотальной несвободе было что-то невероятно возбуждающее. Что-то, от чего её тело отзывалось помимо воли, от чего пизда становилась ещё влажнее, а клитор пульсировал в такт его движениям. Свобода была страшной. Выбор был мучительным. А здесь... здесь не нужно было выбирать, не нужно думать, не нужно решать. Нужно только принимать, только подчиняться, только безумно хотеть того, чего от тебя ждут.

Эмили застонала громче, выгибаясь под ним, и вдруг осознала со всей ясностью: она не притворяется, этот стон — настоящий. Она возбуждена. Безумно, до помутнения, до дрожи в каждой клетке. Она хочет ебаться со своим сыном. Хочет чувствовать его член внутри себя снова и снова. Хочет, чтобы он кончал в нее. Но этого мало. Она хочет, чтобы их ебали. Чтобы приходили грубо хватали и насаживали на свои члены, входили во все дырочки сразу, и ебали без остановки, без жалости, без перерывов. Потому что только в этом бесконечном, животном совокуплении она чувствует себя живой.

Эмили затряслась от безумного, сокрушительного оргазма — тело выгнулось дугой, пальцы впились ему в плечи, и она закричала, не сдерживаясь, не думая ни о чём, кроме этой всепоглощающей волны, разрывающей её изнутри. Том кончил следом, чувствуя, как её пульсирующие мышцы выжимают из него последние капли.

Когда всё стихло, он, как положено, сполз вниз и вылизал мамину пизденку дочиста — тщательно, методично, собирая языком их смешанные соки. Эмили протянула руку к шнурку и, всё ещё тяжело дыша, нанизала очередную гаечку — металл тихо звякнул, пополняя счёт.

Они сели рядом, прислонившись друг к другу разгорячёнными, влажными телами. Том уже по привычке положил руку маме на бедро, медленно провёл по внутренней поверхности, и пальцы сами нашли её пизденку — всё ещё пульсирующую, горячую, готовую. Они мягко скользнули внутрь, и Эмили выдохнула, чуть раздвинув ноги шире.

Она взяла книгу, игриво улыбнулась сыну и сказала:

— Ну что, посмотрим новую позу?

Пальцы сына внутри неё чуть согнулись, нащупывая знакомую точку, и она, тихо охнула и открыла следующий разворот.

На новой странице была изображена пара в позе, которую они оба хорошо знали, но никогда не рассматривали как предмет для изучения. Фотографии с разных ракурсов показывали мужчину и женщину, расположенных в перевёрнутом положении друг относительно друга — головы у гениталий партнёра.

«Поза 69 (Поза валета)» — было напечатано крупным шрифтом вверху страницы. Ниже шло подробное описание:

«Одна из наиболее известных поз для орального секса, дающая партнёрам возможность проводить взаимную оральную стимуляцию. Название происходит от взаимного расположения тел, напоминающего цифры 6 и 9. Оптимальными считаются положения «женщина сверху» либо «оба партнёра на боку». Эта поза позволяет обоим партнёрам получать удовольствие одновременно и особенно хороша для тех, кто любит наблюдать за телом партнёра во время ласк. Может также дополняться ручной стимуляцией гениталий и анальной области».

Том, не вынимая пальцев из мамы, прочитал описание и хмыкнул:

— Ну, эту мы с тобой уже освоили. Можно сказать, с неё всё и началось.

Эмили засмеялась — тихо, довольно, чувствуя, как его пальцы внутри неё двигаются в такт её смеху.

— Да, малыш. — Она чуть помолчала, глядя куда-то в прошлое. — Помнишь, как в тот, наш первый день здесь, он привязал нас к скамейке и оставил на несколько часов? Сказал, что мы должны лизать друг друга, иначе будет бить шокером. Меня трясло от страха и стыда, но я не выпускала твой член из рта всё это время.

Том улыбнулся, его пальцы внутри неё задвигались сильнее, глубже.

— Мам, я тоже боялся, — признался он. — Но знаешь, когда я увидел твою пизденку... я даже был рад, что он приказал тебя лизать. Сам бы я тогда не осмелился.

Эмили засмеялась тихо, довольно, чувствуя, как его пальцы двигаются внутри неё. Она перевернула страницу.

На новом развороте была изображена пара в позе, которую они оба хорошо знали. Женщина стояла на четвереньках, прогнув спину, а мужчина располагался сзади на коленях, входя в неё.

«Догги-стайл (коленно-локтевая поза)» — было напечатано крупным шрифтом вверху страницы. Ниже шло подробное описание:

«Одна из наиболее популярных поз для глубокого проникновения. Женщина стоит на коленях, опираясь на руки или локти, мужчина располагается сзади на коленях или стоя. Эта позиция обеспечивает максимальную глубину проникновения и стимуляцию передней стенки влагалища (зоны G). Партнёр может свободно ласкать грудь, ягодицы, клитор женщины, а также использовать дополнительные стимуляции, включая шлёпанье. Для многих эта поза ассоциируется с доминированием и полным раскрытием принимающего партнёра».

Эмили прочитала описание и улыбнулась.

— Мы пару раз так делали, — сказала она, глядя на сына с той самой тёмной, развратной улыбкой. — Давай сейчас повторим? Ты уже готов?

Не дожидаясь ответа, она встала на четвереньки, прогнула спину, высоко подняв ягодицы. Том сразу оказался сзади, взял её за бёдра и одним движением вошёл в неё до самого основания.

Эмили выдохнула, чувствуя, как глубоко он проникает в этой позе. Том начал двигаться — сначала медленно, размеренно, потом быстрее, исступлённее, вгоняя член в её пульсирующую пизду с каждым толчком все глубже и глубже. Его руки гладили её спину, ягодицы, сжимали их, разводили в стороны.

Потом он наклонился и почти лег на неё сверху, его пальцы нашли её соски. Он сжал их, потянул за колечки, покрутил — и Эмили закричала, выгибаясь под ним, чувствуя, как каждое движение его пальцев отзывается сладкой судорогой глубоко внизу живота. Они двигались в бешеном, слаженном ритме, пока оба не взорвались в очередном совместном оргазме — долгом, глубоком, заполнившем их до краёв.

Том снова вылизал мамину пизденку дочиста — тщательно, с наслаждением. Эмили протянула руку к шнурку и, всё ещё тяжело дыша, нацепила очередную гаечку.

Они снова сели рядом, прислонившись друг к другу разгорячёнными, влажными телами. Рука Тома, уже по привычке, снова оказалась между ног матери — пальцы мягко скользнули во влажную, пульсирующую дырочку, и Эмили выдохнула, чуть раздвинув бёдра шире.

Она перевернула страницу.

На новом развороте была изображена пара в позе, которую они ещё не пробовали. Мужчина сидел, скрестив ноги, а женщина располагалась на нем сверху, лицом к нему, обхватив его талию ногами и обняв за шею руками. Их лбы почти соприкасались. Фотографии с разных ракурсов показывали, как тесно сплетаются их тела.

«Лотос» — было напечатано крупным шрифтом вверху страницы. Ниже шло подробное описание:

«Одна из наиболее интимных поз, берущая начало в Кама-сутре и тантрических традициях. Мужчина сидит со скрещёнными ногами, женщина садится сверху, лицом к нему, обвивая ногами его талию и обхватывая руками за шею. Эта поза обеспечивает максимальный телесный контакт, возможность смотреть друг другу в глаза, целоваться и шептать. Движения происходят не за счёт активных фрикций, а за счёт медленных покачиваний и круговых движений бёдрами, что позволяет стимулировать клитор трением о лобок партнёра. Поза идеально подходит для медленного, чувственного секса и укрепления эмоциональной связи между партнёрами».

Эмили прочитала описание, игриво посмотрела на сына, и в её глазах блеснул развратный огонёк.

— Эту мы ещё не пробовали, — сказала она, сжимая пиздой его пальцы. — Вот её и будем изучать сегодня.

Эмили игриво посмотрела на сына, отложила книгу и поднялась с матраса.

— Ну что, малыш, давай пробовать. Лотос.

Том сел, скрестив ноги, как было показано на картинке, и вопросительно посмотрел на неё снизу вверх. Эмили осторожно опустилась к нему на колени, лицом к лицу, и попыталась обхватить его талию ногами. В теории всё выглядело просто и красиво. На практике вышло иначе.

Она приподнялась, пытаясь нащупать его член, но угол был непривычным, и головка скользнула по её губкам, проехалась по клитору, заставив её вздрогнуть, но не попадала куда надо.

— Ой, промахнулась. — Эмили тихо рассмеялась.

— Погоди, малыш, — прошептала Эмили, всё ещё улыбаясь. — Дай-ка я еще раз попробую.

Она чуть приподнялась, опустила руку вниз, нащупала его член — твёрдый, пульсирующий, готовый, — и направила головку прямо к своему входу. Теперь, чувствуя его пальцами, она медленно опустилась, и он вошёл в неё легко, плавно, до самого основания.

— Вот так, — выдохнула она, оказавшись на нём полностью.

Она обхватила его талию ногами, из-за того, что Том сидел ниже, его голова оказалась напротив её плеча. Он обхватил маму за талию, крепко прижал к себе и Эмили начала медленно двигаться на нем, раскачиваясь вперёд-назад.

— Ну как, малыш? — прошептала она.

Том застонал, прижимаясь к ней.

— Здорово, мам... мне нравится...

В этой позе не было бешеного ритма — только медленное, глубокое раскачивание, только их дыхание в унисон. Необыкновенная, почти медитативная близость, в которой они растворялись друг в друге целиком, без остатка.

Эмили гладила его по спине, по плечам, по волосам, а Том прижался лицом к тёплой впадинке у основания её шеи, вдыхая знакомый, родной запах, чувствуя, как мама медленно и ритмично двигается на нем, растворялся в этом бесконечном, сладком моменте.

Эмили чуть откинулась назад, опираясь руками о его колени, и Том сразу наклонился к её груди. Его губы нашли сосок — сначала нежно поцеловал, потом обхватил его двумя половинками раздвоенного языка и начал медленную, тягучую игру. Он то обводил его кончиками по кругу, то сжимал между половинками, то нежно посасывал, дразня и сводя её с ума, то просовывал кончики языка под колечко и немного оттягивал его — и каждый раз Эмили вздрагивала, чувствуя, как этот нежный рывок отдаётся сладкой судорогой где-то в глубине её тела.

Так они и ебались до вечера — переходили от одной позы к другой, возвращались к уже знакомым. Но больше новых поз они не пробовали — Виктор чётко сказал: одна в день, и они не смели нарушить его приказ. Сегодня был «Лотос».

Глава 25. Предвкушение.

Когда пришёл Виктор, они лежали рядом, тяжело дыша после особенно бурного акта — мокрые, липкие, обессиленные.

Как всегда, последовала короткая команда:

— Попками ко мне.

Они мгновенно встали на четвереньки, прогнули спины, выставив ягодицы. Виктор не спеша, со вкусом, трахал их переходя от одной попки к другой, смакуя каждое движение, каждый стон. А когда закончил, они вместе, не сговариваясь, опустились перед ним на колени и вылизали его член дочиста — языки работали синхронно, собирая каждую каплю.

— Ну как успехи? — спросил он буднично, заправляясь.

Эмили протянула руку, взяла шнурок и показала ему — восемнадцать гаек, ровно столько же, сколько и вчера. Виктор удовлетворённо кивнул, не проронив ни слова.

Затем он закрыл решётку, пододвинул поближе поднос с дымящимся ужином и, уже развернувшись к выходу, бросил через плечо:

— Давайте хорошо поужинайте и выспитесь. Завтра ваши дырочки должны будут показать всё, на что они способны. И не подведите меня.

С этими словами он вышел, и тяжёлая сейфовая дверь с шипением закрылась за ним. Эмили и Том переглянулись, слова были не нужны.

— Давай поедим, — тихо сказала Эмили.

Они молча ели, и в воздухе висело что-то тяжёлое, почти осязаемое — то самое предчувствие неизбежного, когда знаешь, что завтра наступит, и ничего не можешь с этим сделать. Каждый глоток, каждый кусок проглатывался механически, без вкуса, без удовольствия — просто, потому что надо. Потому что завтра им понадобятся силы.

Закончив, Эмили встала, сполоснула миски под краном, тщательно вытерла их и аккуратно поставила на поднос — всё, как всегда, как в любой другой вечер. Но в этом привычном ритуале сейчас было что-то почти медитативное, последний островок нормальности перед тем, что их ждало.

Она села рядом с сыном, прижалась к нему плечом и, помолчав несколько долгих секунд, тихо спросила:

— Волнуешься?

— Да, мам, — прошептал Том, не поднимая глаз. Он сидел, обхватив колени руками, и нервно сжимал пальцами голени, оставляя на коже бледные следы.

Эмили мягко переместилась и села напротив сына, лицом к лицу, широко разведя ноги — этот жест стал уже настолько естественным, что она не задумывалась о нём. Её колени коснулись его бёдер, и она раскрыла объятия.

— Иди ко мне, — прошептала она.

Том молча подался вперёд и уткнулся лицом в её плечо — и вдруг разрыдался. Не громко, не навзрыд, а по-детски, всхлипывая, вздрагивая всем телом, прижимаясь к ней так крепко, будто пытался спрятаться от всего мира в этом единственном безопасном месте, которое у него ещё осталось.

Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, словно могла защитить от всего мира одной лишь силой своих рук. Она гладила его по спине, по голове, перебирая чёрные волосы. Просто была рядом, держала его, позволяя выплакать всё, что копилось внутри все эти дни.

— Тихо, тихо, малыш, — шептала она между его всхлипами. — Я здесь. Я с тобой. Мы вместе.

Она чувствовала, как слёзы капают ей на плечо, как дрожит его тело, и внутри у неё самой всё сжималось от той же боли, того же страха, той же безысходности. Но она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Она должна была быть сильной — за них двоих.

— Я боюсь, мам... мне страшно, — выдохнул он, и его голос был таким тонким, таким детским, что у неё защемило сердце.

Эмили крепче прижала его к себе, чувствуя, как его слёзы всё ещё текут по её плечу, как вздрагивает его тело.

— Малыш, завтра ничего страшного не будет, — прошептала она тихо, почти неслышно. — Понимаешь? Он же приходит к нам каждый день. Утром и вечером. И у нас уже всё было, он нас уже подготовил.

Она поцеловала его в висок, задержав губы на влажной коже.

— А завтра просто будет ещё несколько. Просто большие, длинные, красивые члены. Они будут входить в нас точно так же, как входит он. Ничего не изменится, просто они смогут одновременно войти во все дырочки. Мы с тобой столько раз уже представляли, каково это — быть наполненными сразу везде. И мы будем вместе, ты и я.

Её рука медленно скользнула вниз, по его бедру, ниже, и пальцы нежно обхватили его член — мягкий и расслабленный. Она начала медленно и нежно ласкать его, и он сразу отреагировал.

— Чувствуешь? — прошептала она, глядя ему в глаза. — Как твой член начинает оживать? Как он хочет снова быть в моей дырочке? Так и их члены хотят оказаться в наших дырочках. И это значит, что нас ценят. Что мы нужны.

Эмили легла на спину, потянув его за собой, и широко раздвинула ноги. Её рука направила его член к влажному, пульсирующему входу.

— Войди в меня, малыш. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь.

И он медленно вошёл в неё сразу на всю длину.

Они двигались медленно, глубоко, почти не разрывая связи, и Эмили продолжала говорить. Её голос был тихим, тягучим, как тёплый мёд, и слова ложились прямо в ритм их движений.

— А завтра, малыш... завтра ты увидишь, как меня будут трахать сразу трое. Прямо как в той твоей самой сладкой фантазии. Помнишь, ты рассказывал? Ты приходишь домой, а меня на кровати связанную ебут трое черных.

Она провела рукой по его щеке, глядя в глаза.

— И пока ты будешь на меня смотреть, кто-то зайдёт и в твою попку. Медленно, глубоко. И ты почувствуешь то же, что и я — как это, когда тебя заполняют до предела, когда не остаётся ни одного свободного места.

Том застонал, ускоряя движения.

— Ты будешь видеть, как я сосу чей-то член, — продолжала она, не сбиваясь с ритма, — и в этот момент тебе в рот вставят другой. И ты будешь сосать так же, как я. И мы будем смотреть друг другу в глаза, а в наших дырочках будут меняться члены, наполняя нас снова и снова.

Эмили застонала, выгибаясь под ним.

— А потом, когда они закончат со мной... когда я буду лежать вся обессиленная, вся в сперме с головы до ног... ты войдёшь в мою до краёв заполненную пизденку и будешь ебать меня.

Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже.

— И это будет наш момент, малыш. Только ты и я.

Том уже дошёл до своего пика — дыхание сбилось, мышцы напряглись, и он взорвался в маме, заливая её горячей спермой. Эмили почувствовала, как он пульсирует внутри неё, обняла и прижала к себе, не давая выскользнуть ни на секунду.

Он замер на мгновение, тяжело дыша, а потом сполз вниз, поцеловал её влажную, раскрытую пизденку и принялся вылизывать, наслаждаясь каждой ее складочкой, потом он занялся ее клитором. Он обхватывал его половинками языка, перекатывал, дразнил, тянул за колечко, заставляя её тело вздрагивать от остроты ощущений.

Закончив, он поднялся, снова лёг на неё сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он нежно поцеловал её в губы, их языки сплелись в привычном танце, они переплетались, раздвигались, снова сходились, обвивая друг друга в этой влажной, сладкой игре.

Эмили обняла его за шею, пальцы зарылись в его волосы, и они замерли так, сплетённые, всё ещё соединённые. Потом она стала медленно двигать бёдрами, чувствуя, как член сына скользит между её губок — сначала мягкий, расслабленный, но с каждым движением, с каждым касанием её влажных, раскрытых складок он начинал наливаться кровью, твердеть, расти. Её малые губы обхватывали его, скользили по стволу, дразнили, и он отзывался — сначала едва заметной пульсацией, потом всё увереннее пока не встал снова, твёрдый, готовый, упираясь головкой ей в клитор.

Она снова качнула бёдрами, чуть приподняв таз, и головка сама нашла вход. Том вошёл в неё легко, плавно, до самого основания, и застонал, чувствуя, как мамина пизда жадно обхватывает его член, сжимаясь вокруг него.

Эмили улыбнулась и тихо спросила, глядя ему прямо в глаза:

— Ты всё ещё хочешь свою мамочку? После целого дня секса?

Том начал медленно двигаться, не отрывая взгляда от её глаз, входя в неё с каждым разом все глубже.

— Да, мам, — выдохнул он. — Я всегда хочу твою пизденку. Я хочу тебя всю. Постоянно. Каждую секунду.

Эмили обхватила его лицо руками, притянула ближе и прошептала, почти касаясь губами его губ:

— Ну вот видишь? Ты просыпаешься — а моя пизда уже на твоём члене. Потом мы ебёмся весь день, и нас за это вкусно кормят. А вечером ты засыпаешь, посасывая мой клитор и уткнувшись носиком в мою пизду, вдыхая мой запах всю ночь. Разве это не то, о чём ты всегда фантазировал? Не то, о чём дрочил по ночам в своей кроватке?

Том застонал, ускоряя движения.

— Да, мам... но вот обо всём остальном...

Эмили усмехнулась, и в её усмешке было что-то похотливое.

— Ну... а о том остальном фантазировала я.

Она откинула голову на матрас, глядя в потолок, но бёдра продолжали ритмично встречать его движения, принимая его глубоко, с каждым толчком сжимаясь вокруг него.

— Да, малыш. Мы — секс-игрушки. Но это не так уж и плохо, — продолжила она, и голос её стал низким, вязким, как тёплый мёд. — Не надо думать, не надо решать, не надо выбирать. Всё, что нам надо делать — это ебаться. С утра до вечера. И раздвигать ноги, подставлять дырочки, принимать сперму. Вот и вся работа. Самая простая и честная в мире.

Она приподняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и облизала губы, медленно разведя кончики языка в стороны.

— Поэтому, малыш, нам нечего бояться. Всё будет хорошо. Потому что мы вместе. И пока наши дырочки работают — мы нужны. А когда ты внутри меня... — она сжала пиздой его член, —. ..я вообще ни о чём другом не могу думать. Только о том, как хорошо.

Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и застонала, чувствуя, как он заполняет её.

Они кончили — вместе, в очередном долгом, тягучем спазме, сотрясшем их сплетённые тела. Том сполз вниз, привычно вылизал её пизденку дочиста и вдруг замер.

— Мам, — сказал он, чуть отстраняясь, — у тебя тут один волосок есть.

Он взял триммер, который лежал в углу камеры, включил его и аккуратно сбрил отросший волосок — маленький, едва заметный, который мог бы остаться незамеченным. Потом принялся изучать её тело — миллиметр за миллиметром, медленно, сосредоточенно, с той же серьёзностью, с какой когда-то собирал конструктор или готовился к контрольной. Его пальцы скользили по её животу, по бёдрам, по ее стройным ножкам, рукам проверяя гладкость, чистоту, идеальность.

Эмили лежала, раскинув руки, глядя в бетонный потолок, и думала. Её сын, которого она когда-то носила под сердцем, которого кормила грудью, укладывала спать, водила за руку в школу, готовит её тело к завтрашнему дню. К тому, что завтра её будут ебать, делает её тело идеально гладким, идеально готовым, для чужих рук, чужих ртов, чужих членов, которые войдут в неё завтра.

Том закончил осмотр, отложил триммер в сторону и прилёг рядом с мамой, приподнявшись на локте, чтобы видеть её лицо. На его губах играла довольная, гордая улыбка.

— Мам, всё готово, — сказал он тихо.

Он провёл рукой по её животику, спустился ниже, к лобку, погладил, потом пальцы нашли клитор, обвели его по кругу, легонько нажали, поиграли с колечком. Эмили вздохнула, прикрыв глаза. А он уже нырнул ниже, пальцы скользнули в её влажную, пульсирующую дырочку, мягко вошли внутрь, и он начал медленно, нежно двигать ими, чувствуя, как она сжимается вокруг него.

— Ты такая красивая, мам, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Им понравится. Очень понравится. Они будут хотеть тебя.

Эмили потянулась к нему, поцеловала в губы — нежно, благодарно, с той особенной теплотой, которая была только между ними.

— Спасибо, малыш, — прошептала она. — Ты у меня самый лучший. Самый заботливый. Самый любимый.

Она обняла его, прижала к себе. Они ещё долго лежали, сплетённые, не размыкая рук, не отпуская друг друга. Том не вынимал пальцев из неё, и Эмили чувствовала, как его член, прижатый к её бедру, снова начинает оживать. Она мягко перевернулась, потянув его за собой, и они снова стали ебаться.

Так прошёл их вечер. Они чувственно и нежно ебались, успокаивая друг друга единственным доступным им способом — медленно, глубоко, не разрывая связи, словно боялись, что если остановятся, то что-то сломается в этом хрупком, чудовищном равновесии, которое они выстроили для себя.

Наконец, кончив очередной раз, Том, как всегда, сполз вниз и вылизал её дочиста — уже механически, на автомате, но с той методичной тщательностью, которая стала его второй натурой. Как только он закончил, он развернулся, придвинулся ближе, положил голову на её бедро. Его нос привычно раздвинул малые половые губы, и он вдохнул её запах — глубоко, с наслаждением, как вдыхают запах дома после долгой разлуки. Его губы сомкнулись на её клиторе, он почти сразу заснул, продолжая нежно посасывать его во сне.

Эмили гладила его по голове, перебирала чёрные волосы, смотрела в бетонный потолок и думала о завтрашнем дне. О том, когда сбудутся её самые грязные фантазии. Те самые, которыми она, как ей теперь казалось, привлекла к ним всё это — этот бункер, эти правила, этих мужчин, эту жизнь. Она мечтала о том, чтобы её брали силой, чтобы не спрашивали, чтобы заполняли все дырочки сразу, чтобы она просто плыла, ничего не решая, не выбирая, не отвечая. И вот завтра это случится. Её самые постыдные, самые тёмные мечты станут реальностью. И она не знала — радоваться ей или ужасаться. Наверное, и то, и другое. Одновременно. Как и всегда.

Глава 26. Гости.

Утром Эмили сквозь глубокий, тяжёлый сон услышала низкое, угрожающее шипение гидравлики. Её инстинкты сработали раньше сознания. Тело вздрогнуло и пришло в движение, пока мозг ещё цеплялся за обрывки сновидений. Не успев толком открыть глаза, она перевернула сонного Тома на спину, раздвинула ноги и опустилась на его полуэрегированный член одним резким, влажным движением. Глубокий, сдавленный стон вырвался у них обоих — у неё от наполнения, у него от внезапного пробуждения.

Именно в этот момент дверь в бункер открылась, и вошёл Виктор с подносом. Он замер на пороге, оценивая картину: Эмили, уже полностью проснувшаяся и с диким блеском в глазах, ритмично подпрыгивала на члене сына, её грудь с поблёскивающими кольцами отчаянно колыхалась в такт. На её лице читалась только яростная, животная концентрация на выполнении утренней нормы.

Виктор усмехнулся одними уголками губ.

— Доброе утро.

— Д-доброе утро, — выдохнула Эмили, не прерывая движений, её голос был хриплым от сна и усилия.

— Давайте быстро поебитесь и позавтракайте, — сказал Виктор, ставя поднос на пол у решётки. — Но не теряйте времени.

Он бросил на них долгий, оценивающий взгляд и вышел. Как только его силуэт скрылся за дверью, Том посмотрел на маму снизу вверх — в его глазах читался немой вопрос. Эмили наклонилась к нему, её губы почти коснулись его, и она прошептала горячо и влажно:

— Давай, солнышко. Выеби меня. Как следует. Прямо сейчас.

Этого было достаточно. Словно щёлкнул выключатель. Том обхватил её за бёдра, пальцы впились в плоть, и он начал мощно двигаться, задавая яростный темп. Эмили откинула голову, её сдавленные, хриплые крики эхом отражались от бетонных стен. Они ускорялись, двигаясь как единый механизм, пока не взорвались почти одновременно — он глубоко внутри неё, она — серией сокрушительных судорог, заливших его живот и матрас новым потоком смазки.

Эмили откинулась на спину, и Том немедленно оказался между ее разведенных ног, и уже на автомате, принялся вылизывать мамину киску.

Потом они, не теряя ни секунды, подползли к решётке, взяли поднос и быстро, почти жадно, принялись за еду. На завтрак, как всегда, еда была как из хорошего ресторана: густая овсяная каша с кусочками свежих персиков и малины, пышный воздушный омлет, чашка ароматного какао и тёплая булочка с заварным кремом. Виктор никогда не экономил на их питании. Это была часть сделки: их тела должны были быть в идеальной форме.

Они ели молча, прислушиваясь к звукам, зная, что каждая секунда приближает их к неизбежному.

Дверь в бункер открылась с протяжным шипением гидравлики. По железобетонной лестнице раздались чёткие, неспешные шаги — не одни, а несколько пар обуви. Тяжёлые шаги глухо стучали по бетону, и этот звук, обычно такой одинокий, теперь множился эхом.

Вскоре в свете холодных ламп перед решёткой появился Виктор. А чуть поодаль, в полумраке основной комнаты бункера, замерли трое.

Мужчины были непохожи на тех, кого можно было ожидать увидеть в подобном месте. Они выглядели не криминально — они выглядели дорого. Идеально сшитые костюмы из тёмной шерсти облегали широкие плечи, безупречно белые рубашки сияли в полумраке, туфли ручной работы блестели даже при тусклом свете. Волосы аккуратно уложены, лица гладко выбриты, кожа ухожена. Никакой небрежности, никакой расслабленности. Только холодная, выверенная собранность.

Но их внешность не имела значения по сравнению со взглядами. Взгляды были острыми, как скальпели, и непроницаемыми. Они молча скользили по клетке, по фигурам внутри, оценивающе, без тени эмоций.

Между собой они обменялись парой тихих фраз на странном, гортанном языке, который звучал для Эмили как сплошной поток шипящих и раскатистых «р» — резкий, рубленый, не похожий ни на один язык, который она когда-либо слышала. Слова наскакивали друг на друга, сливались в сплошной вязкий шум, и она не могла уловить ни начала, ни конца фразы.

Виктор отпер решётку, щёлкнул замком, и звук эхом прокатился по камере.

— Давайте, выходите, — сказал он ровным голосом. — Поздоровайтесь с нашими уважаемыми гостями.

Эмили взяла Тома за руку. Её ладонь была холодной и влажной, его пальцы судорожно сжались в ответ. Они вышли из клетки в центр бункера, на холодный бетонный пол. Бледные, голые, покрытые мурашками от сквозняка и страха, они стояли, прижавшись друг к другу, как два перепуганных животных перед шоу.

— Здравствуйте, — выдохнула Эмили. Её голос прозвучал тихо, но чётко в гробовой тишине.

Никто не ответил. Они просто смотрели.

Один из них — высокий, с сединой на висках и длинными пальцами пианиста — сделал шаг вперёд. Он обошёл Эмили медленно, изучающе, как вокруг скульптуры в музее. Потом протянул руку и коснулся её плеча — не грубо, не нежно, а так, как врач ощупывает пациента перед операцией: профессионально, бесстрастно, но с какой-то пугающей дотошностью. Его пальцы скользнули по её ключице, спустились к груди, остановились у колечка в соске. Он чуть повернул его, и удовлетворённо кивнул сам себе.

Второй мужчина, ниже ростом, с короткой стрижкой и тяжёлой челюстью, приблизился к Тому. Он взял мальчика за подбородок, повернул его голову из стороны в сторону, потом большими пальцами раздвинул его губы, заглядывая в рот. Его интересовал язык. Он нажал на подбородок, заставляя Тома открыть рот шире, и внимательно осмотрел раздвоенный кончик.

— высунь и раздвинь, - скомандовал он, с небольшим еле слышным акцентом.

Том послушно высунул язык и максимально развел кончики. Он удовлетворено хмыкнул и повернувшись у Виктору, что-то сказал, судя по выражению на лице Виктора, оценил его работу.

Третий, самый молодой, с гладко зачёсанными назад русыми волосами, опустился на корточки позади Эмили. Его руки легли ей на ягодицы, раздвинули их, обнажая анус. Он осматривал её долго, методично, потом без предупреждения его палец скользнул внутрь. Эмили дернулась от неожиданности и сдержала всхлип, закусив губу.

Закончив, он поднялся, обошёл её спереди и подошел к ней вплотную. Он посмотрел ей в глаза, его взгляд — пугающий и глумливый — казалось, прожигал её насквозь. Он провел рукой по ее животу, затем опустился ниже. Пальцы нащупали кольцо, вставленное в низ капюшона клитора. Он взялся за него и сильно потянул, растягивая нежную плоть, внимательно наблюдая за её глазами.

Эмили вздрогнула, но не отпрянула. Только губы её задрожали, а в глазах выступили слёзы. На его лице заиграла садистская улыбка.

— Какая послушная шлюшка, - усмехнулся он, еще раз сильно потянув за колечко и отпустил его.

Пока гости осматривали экспонаты, Виктор тем временем открыл вторую, пустую нишу, достал оттуда свёрнутый в рулон новый, чистый матрас в целлофане. Он разорвал упаковку и расстелил его на бетонном полу прямо перед Эмили и Томом.

— Давайте, начинайте, — сказал он, вернувшись к группе. — С шестидесяти девяти. А дальше... вы знаете.

Эмили и Том переглянулись. Выбора не было. Они опустились на новый, пахнущий синтетикой матрас. Том лёг на спину, Эмили развернулась и встала над ним в позе 69, опустив голову к его бёдрам, а свою промежность — к его лицу.

Том жадно приник к её пизденке, будто она была единственным источником жизни в этом бетонном аду. Его раздвоенный язык скользнул между влажных, раскрытых губок, раздвигая их, проникая внутрь, собирая остатки утренней смазки — густой, липкой, пахнущей ими обоими. Половинки языка работали синхронно, как два живых, гибких пальца. Одна скользила по левой губке, другая — по правой, то раздвигая их, то сжимая, дразня, лаская. Потом язык нырнул глубже, в самую дырочку, и две половинки разошлись внутри, растягивая чувствительные стенки, заставляя Эмили выгнуться и застонать.

Потом он провел языком между губками и занялся клитором мамы, обхватил его половинками, сжал, потянул за колечко, и по её телу пробежала судорога. Потом снова спустился к дырочке, собирая смазку, которая текла уже не переставая, и снова вернулся к клитору — обводил его кончиками по кругу, то по часовой стрелке, то против, дразнил, нажимал, отпускал, снова обхватывал, посасывал, втягивал в рот, не давая ей ни секунды покоя.

Эмили, изогнувшись, опустила голову к его члену. Он был ещё мягким, расслабленным после утреннего акта. Она взяла его в рот, обхватила губами и начала ласкать — нежно, медленно, втягивая в себя, обводя языком головку, проводя кончиками раздвоенного языка по стволу. Её пальцы тем временем гладили его яички, массировали, перебирали. Член начал оживать — сначала медленно, потом увереннее, наливаясь кровью, поднимаясь, заполняя её рот.

Виктор тем временем подкатил к группе наблюдателей металлический столик на колёсиках — тот самый, который он использовал, когда проводил операцию по расщеплению их языков. Контраст был жутковатым: на безупречно чистой, холодной поверхности, где когда-то лежали хирургические инструменты, теперь стояли несколько бутылок тёмного, дорогого вина, четыре тонких хрустальных бокала и изящные тарелочки с закусками — оливками, вяленым мясом, сыром.

Гости, не отрывая оценивающих взглядов от пары на матрасе, молча взяли предложенные бокалы. Вино, густое и ароматное, заиграло в хрустале под светом ламп. Они выпили по глотку, и их беседа стала оживлённее, послышались смешки. Они жестикулировали бокалами в сторону Эмили и Тома, обмениваясь замечаниями на своём непонятном языке.

Член Тома встал — твёрдый и готовый. Эмили тут же развернулась и, не теряя ни секунды, села на него сверху, принимая в себя до самого основания. Сначала она наклонилась к сыну, собираясь поцеловать его, но краем глаза уловила едва заметный жест Виктора — лёгкое движение пальца, отрицательный кивок. Она поняла. Выпрямилась, откинулась назад, чуть прогнувшись в спине, чтобы гостям было хорошо видно, как член её сына входит в её пизду.

Эмили оперлась руками о бёдра Тома для равновесия и начала двигаться — медленно и демонстративно. Поднималась вверх так, что головка члена почти полностью выходила наружу, показываясь между её мокрых, раздвинутых губок, блестящих в свете ламп. Замирала на мгновение, позволяя им рассмотреть это влажное, пульсирующее отверстие, готовое принять снова. А потом опускалась вниз, принимая его в себя до самого основания. Её ягодицы с глухим, мокрым шлепком опускались на его бёдра, член исчезал в ней целиком, а длинные, мясистые малые губы распластывались по лобку сына.

Гости уже оживлённо переговаривались, то и дело бросая заинтересованные взгляды на мать и сына. Эмили чувствовала на себе их взгляды — тяжёлые, прожигающие, оценивающие, — и от этого её тело становилось ещё более чувствительным. Она ускорила темп. Грудь колыхалась в такт, колечки в сосках поблёскивали в свете ламп.

Том схватил её за бёдра и начал двигаться навстречу, стараясь проникнуть в неё как можно глубже. Нервное напряжение странным образом только усиливало их возбуждение. Том не выдержал первым — горячая струя спермы ударила глубоко во влагалище матери, и Эмили, почувствовав, как её наполняют, выгнулась, застонала и кончила, сотрясаясь в долгих, сокрушительных спазмах.

Гости тем временем выпили ещё по бокалу вина. Их язык оставался непонятным, но оживление в голосах было очевидным — сухие, отрывистые фразы теперь перемежались короткими, низкими смешками, полными циничного одобрения. Они жестикулировали в сторону пары, явно обсуждая детали.

— Давайте, ложитесь в шестьдесят девять на скамейку, — раздался спокойный голос Виктора. — Чтобы лучше было видно, как сынок лижет твою пизденку.

Эмили поднялась с члена сына, они взялись за руки — влажные, липкие от пота и смазки — и подошли к скамье с проушинами для креплений, к которой Виктор привязывал их в первый день. Том лёг на спину.

— Подвинься так, чтобы жопа была на самом краю. Тебя же ебать будут, — уточнил Виктор.

Том послушно пододвинулся, его ягодицы свесились с края. Эмили снова опустилась над ним, опустив свою мокрую пизду прямо на его лицо.

Мужчина с седеющими висками не спеша снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегнул рубашку, затем брюки. Под дорогой тканью оказалось подтянутое, спортивное тело с чёткими мышцами пресса. Он подошёл к скамье, провёл ладонью по спине Эмили — она вздрогнула, но не подняла головы. Затем перешагнул через скамью и оказался стоя над лицом Тома. Его член, толстый, с выраженными венами, навис в сантиметрах от губ мальчика.

— Соси, — произнёс он тихо, но с интонацией, не терпящей возражений.

Том запрокинул голову и открыл рот. Мужчина направил головку ему на язык, и Том послушно обхватил её губами, начав сосать. Но мужчина не стал ждать — он взял голову мальчика обеими руками, зафиксировал её и начал трахать его в горло, входя глубоко, без остановки.

Том задыхался, слёзы текли градом, но он не отстранялся. Благодаря тому, что Виктор часто трахал его в горло, он уже знал, как расслаблять мышцы, как дышать носом, когда рот занят. Его тело помнило эту технику, превратившуюся из пытки в навык. Он принимал член глубоко, позволяя проникать в глотку, и только иногда издавал сдавленные, влажные звуки.

Мужчина с седеющими висками с некоторым удивлением смотрел на то, как легко мальчик принимает его член, как его горло расслабляется, пропуская ствол почти до основания. Он повернул голову к Виктору и бросил короткую фразу на своём языке. Виктор в ответ развёл руками, слегка приподняв плечи, — жест, который яснее любых слов говорил: «Ну да, как видишь. Я сделал это». На его губах заиграла едва заметная, довольная улыбка.

Пока первый гость использовал горло Тома, с другой стороны подошёл самый молодой из троицы. Он обильно смазал анус мальчика и, без лишних слов, приставил свой член — и вошёл одним долгим, безжалостным движением. Том застонал, но не отстранился.

— Поработай попкой, — сипло бросил он.

Третий, с тяжёлыми скулами и пронзительными голубыми глазами, подошёл к голове Эмили. Он поднёс свой член к её лицу, ткнув головкой в щёку.

— А теперь ты. Брось сосать сыночку, он и так занят по горло. Покажи, как настоящая мать благодарит за то, что ебут её сыночка.

Эмили выпустила член Тома изо рта и открыла рот для нового, чужого, пахнущего дорогим мылом члена. Её раздвоенный язык скользнул по напряжённому стволу, а рука продолжала дрочить сына.

Наконец мужчина с седеющими висками вынул член из рта Тома, схватил Эмили за бёдра, и она сразу прогнулась. Он вошёл в её влагалище одним движением, звонко шлёпнул по ягодице и бросил короткую фразу. Все трое гостей, а следом и Виктор, стоявший в стороне с бокалом вина, рассмеялись.

Том, получив передышку, отдышался — слюна и слёзы стекали по его лицу. Он приподнял голову, положил руки на бёдра мужчины, трахающего мать, и, увидев свисающую над ним мошонку, потянулся к ней губами. Его раздвоенный язык скользнул по мошонке, и он начал лизать и посасывать яички.

Вскоре мужчины вышли из них. Тот, с ледяными голубыми глазами, лёг на чистый матрас и пальцем указал Эмили:

— Садись, шлюха. Жопой на член. Покажи, как работаешь задницей.

Эмили, дрожа, подошла. Повернулась к нему спиной, наклонилась, взяла его толстый, стоящий колом член и, сдерживая стон, направила головку к своему растянутому анальному отверстию. Медленно, преодолевая сопротивление, она опустилась на него, пока он не заполнил её полностью. Мужчина схватил её за грудь, его пальцы грубо играли с кольцами в её сосках. Он притянул её спину к своей мощной груди.

— Ложись на маму, — скомандовал Виктор Тому.

Том сразу подошёл и лёг на мать сверху. Его член, снова твёрдый, нашёл её дырочку и вошёл в неё. Эмили застонала, насаженная на два члена.

Не успела она осознать это, как мужчина с седеющими висками подошёл к Тому сзади. Звонко шлёпнул его по попе, схватил за бёдра и резко вошёл в его анус. Том вскрикнул — скорее от неожиданности, ощутив, как член растягивает его.

Виктор и самый молодой с вневозрастным взглядом подошли к их головам. Виктор поднёс свой член к губам Эмили. Она сразу взяла его в рот, обхватила губами, и её раздвоенный язык заработал — половинки скользили по стволу, обводили головку, проникали под уздечку, дразнили, ласкали, стараясь доставить максимум удовольствия.

Молодой мужчина с холодными глазами поднёс член ко рту Тома. Том сначала поцеловал головку — медленно, почти нежно, — и только потом взял её в рот. Его язык скользнул по чувствительной уздечке, обхватил головку, прошелся под венчиком, работая с той же старательностью, с какой он вылизывал мать. А потом расслабил горло и взял член глубоко, до самого основания, позволяя ему скользить в глотку.

— Смотрите, какая дружная семья, — хрипло выдохнул мужчина, трахавший Эмили сзади, его голос срывался от удовольствия. — Сынок в маминой пизде, где сам родился, а его самого в жопу трахают, как шлюшку. Идиллия.

— Мамаша постаралась, — отозвался тот, кто входил в Тома. — Родила сыночка, член для себя, а дырочки для работы.

Слова долетали до Эмили сквозь плотную, горячую пелену, застилавшую сознание. Унижение, боль, стыд — всё это растворилось в чём-то другом, куда более мощном и всепоглощающем. Она чувствовала себя вещью, инструментом, дырочкой — и это чувство полной абсолютной беспомощности, когда нет выбора, нет своей воли, вдруг перестало быть страшным. Оно стало свободой. Её тело, зажатое между двумя мужчинами, пронзённое спереди и сзади, больше не принадлежало ей. Оно жило своей жизнью — пульсировало, сжималось, выгибалось, и каждое движение отзывалось новым взрывом там, где члены встречали её плоть.

Пирсинг в клиторе терся о лобок сына при каждом толчке, и от этого по позвоночнику разбегались молнии. Руки, сжимающие её грудь, играли с колечками в её сосках, оттягивая, закручивая, и Эмили слышала собственный крик, но не понимала, откуда он берётся. Её тело сотряслось в первом, ещё робком спазме, но он тут же перерос в нечто большее — волна накатила, захлестнула, утащила за собой. Она кончала, судорожно, разрываясь на части, чувствуя, как её пизда сжимает член сына, как анус сжимает чей-то член, как её крик заглушается членом Виктора, входящим в ее горло. И из ее пизды хлынула струя сквирта, заливая живот Тома.

Том, почувствовав, как она пульсирует вокруг него, не выдержал. Его сперма ударила глубоко в мать горячей, мощной струёй, и он закричал, но крик утонул в горле — гость с глумливой улыбкой вогнал свой член глубоко ему в глотку, трахая в такт его судорогам.

Эмили и Том кончали вместе, их тела содрогались в унисон, сплетённые, пронзённые. Её пизда сжимала член сына в бешеных спазмах, выжимая из него последние капли спермы, в то время как один член продолжал яростно входить в её задницу, а второй в горло, не давая ей опомниться. Том, захлёбываясь собственным криком, кончал в мать, а его горло и задницу без остановки трахали двое гостей, синхронно входя в него, заставляя его тело вздрагивать при каждом толчке.

И все это происходило под весёлый, одобрительный смех и похабные комментарии.

Наконец, один за другим, мужчины достигли кульминации. Глухие, сдавленные стоны, серия мощных толчков — и тёплые пульсации наполнили занятые дырочки. Мужчина с тяжёлыми скулами, лежавший под Эмили, излился глубоко в её анус. Тот, кто трахал Тома сзади, кончил, заливая его кишечник горячей спермой. Самый молодой гость разрядился Тому глубоко в горло, заставляя его давиться и сглатывать. Виктор, с довольной улыбкой наблюдая за всем этим, кончил в рот Эмили, и она, с закрытыми глазами, проглотила всё до капли.

С хлюпающими звуками члены были извлечены. Гости и Виктор, слегка запыхавшиеся, но довольные, отошли к металлическому столику. Налили себе свежего вина, взяли закуски. Разговор стал оживлённее.

Виктор посмотрел на Эмили и кратко скомандовал:

— Обратно на матрас.

Ослабевшие, дрожащие, они устроились на матрасе в позе 69. Том опустил лицо к промежности матери и начал работать языком. Его раздвоенный кончик сначала проник в её растянутый, залитый чужой спермой анус, вылизал его дочиста, затем скользнул к влагалищу, собирая оттуда смесь своей спермы, её смазки и сквирта. Эмили, в свою очередь, дотянулась до ануса сына и принялась старательно вылизывать его, собирая густую, белую жидкость.

За столиком Виктор и гости, пропустив ещё по паре бокалов, вели оживлённую беседу. Лица раскраснелись, жесты стали шире. Они часто смеялись — низким, довольным смехом, показывая пальцами в сторону пары на матрасе, комментируя детали их «работы». Взгляды, уже не оценивающие, а удовлетворённые, скользили по голым телам матери и сына.

И пока звучал их смех и звенели бокалы, Том, вылизав мать, почувствовал, как его член, невзирая на истощение, снова начинает наполняться кровью. Они, не говоря ни слова, поменяли позицию. Том лёг на спину, Эмили оседлала его, и они начали ебаться снова — медленно, устало, с какой-то новой, обречённой страстью. Гости, попивая вино, наблюдали, как мать и сын продолжают свой бесконечный, изнурительный танец.

Эмили двигалась на сыне в усталом, почти ленивом ритме, её тело уже не слушалось, но продолжало работать — на автомате, по привычке, потому что иначе уже не умело. Она наклонилась к его лицу, и их губы встретились в липком, солёном от пота и спермы поцелуе. Языки сплелись, разошлись, снова сплелись.

Она оторвалась первой, тяжело дыша, и прошептала, глядя ему в глаза. Её голос был хриплым, сломанным, но в нём звучала странная, почти победная нотка:

— Мы молодцы, солнышко...

Она сильно сжала влагалищем его член, чувствуя, как он вздрагивает внутри неё.

— Они все кончили. Все четверо. Посмотри на них.

Она слегка повернула его голову, чтобы он видел группу мужчин у столика — они попивали вино, переговаривались, ухмылялись, и их взгляды, сытые, удовлетворённые, были прикованы к ним.

— Видишь? Они смотрят. И они хотят нас ещё. Это наша победа. Понимаешь?

В её голосе зазвучала та самая циничная, извращённая логика выживания, которую он знал так хорошо — но теперь она была окрашена не страхом, а гордостью.

— Мы вдвоём. Мы, всего лишь мы с тобой. И мы заставили кончить четырёх здоровенных, сильных мужиков. Высосали из них всё. Их сперма теперь в нас. Во всех наших дырочках.

Она снова поцеловала его — долго, жадно, всасывая его язык, сплетаясь с ним в бесконечном, сладком танце.

— Они смеются, потому что довольны. Сейчас отдохнут и захотят нас снова. — Она отстранилась, глядя ему в глаза, и в её взгляде загорелся тот самый тёмный, развратный огонь. — Так давай, солнышко, покажем им, что мы готовы. Что мы заберём всю их сперму до последней капли. Будем ебаться, пока они не свалятся от усталости. Пусть видят — мы не ломаемся.

Она задвигалась быстрее, чувствуя, как член сына внутри неё пульсирует в ответ, как его тело отзывается на её слова, как они оба, уже за гранью возможного, снова разжигают этот бесконечный огонь страсти.

Виктор отпил последний глоток вина, отставил бокал и неторопливо лёг на спину на матрас, рядом с ебущимися мамой и сыном. Его член стоял снова — твёрдый, требовательный, не знающий усталости. Он поманил Эмили пальцем.

— Садись. Жопой. Спиной ко мне.

Эмили, вся ещё липкая, дрожащая, поднялась с члена Тома, переступила через бёдра Виктора и, нащупав рукой его член, медленно опустилась на него, направляя головку в своё растянутое, привыкшее к вторжению анальное отверстие. Она села, принимая его полностью, чувствуя, как он заполняет её, как её тело снова оказывается в чьей-то власти.

Не успела она привыкнуть к этому ощущению, как мужчина с тяжёлыми скулами и ледяными голубыми глазами подошёл к ней спереди. Он опустился на колени между её широко разведённых ног. Одной рукой оттянул вниз массивное кольцо в её клиторе — она вздрогнула, застонав от этого резкого, сладкого рывка, — а другой направил свой толстый, жилистый член во влагалище, уже залитое смесью соков и спермы. Без церемоний он вошёл в неё, и теперь Эмили оказалась насажена на два члена сразу — спереди и сзади.

— Ох, смотри-ка, — сипло рассмеялся он, его бёдра тяжело шлёпали по её коже, заставляя её тело вздрагивать при каждом толчке. — Как ей нравится! Хорошо тебе, шлюха? Сразу два члена — самое то для такой потаскухи?

В этот момент мужчина с седеющими висками подошёл к ней сбоку. Он взял её за волосы, оттянул голову назад, и его член, всё ещё липкий от спермы, оказался у её губ.

— А ротик-то свободен, — произнёс он, проводя головкой по её губам. — Не теряй время, мамаша. Работай всеми тремя дырочками. Как и положено порядочной матери-одиночке.

Эмили открыла рот, и он вошёл в неё глубоко, сразу, без промедления, начиная неспешные, размеренные толчки, вбивая член ей в горло в такт движениям двух других мужчин. Теперь её тело было насажено на три члена— спереди, сзади и во рту, и она чувствовала, как её сознание растворяется в этом тройном ритме, в этом бесконечном, всепоглощающем движении чужих тел внутри неё.

Тем временем самый молодой гость с вневозрастным взглядом подошёл к Тому. Мальчик сидел на матрасе и смотрел на мать широкими глазами, в которых плескалось липкое, запретное возбуждение.

— Ну что, сынок? — насмешливо спросил гость, кладя руку ему на плечо. — Как тебе зрелище? Нравится смотреть, как твою мамочку ебут в три дырочки сразу? Наверное, только об этом и мечтал, когда воровал её трусики, а?

Том ничего не ответил, только сглотнул.

— Ладно, хватит глазеть, — продолжил гость. — Иди сюда, становись на четвереньки. Будешь сосать маме сиськи, пока она занята. А я... я займусь твоей милой, уже разъёбанной попкой.

Том опустился на четвереньки перед матерью, словно во сне. Его лицо оказалось на уровне её груди, где поблёскивали стальные кольца. Он потянулся губами к соску, обхватил его, втянул в рот и начал сосать — нежно, жадно, его раздвоенный язык скользил по холодному металлу, обводил сосок, дразнил, всасывал.

— Вот так, молодец! — рассмеялся мужчина, трахавший Эмили спереди. — Соси мамины сиськи, как в детстве! Какой ты хороший сын, просто главный мамин помощник — язычком работаешь, пока её ебут со всех сторон!

Мужчина сзади Тома смазал его анус остатками геля и, присев на корточки, резко вставил в него свой член. Том дёрнулся, но не оторвался от маминого соска — только сильнее сжал его губами, втянул в рот, продолжая сосать, словно это было единственное, что удерживало его здесь.

Ощущения Эмили были оглушительными, сметающими все границы. Сознание разрывалось на части, пытаясь обработать шквал сигналов. Сзади — глубокое, давящее наполнение от члена Виктора, каждый толчок которого отдавался во всём тазу. Спереди — яростные, почти животные удары другого мужчины, его член бился о самую чувствительную внутреннюю стенку, задевая пирсинг, и от этого по низу живота разбегались острые, сладкие разряды. Во рту — мерный, удушающий ритм третьего члена, мешавший дышать, наполнявший горло солёным вкусом. И поверх всего этого — губы сына на её соске, его язык, снующий вокруг колечка.

Это было абсолютное, тотальное обладание. Её тело перестало быть её — оно стало общим местом, набором отверстий, каждое из которых выполняло свою функцию. И в этом не осталось места даже страху — только оглушительный, всепоглощающий взрыв, в котором боль, унижение и извращённое наслаждение сплавились в одно.

Она опустила дрожащую руку на голову Тома, гладила его спутанные волосы, прижимала его лицо к своей груди словно в этом влажном прикосновении был островок их старой, исчезнувшей реальности.

— Да, вот так, мамаша, ласкай своего сосунка! — раздался хохот кого-то из гостей. — Ты же только ради этого его и родила — чтобы сосать твои дойки, пока тебя ебут!

Волна возбуждения, которую она тщетно пыталась сдерживать, поднялась из самых глубин, сметая всё на своём пути. Её тело выгнулось в неестественной, тугой дуге, зажатое между двумя мужчинами. Из горла вырвался заглушенный членом, хриплый, безумный вопль. Влагалище сжалось в серии сокрушительных спазмов вокруг члена внутри, и из пизды, хлынула мощная, прозрачная струя сквирта. Она била фонтаном, заливая живот мужчины, трахавшего её спереди. Оргазм был не просто физическим — он был капитуляцией всего её существа перед этой новой, ужасающей и невероятно возбуждающей реальностью. Она кончала, чувствуя, как три члена яростно работают в ней, сын сосёт её грудь, а над ней звучит весёлый, похабный смех довольных зрителей.

Мужчина с седеющими висками, чей член глубоко трахал её в горло, почувствовав дикие судороги и хриплые всхлипы, лишь усмехнулся, не замедляя ритма.

— О-хо-хо, смотрите, господа! Мамаша не выдержала! — его голос, приглушённый наслаждением, прозвучал сдавленно. — Кончает, как последняя уличная блядь, с фонтаном! И это пока её сынок висит на сиське!

Мужчина с тяжёлыми скулами, чей член был зажат в сжимающемся от оргазма влагалище, зарычал от удовольствия и усилил натиск, его мощные ягодицы шлёпали по её бёдрам с удвоенной силой.

— Да, шлюха! Кончай! — сипел он, вгоняя себя в неё до основания с каждым словом. — Твоя мокрая дырка создана для этого!

Виктор, чувствуя, как её анальные мышцы сжимают его член в конвульсиях, лишь глубже вжался в её ягодицы, входя ещё глубже. Его движения стали медленнее, но были невероятно глубокими и властными.

— Молодец, — произнёс он почти ласково, — хорошая игрушка. Давай, кончай на наших членах. На глазах у сына.

А в это время самый молодой из троицы, со взглядом не по годам старым, яростно вгонял свой член в попу Тома.

— Смотри, маменькин сынок! — выдыхал он, пальцы впивались в бледную кожу мальчика. — Смотри, как кончает твоя мама! Ты счастливчик, что родился у такой отъявленной шлюхи! Хочешь тоже кончить, глядя на это?

Виктор перевёл взгляд на мужчину с тяжёлыми скулами и, усмехнувшись, бросил коротко:

— Освободи место малышу. Пусть мамочка ему поможет.

Мужчины переглянулись. Тот, что сзади Тома, резко схватил мальчика за шею.

— Живо! — его голос хлестнул, как удар. — В пизду мамы! Быстро!

Мужчина с тяжёлыми скулами, только что трахавший Эмили спереди, вынул свой мокрый член из её влагалища. Том тут же занял его место — послушный и растерянный, он пристроился между широко разведённых ног матери и, нащупав вход, вошёл в её все ещё пульсирующую, влажную, только что пережившую оргазм пизду.

И сразу, не давая ему опомниться, мужчина с тяжёлыми скулами снова вошёл сзади — теперь уже в анус Тома, заполняя его одним глубоким, безжалостным движением. Одновременно самый молодой гость, всё ещё державший Тома за шею, направил свой член к его лицу и грубо вставил ему в рот и начал трахать его в горло.

— Посмотрите на эту семейку! — громко, с циничным хохотом воскликнул мужчина, чей член был у Тома во рту. — Сами ебутся, как кролики, и ещё четыре здоровенных хуя с радостью обслуживают! Настоящий семейный подряд!

Потом мужчины перешли на свой гортанный, непонятный язык, и их голоса зазвучали громче, оживлённее. Они что-то весело обсуждали, бросая короткие фразы друг другу, смеясь, жестикулируя, но не сбавляя ритма — члены продолжали работать в маме и сыне размеренно, уверенно, с той ленивой, но неумолимой силой, которая не оставляла им ни секунды передышки.

Эмили не понимала ни слова, но чувствовала в их интонациях циничное одобрение, сытую весёлость, уверенность хозяев, наслаждающихся своими игрушками. Они говорили о них — обсуждали, оценивали, комментировали, иногда указывая пальцами на её тело, на её грудь с колечками, на её пизду, в которую входил член сына, на анус Тома, который ритмично принимал чужой член. И в этом их оживлённом, непонятном разговоре, в этих смешках и жестах было что-то еще более унизительное, чем прямые слова, — то, что их обсуждают как вещи, как материал, как хорошо настроенный инструмент, который радует хозяина своей безупречной работой.

Следующие несколько часов бункер превратился в живую, дышащую порностудию. Гости и Виктор, словно режиссёры, меняли позы и конфигурации, подчиняя тела матери и сына своей воле. Они заставляли Тома фистить мать, пока она, насаженная на член одного из мужчин, с отчаянием и странным усердием сосала другому. Двое других в это время попеременно входили в анус мальчика, не давая ему ни секунды передышки. Их заставляли целоваться в губы, пока чужие члены разрывали их дырочки. Позы сменялись одна за другой. Эмили и Том сидели на членах, в то время как другие, сменяясь, безжалостно трахали их в рот. Все их отверстия, как и обещал Виктор, работали без перерывов, без отдыха, в полную силу.

Наконец даже выносливость мужчин, подкреплённая вином и возбуждением, начала сдавать. Движения стали тяжелее, дыхание — хриплым, и последние, ленивые толчки завершились окончательными, уже не такими обильными разрядами. Виктор и его гости, выбившись из сил, отошли, оставляя Эмили и Тома лежать на липком от спермы, пота и смазки матрасе.

Гости допили остатки вина. Мужчина с седеющими висками, интеллигентными морщинами и потным торсом, посмотрел на Эмили.

— Ты даже не представляешь, шлюшка, — произнёс он с какой-то почти отеческой суровостью, — как вам повезло, что вы попали к Виктору. Попади вы к другим... — он махнул рукой, — давно бы удобряли чьи-то грядки. А ты жива, здорова, и у тебя есть сын. Ты должна ему каждый день ноги целовать в прямом смысле.

Виктор усмехнулся:

— Я думаю, они уже поняли.

Потом скомандовал:

— Всё, хватит валяться. Бегом в камеру. Быстро.

Эмили и Том, будто получив электрический разряд, вскочили. Их тела были покрыты блестящей, застывающей плёнкой спермы, синяками и следами от пальцев. Они пробежали те несколько шагов, что отделяли их от камеры. Виктор щёлкнул замком решётки.

— И никто вашу норму не отменял, — добавил он, глядя на них ледяным взглядом. — Не менее пятнадцати раз до вечера.

Увидев мгновенный, животный испуг в глазах Эмили, он усмехнулся:

— Ладно... не пугайся так. До того, как заснёте.

С этими словами он развернулся. Гости взяли аккуратно сложенную одежду и направились к выходу. Виктор последовал за ними. Дверь в бункер закрылась с гулким шипением гидравлики, оставив после себя гробовую тишину.

Эмили молча обняла Тома, прижала его липкую, пахнущую чужим семенем и потом голову к своей груди. Она гладила его по волосам, перебирая спутанные пряди.

— Мы справились, солнышко, — прошептала она, голос её был хриплым, сломанным. — Мы выдержали.

Том обнял её в ответ, его руки дрожали. Он уткнулся лицом в её шею.

— Люблю тебя, мам, — выдохнул он.

Они сидели так, не двигаясь, покачиваясь в этом единственном, оставшемся у них утешении. Потом Эмили осторожно подняла его голову и посмотрела в его зелёные, потерянные глаза. Её рука, будто сама собой, опустилась и легла на его мягкий, уставший член. Она начала медленно, почти нежно, ласкать его, чувствуя, как под её пальцами плоть постепенно начинает отзываться, наливаться теплом.

— Солнышко, нам надо поработать, — сказала она тихо. — Он сказал пятнадцать раз. До сна. Надо успеть.

Том посмотрел на неё, и в его взгляде, помимо усталости, промелькнула детская обида и недоумение.

— Мам... — голос его дрогнул, — а почему он не засчитал? Мы же... мы же только что ебались. Долго. Несколько часов. Почему это не в счёт?

Эмили вздохнула, продолжая медленно, нежно ласкать его член, чувствуя, как он постепенно оживает под её пальцами.

— Потому что, малыш, он засчитывает только те разы, когда мы ебёмся сами, когда мы только вдвоём. А это... — она кивнула в сторону, где ещё в центре основного помещения лежал матрас, — это мы обслуживали гостей. Это другое. Не в счёт. Виктору не важно, сколько нас трахали другие. Ему важно, что бы мы всегда выполняли наш план.

— Это наша жизнь, малыш, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Просто... наша жизнь.

Она легла на спину, потянув его за собой, и широко раздвинула ноги. Её рука направила его член к влажному, пульсирующему входу.

Том вошёл — медленно, глубоко, и Эмили выдохнула, чувствуя, как он заполняет её, как её тело узнаёт его, принимает, смыкается вокруг него.

— Вот мой мальчик, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Ты снова дома. Там, где родился.

Они двигались медленно, глубоко, чувственно, почти не разрывая взгляда. Каждое движение отдавалось в них обоих сладкой, тягучей волной, смывая страх, усталость, всё, что было до этого. Осталось только одно — его член в ней, её тело вокруг него, их общее, единственное убежище.

Внезапно он остановился. Замер глубоко внутри неё, тяжело дыша, и спросил тихо, почти робко:

— Мам... а тебе понравилось? Сегодня? Когда они...

Эмили смутилась. Вопрос застал её врасплох — не потому, что она не знала ответа — а потому, что ответ был слишком сложным, слишком стыдным, слишком опасным для того, чтобы произносить его вслух. Но она поняла: что бы она ни чувствовала на самом деле, какой бы хаос ни бушевал у неё внутри, она обязана дать ему правильный ответ. Тот, который поддержит в нём эту похоть, этот огонь, который был единственным, что позволяло им выжить.

Эмили скрестила ноги у него на пояснице, намертво притягивая его к себе, и сжала его член влагалищем, ощущая, как он пульсирует внутри неё. Её бёдра сами начали медленно подниматься и опускаться, не в силах остановиться даже на секунду.

Она открыла глаза, посмотрела на него — и в её взгляде горело то самое, что она хотела разжечь в нём.

— Да, малыш. Понравилось. Было страшно. Стыдно. До самой глубины. И это... это возбуждало больше всего. Когда они... три мощных, больших члена... во всех моих дырочках одновременно. И я видела, как ты смотришь. Как ты смотришь на то, как меня ебут.

Она задвигалась быстрее.

А когда ты сосал мою грудь, и меня ебали в пизду, в попу, в рот... и я видела, как тебя самого ебут в попу... и когда ты был во мне, а нас обоих ебали со всех сторон, заполняя все дырки... Это было... — она зажмурилась, её лицо одновременно выражало боль и экстаз.

Её дыхание сбилось, бёдра ускорились.

— Они вертели мной, как пушинкой. Насаживали на свои члены. А я смотрела в твои глаза. Видела, как ты смотришь на то, как меня, твою мать, ебут, как последнюю шлюху. И как они заставляли тебя... ебать меня, вылизывать меня... и сами ебали тебя.

Она зажмурилась, её тело уже содрогалось в предоргазменных конвульсиях.

— И от этого... от всего этого вместе... мне хотелось кричать. И кончать. Снова и снова. Потому что это было... как в той моей самой ужасной фантазии.

Слова ещё не успели замереть в воздухе, как её тело выгнулось в тугой, дрожащей дуге. Оргазм накрыл её, вырывая из горла хриплый, надрывный крик. Её влагалище судорожно сжалось вокруг члена сына, пульсируя в бешеном, рваном ритме, сжимая, выдаивая, не отпуская. Оно сжимало член с такой силой, что Том застонал, вогнал член в неё до самого основания, замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимают его в последнем, сокрушительном спазме, и кончил следом. Сперма ударила горячей, мощной струёй глубоко в матку, смешиваясь с её соками, заполняя её до краёв. Мама и сын, они снова были вместе, одним целым. Они лежали, сплетённые, не в силах оторваться друг от друга.

Том наконец сполз вниз, к маминой пизденке. Эмили протянула руку к краю матраса, нащупала шнурок и нанизала на него первую за этот день гайку.

Том смотрел, как пульсирует дырочка мамы — приоткрытая, влажная, ещё не успевшая сомкнуться после всего, что с ней было. Он поцеловал её, и в голове, как в замедленной киносъёмке, пронеслись кадры: большие, твёрдые члены входят в эту пизду, растягивают её, заполняют, кончают внутрь. Он видел это своими глазами всего несколько минут назад, и теперь картинки врезались в память, пульсируя в такт его собственному возбуждению.

Её пизда пахла ими. Их сперма, густая, ещё тёплая, сочилась из неё, смешиваясь с его собственной, и этот запах — терпкий, солоноватый, животный — ударил в голову, как наркотик.

Он ещё раз поцеловал её дырочку, втягивая в себя эту сперму, смазку, высасывая всё, что вытекало из неё.

Член встал мгновенно — налился кровью, потяжелел, стал твёрдым до боли. Том не думал. Он просто подался вперёд, и в следующую секунду уже снова был в маме.

Том двигался в ней бешено, исступлённо, не давая себе ни секунды передышки. Его голос срывался, хрипел, дрожал:

— Мам... я хочу ебать тебя... безумно хочу...

От его слов по телу Эмили пробежала судорога — острая, сладкая, пронзительная. Она почувствовала, как из неё снова полилась горячая, обильная смазка, заливая его член, стекая по промежности на матрас. Её тело отзывалось на каждое его движение, её бёдра инстинктивно задвигались навстречу, подхватывая его ритм, не отставая ни на секунду.

Безумная волна желания захлестнула её, сметая остатки усталости, страха, стыда — всего, что ещё могло держать её на поверхности. Она уходила в этот водоворот, в эту пропасть, где оставался только он, её сын, только его член внутри неё, только этот бешеный, животный ритм, который они задавали друг другу.

Она обхватила ногами его поясницу, руками вцепилась в плечи, впиваясь ногтями в кожу, чувствуя, как он вздрагивает от боли и удовольствия. Она тоже безумно хотела ебаться с ним — прямо сейчас, здесь, после всего, что они пережили. Потому что только здесь, только в этом бесконечном, диком, бешеном движении она чувствовала себя живой.

Когда первый шквал прошёл, когда бешеный ритм на секунду сбился на глубокое, прерывистое дыхание, Том наклонился к её лицу, почти касаясь губами губ, и спросил тихо, с той странной, пугающей серьёзностью, которая иногда проступала в его голосе:

— Мам... а ты хотела бы повторения? Чтобы они снова пришли?

Эмили услышала этот вопрос, и слова — «снова», «пришли», «повторения» — ударили в неё, как молния. Внутри что-то оборвалось, сорвалось, взорвалось. Её тело выгнулось дугой, словно по нему пропустили ток, и из самых глубин, где страх и желание давно перестали различаться, рванула новая, сокрушительная волна.

Она кончала, крича, захлёбываясь, уже не понимая, что говорит, выплёскивая вместе с оргазмом всё, что копилось внутри:

— Да! Да! Хочу! Хочу, чтобы нас ебали! Чтобы снова! Снова и снова! В пизду, в рот, в задницу! Во все дырочки! Что бы ты смотрел! Чтобы кончали в нас! Все! Все сразу! Пусть приходят! Пусть ебут! Пусть... пусть...

Она не могла остановиться, не могла закончить фразу — только кричала, извивалась, сжималась вокруг его члена в бешеных, рваных спазмах, пока он, глядя на неё, не выдержал и не кончил следом, заливая её горячей спермой, чувствуя, как её безумие передаётся ему, как они оба тонут в этом диком, животном, ненасытном желании.

Том сполз вниз и только начал вылизывать её пизденку, его язык скользнул по влажным, пульсирующим губкам, собирая их смешанные соки, как его член снова встал: твёрдый, налитой, готовый. Том не думал, не размышлял, просто подался вперёд и снова вошёл в мать.

Их стресс, их ужас, их дикое, невыносимое возбуждение от пережитого — всё, что копилось внутри, не находя выхода, теперь выплёскивалось наружу единственным возможным для них способом. Через бешеное, животное, безудержное соитие. Тому нужно было быть в маме. Физически. Неотрывно. Чувствовать, как её тело принимает его, сжимает и не отпускает. А Эмили нужно было ощущать сына внутри себя — его жар, его пульсацию, его одержимость ею. Это было единственное, что оставалось реальным. Единственное, что держало их на плаву.

Они двигались яростно, исступлённо, только этот ритм, только этот жар, только эта бесконечная, всепоглощающая близость, которая стирала всё: страх, усталость, стыд, даже само время. Они были нужны друг другу. Здесь. Сейчас. Как никогда раньше.

Когда Том в очередной раз спустился, чтобы вылизать пизду мамы, он наконец смог перевести дыхание. Он устроился между её бёдер, которые ещё слабо вздрагивали от недавнего оргазма. Перед ним лежала пизда его матери — разбухшая, покрасневшая, блестящая от смазки, его спермы и её сквирта. Стальное колечко, охватывающее её клитор, тускло поблёскивало в свете ламп.

Его раздвоенный язык, невероятно чуткий и подвижный, скользнул сначала по внешним, отёкшим половым губам, собирая капли. Затем он мягко раздвинул их, обнажая внутреннюю, более нежную и тёмно-розовую плоть. Каждой половинкой языка по отдельности он провёл вдоль длинных, чувствительных малых половых губ, от основания к кончику, наслаждаясь их складочками.

Он погрузил кончик языка глубже, в щель, скользнул к входу во влагалище, всё ещё приоткрытому и пульсирующему, и собрал густую, белую каплю их смеси. Его язык проник внутрь, всего на сантиметр, ощущая, как оно сразу стало сжиматься, и вытащил наружу ещё больше липкой жидкости. Затем он поднялся выше, к самому эпицентру её удовольствия. Он просунул половинки языка под колечко и оттянул его, сорвав стон с маминых губ. Затем он начал быстро-быстро водить по головке клитора обоими кончиками языка, как двумя вибрирующими щупальцами.

И он понял, что безумно хочет увидеть это снова.

Хочет видеть, как эти большие, мощные члены входят в эту самую плоть, которую он сейчас лижет. Хочет видеть, как её тело насаживается на них, растягивается, принимает их. Хочет видеть её лицо в этот момент — смесь страха, стыда и того дикого наслаждения, которое он только что видел в её глазах. И он хочет снова быть частью этого — хочет ебать её, пока они сами ебут её в другие дырочки. Его член, едва успевший опасть, снова болезненно напрягся, упираясь в холодный матрас.

Том резко поднялся на колени и снова вошёл в маму, заполнив до самого основания. Он наклонился и впился в её губы требовательно и жадно. Их раздвоенные языки сплелись в жестоком танце, обвивали, дразнили, обхватывали друг в друга, не давая ни секунды передышки. Оторвавшись от её губ, он прошептал, его дыхание было горячим и прерывистым:

— И я, мам. Тоже хочу.

Эмили обняла его за спину, её ноги инстинктивно скрестились у него на пояснице, впиваясь пятками, притягивая его ещё глубже. Она знала ответ, но ей нужно было услышать его.

— Что ты хочешь, малыш? — спросила она тихо, её губы скользнули по его мочке уха.

Том яростно, исступлённо задвигался в маме. Его дыхание сбивалось, голос дрожал, но слова вылетали чётко, как выстрелы:

— Я хочу увидеть, как тебя снова будут ебать. Ебать во все дырочки. В пизду, в рот, в задницу. Одновременно. Чтобы ты кричала. Чтобы ты кончала. А потом я буду снова тебя ебать как сейчас.

От этих слов сына — от этой чудовищной и одновременно бесконечно честной исповеди — тело Эмили выгнулось в неестественной, тугой дуге. Глухой, сдавленный крик вырвался из её груди и тут же утонул в его плече, в которое она впилась зубами, чтобы не закричать в полный голос. Мощный, сокрушительный оргазм накрыл её с головой, не оставляя места ни для одной мысли, только для животного, всепоглощающего наслаждения. Её пизда судорожно, с невероятной силой сжалась вокруг его члена, и он тут же, не выдержав, выстрелил в неё горячей струёй спермы.

Они замерли в экстазе, их тела дрожали в унисон, сливаясь в один трепещущий, извергающийся узел плоти. В тишине камеры слышалось только их тяжёлое, спутанное дыхание и тихий, влажный звук их соединения.

Когда первая волна экстаза схлынула, оставив после себя тяжёлую, сладкую истому, член Тома всё ещё находился в ней, не потеряв своей твёрдости. Он пульсировал в её влажном, родном убежище, и их тела почти рефлекторно начали медленные, ленивые движения, будто сами не желали прерывать эту связь.

Эмили нежно обняла его, пальцы вплелись в мокрые волосы. Она притянула его лицо к своей шее и заговорила тихо, голос был хриплым, но каким-то невероятно спокойным:

— Солнышко... ты понимаешь? Нас никто не похищал. Ну, не в том смысле, как мы думали раньше.

Она сделала паузу, чувствуя, как он замер внутри неё, слушая.

— Это мы сами оказались там, где хотели быть на самом деле. В самых глубинных, самых потаённых мечтах. Это Виктор... попался нам. Нашёлся на нашем пути. Как исполнитель. Как тот самый инструмент, который материализует самые тёмные фантазии. Он не забрал нас силой... он просто осуществил то, о чём мы мечтали, но боялись себе даже признаться.

Она повернула его голову, заставив встретиться взглядом. В её зелёных глазах не было иллюзий.

— И теперь у нас есть это. И он... или кто-то через него... будет давать нам это. Потому что это — наша сделка с миром. Мы получили то, чего хотели. И платим за это своими телами. Каждый день. Это всё, что у нас осталось.

Том поцеловал её в ответ, и их губы слились в долгом, глубоком поцелуе. Раздвоенные языки, чувствительные и подвижные, встретились, переплетаясь в сложном, интимном танце. Оторвавшись, Эмили, глядя ему прямо в глаза, прошептала:

— Я уже не могу жить без твоего члена во мне. Когда его нет... я чувствую себя пустой. Неполной. Будто часть меня — самая важная часть — отсутствует.

Том прижал лоб к её лбу, дыхание было горячим.

— А я... я не могу жить без твоей пизденки. Мне постоянно, каждую секунду, хочется на неё смотреть, видеть каждую складочку. Трогать её. Целовать. И трахать.

Они снова обнялись — крепко, отчаянно, — и их бёдра, будто ведомые единой волей, снова пришли в движение. Теперь они двигались медленно и чувственно, не торопясь, смакуя каждое движение. Оргазм, когда он настиг их, был одновременным, глубоким и почти беззвучным — сдавленные стоны, серия синхронных судорог, и горячая, обильная разрядка, снова связавшая их воедино.

Том сполз вниз, его язык с привычной, почти ритуальной тщательностью принялся вылизывать мамину пизденку, собирая свежую порцию их смеси. Потом Том устало лёг рядом, прижавшись к ней всем телом. Его рука легла на её живот, медленно скользнула вниз, и пальцы сами, привычно, проскользнули в её влажную, пульсирующую дырочку. Эмили выдохнула, чуть раздвинув ноги шире.

В тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием, Эмили протянула руку к толстой книге, лежащей на краю матраса. Она открыла её на случайной странице, и её пальцы скользнули по глянцевой фотографии.

— Нам надо, — сказала она, улыбнувшись с лёгкой, деловой ноткой в голосе, — ещё позу из книжки посмотреть. И освоить. Это уж точно до прихода Виктора надо сделать.

Эмили перевернула страницу. На новом развороте была изображена пара в позе, которая выглядела одновременно захватывающе и пугающе: женщина, выгнувшая спину мостиком, опиралась на руки и ноги, а её партнёр располагался между ее ног, входя в неё.

«Мостик (Setu Bandhasana)» — было напечатано крупным шрифтом вверху страницы. Ниже шло подробное описание:

«Одна из самых сложных и впечатляющих поз Камасутры, требующая от женщины хорошей гибкости и физической подготовки. Партнёрша встаёт на «мостик» — прогибается назад, опираясь на ладони и ступни, таз поднят вверх. Партнёр располагается сверху, стоя на коленях или на ногах, и входит в неё в этом положении.

Эта поза обеспечивает невероятно глубокое проникновение и интенсивную стимуляцию передней стенки влагалища. Партнёр может контролировать ритм и глубину, а также поддерживать женщину за бёдра или ягодицы, помогая ей удерживать равновесие. Из-за притока крови к голове у женщины быстро наступает оргазм, а ощущения становятся особенно острыми.

Важно: долго оставаться в таком положении не рекомендуется из-за прилива крови к голове. Для начинающих можно использовать опору — край кровати или дивана, чтобы снизить нагрузку на спину и шею. Поза требует доверия и координации движений обоих партнёров».

Эмили прочитала описание, и в её глазах загорелся развратный огонёк.

— Мостик, — произнесла она вслух, глядя на сына. — Это для самых гибких. Как думаешь, справимся?

Том, не вынимая пальцев из неё, усмехнулся.

— Ты у нас самая гибкая, мам. Давай попробуем.

Эмили отложила книгу, поднялась и вышла на свободное пространство матраса. Глубоко вздохнув, она медленно прогнулась назад, опираясь на ладони. Её тело выгнулось в упругую дугу, голова откинулась, волосы коснулись матраса. Таз поднялся высоко, открывая её пизду, уже влажную, готовую. Стальные колечки в сосках и клиторе блеснули в свете ламп.

Том заворожённо смотрел на неё — на это выгнутое, открытое, полностью доступное тело.

— Ну, чего же ты, малыш? — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Иди ко мне. Я долго так не простою.

Том не заставил себя ждать. Он опустился на колени перед её разведёнными бёдрами, одной рукой поддерживая её за поясницу, другой направляя свой член к её влажному, пульсирующему входу. Головка скользнула по скользким губкам, нащупала отверстие, и он медленно, с глубоким стоном, вошёл в неё до самого основания.

Эмили выгнулась ещё сильнее, чувствуя, как глубоко он проникает в этой позе. Её мышцы напряглись, удерживая равновесие, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.

— Ох, малыш... так глубоко... — выдохнула она.

Том начал двигаться — медленно, осторожно, боясь, что она не удержит позу. Но Эмили держалась крепко, она приноровилась к ритму, и её бёдра начали двигаться навстречу, вжимаясь в него при каждом толчке.

Том двигался медленно, осторожно, боясь, что она не удержит позу. Одной рукой он придерживал её за поясницу, помогая сохранять равновесие, другой сжимал её бедро, чувствуя, как напряжены мышцы. Каждый толчок отдавался в ней сладкой, острой волной — член входил под непривычным углом, стимулируя новые области. Эмили чувствовала, как её пизда сжимается вокруг него, как клитор пульсирует под колечком, как каждое движение отзывается во всём теле.

Том ускорился, но он всё ещё контролировал силу, боясь, что она рухнет. Её тело дрожало от напряжения и удовольствия, но мышцы начали уставать.

— Помоги... — выдохнула она хрипло. — Я сейчас упаду.

Том мгновенно подхватил её, одной рукой поддерживая за спину, другой — под ягодицы. Эмили выпрямилась, обхватив его за шею руками, и повисла на нём, тесно прижавшись к сыну. Она обвила ногами его поясницу, и он продолжил двигаться в ней, теперь уже сидя на коленях, прижимая её к себе.

— Надо потренироваться, — прошептала она ему в ухо, её голос срывался от наслаждения, — чтобы кончить в этой позе. В следующий раз. Обязательно.

Том застонал, вжимаясь в неё всё глубже, чувствуя, как её тело тает в его руках, и они оба, не разрывая объятий, продолжали этот медленный, тягучий танец.

Том немного согнул спину, и его губы оказались как раз напротив соска матери. Он сразу прильнул к нему. Его раздвоенный язык обхватил сосок, уже твёрдый от возбуждения, и начал играть с ним. Он то зажимал его между половинками, сжимая до предела, то оттягивал колечко вверх, вытягивая чувствительную плоть, то втягивал сосок в рот, посасывая с такой силой, что Эмили выгибалась и кричала. Кончики языка скользили по металлу, обводили ореол, дразнили, заставляя её тело содрогаться в его руках. Она вцепилась пальцами ему в плечи, чувствуя, как каждое движение его языка отзывается острой, сладкой судорогой глубоко в пизде, и её ноги сильнее сжались у него на пояснице, притягивая ещё ближе, ещё глубже.

Они так ебались до самого вечера. Поза «Мостик» с каждым разом получалась всё лучше — Том научился держать маму так, чтобы снять напряжение с её рук и спины, подхватывая её за поясницу, прижимая к себе, чувствуя, когда ей тяжело и где нужно поддержать. В итоге они смогли кончить в ней — одновременно, глубоко, с криками, которые эхом разносились по бетонному бункеру.

Наконец силы окончательно оставили их. Они лежали на мокром, пропахшем ими матрасе, не в силах пошевелиться. Их тела горели от напряжения, от бесконечного, изнурительного, сладкого секса, который длился, казалось, целую вечность. Влажные, липкие, покрытые спермой, смазкой, потом, они просто лежали, сцепив пальцы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Эмили с трудом протянула руку к краю матраса, нащупала шнурок и пересчитала гайки. Металл тихо звякал, скользя между пальцами. Шестнадцать. Она откинулась на матрас, тяжело дыша, и медленно повернулась к Тому.

Её глаза сияли в полумраке камеры странным, гордым светом.

— Малыш... — прошептала она, голос её был хриплым, сломанным, но невероятно нежным. — Мы сделали это.

Том придвинулся ближе, уткнулся лицом в её плечо, и они лежали так, сплетённые, чувствуя, как их дыхание постепенно выравнивается, как тела остывают, как тишина бункера снова обволакивает их.

Она наклонилась и поцеловала сына в губы — долго, глубоко, с чувством, которое было больше, чем просто похоть или материнская любовь. Это была благодарность соучастнику, партнёру по выживанию, единственному, кто был с ней в этом аду.

— Мы смогли... — продолжила она, отрываясь от его губ. — Спасибо тебе. И твоему... — её губы скользнули вниз, по его шее, груди, животу, и она поцеловала кончик его мягкого, усталого члена, —. ..стойкому солдатику. Без тебя... я бы не справилась.

Том, чувствуя её губы на своей самой чувствительной плоти, вздохнул и положил руку ей на голову, запустив пальцы в её волосы.

— Мам, — сказал он просто, и в его голосе тоже была эта новая, взрослая серьёзность. — Это всё ты. Ты самая лучшая мама на свете. И у тебя самая лучшая, самая красивая... — он запнулся, подбирая слово, — пизденка.

Эмили рассмеялась тихим, счастливым, немного безумным смехом, и слёзы блеснули у неё на глазах. Она снова наклонилась к его члену и нежно поцеловала его головку, закрыла глаза, чувствуя его запах, его тепло. Её губы задержались на самом кончике, поцеловали его медленно, смакуя, как целуют самое дорогое, самое родное.

— Значит, мы — идеальная команда, — выдохнула она, поднимая голову. — Самый стойкий солдатик и самая ненасытная дырочка.

Том провёл рукой по её ягодицам, пальцы скользнули в ложбинку, нашли влажные губки и мягко проскользнули внутрь.

— Конечно, мам, — сказал он, чувствуя, как её губы плотно обхватывают его член. — Я же вырос в твоём животике.

Эмили продолжала медленно дрочить и сосать член сына.

— Да, это твой первый дом, — прошептала она с лёгкой, горьковатой, но искренней усмешкой. — Такой тёплый и уютный. А потом ты решил, что пора на выход. И выбрал самый... прямой путь.

Том улыбнулся, его пальцы внутри неё чуть согнулись, нащупывая знакомую точку.

— Да, мам. Через твою пизденку. А теперь я снова и снова возвращаюсь обратно. Домой.

Эмили рассмеялась — тихо, счастливо, и в этом смехе, таком нелепом в бетонной коробке бункера, было что-то настоящее.

— Ну что ж, дверь для тебя всегда открыта. И не просто открыта... а с распростёртыми объятиями. Вернее, губками.

— И всегда очень мокрая, — добавил Том с деловитой серьёзностью, от которой она снова фыркнула, содрогаясь от тихого смеха.

— Потому что всегда рада тебя видеть. Вернее, чувствовать внутри, — поправилась Эмили, и голос её дрожал от смеха и от слёз, которые она даже не пыталась сдержать. Они были не от горя — от странного, переполняющего счастья в этом аду.

Член Тома снова встал — твёрдый, налитой, готовый. Эмили не стала ждать ни секунды. С лёгкостью, отработанной до автоматизма, она перекинула ногу через его тело и опустилась на него сверху, приняв его стоящий колом член глубоко внутрь себя. Глубокий, сдавленный вздох удовлетворения вырвался у них обоих.

Когда дверь в бункер с шипением открылась, Эмили как раз прыгала на члене сына. Едва заслышав тяжёлые, уверенные шаги, она сработала на опережение — не прерывая ритма, резко прогнула спину, ещё сильнее выставив ягодицы в сторону входа, в немом, но абсолютно понятном приглашении.

Виктор вошёл, поставил поднос с ужином у решётки и, увидев картину, покачал головой, усмехаясь.

— Ну невозможно же не присоединиться к такой идиллии, — бросил он и, не снимая одежды, лишь расстегнув ширинку, вошёл в камеру.

Он подошёл сзади, взял бутылочку со смазкой, всегда стоявшую у стенки, быстро нанёс на анус Эмили и вошёл сразу на всю длину. Эмили не просто приняла его — она сама, с жадностью, начала насаживаться на оба члена, двигая бёдрами так, чтобы поочерёдно принимать их глубже.

Виктор, двигаясь в ней, подмигнул Тому поверх её плеча.

— Смотри-ка, как твоя мама раззадорилась. Надо её почаще ебать расширенным составом.

Он обхватил её грудь, грубо сжал, поиграл с кольцами в сосках.

— Ну что, шлюха, как тебе? Понравилось, когда ебут во все дырочки?

Эмили выгнулась в его руках, голос сорвался на высокий, надрывистый стон:

— Даааа!

Виктор снова подмигнул Тому, на его лице заиграло циничное восхищение.

— Повезло тебе, парень. Твоя мама — прирождённая шлюха. Штучный экземпляр.

Стимуляция, смешанная с унижением и восторгом, сделала своё дело. Эмили кончила первой — яростно, с серией сокрушительных спазмов, сжавших оба члена внутри неё. Её оргазм стал спусковым крючком для мужчин: следом, почти синхронно, кончили Виктор и Том, заливая её изнутри с двух сторон.

Не теряя ни секунды, Эмили соскользнула с членов, развернулась и опустилась пиздой прямо на лицо сына, и Том тут же начал вылизывать мамину пизденку. Сама же, с жадностью, обхватила губами всё ещё пульсирующий член Виктора и принялась сосать его, раздвоенный язык лихорадочно вылизывал каждую каплю, а свободной рукой она уверенно дрочила начинающий снова наполняться член сына.

Наконец Виктор, кончил еще раз и вынул член из её рта. Член Тома к этому моменту уже почти стоял. Эмили, не прерываясь, снова развернулась и села на него, приняв внутрь себя. Затем наклонилась к Тому и слилась с ним в глубоком, влажном поцелуе, делясь спермой Виктора.

Виктор, поправляя одежду, смотрел на них с удивлением и даже некоторым восхищением. В его взгляде не было обычной холодной отстранённости — скорее удовлетворение мастера, наблюдающего за идеальной работой своего механизма. Он помолчал секунду, собираясь с мыслями, и спросил будничным тоном:

— Кстати, что насчет плана?

— Сейчас восемнадцатый раз, — без колебаний ответила Эмили, её бёдра чуть ускорили ход. — И по книге изучили позу «Мостик».

Виктор усмехнулся — на этот раз почти по-доброму.

— Ну вот видишь. Всё хорошо. Вы справились.

Он вышел из камеры, с лязгом закрыл решётку, запер замок и, не оглядываясь, направился к выходу из бункера. Шипение гидравлики, тяжёлый щелчок двери — и они снова остались вдвоём.

Эмили наклонилась и нежно поцеловала сына.

— Я люблю тебя, мой малыш.

Том обнял её, прижал к себе и сказал:

— И я люблю тебя больше всего на свете, мам.

Они продолжили ебаться в медленном, почти медитативном ритме — глубоко, чувственно, не торопясь. Их тела двигались в унисон, дыхание сливалось, и они кончили одновременно, крепко обнявшись, замерли на мгновение, чувствуя, как их судороги перетекают друг в друга.

После того как Том вылизал мамину пизденку дочиста, они с наслаждением съели ужин. Усталые, но удовлетворённые, они сидели рядом, прижавшись друг к другу.

Эмили посмотрела на матрас — весь в пятнах от спермы, смазки, пота. Она взяла маленькую тряпочку, ту самую, от которой когда-то оторвала полоски, когда они пытались придумать свой способ подсчёта. Намочила её под краном, встала на четвереньки и принялась тереть матрас, пытаясь отвоевать у хаоса хоть клочок чистоты. Она стояла, опершись на колени и локти, полностью открытая.

Том замер, сидя заворожённый этим видом.

Его взгляд скользнул по её стройным ногам — от изящных икр, бледных, в синяках от пальцев и захватов, выше по упругим бедрам. Дальше — к её пизденке, полностью открытой из-за позы. Длинные, тёмно-розовые, отёкшие от постоянного использования малые половые губы сильно выпирали наружу, свисая чувствительными лепестками. Между ними виднелась влажная, тёмная щель. В свете ламп поблёскивало колечко, охватывающее её клитор.

Его глаза поднялись выше — к её упругой, небольшой попке, к тонкой, изящной талии, которая так контрастировала с округлостью бёдер. Том буквально пожирал мамино тело взглядом. Её груди, небольшие и упругие, свисали вниз, слегка раскачиваясь в такт её движениям. И главное — соски. Постоянно эрегированные, тёмные, твёрдые бугорки, в каждом из которых поблёскивало большое полированное стальное кольцо. Они холодно отражали свет ламп, и Тому казалось, что он слышит их тихий, металлический звон.

Он смотрел на её профиль — длинные, густые чёрные волосы, спутанные и влажные, обрамляли лицо с выдающимися, благородными скулами. Она была безумно красива. И вся эта красота принадлежала ему.

Том вдруг вспомнил, как сегодня в это самое тело, которое он сейчас разглядывал, входили большие, твёрдые чужие члены. Во все её дырочки сразу. Как её вращали, наклоняли, насаживали на них. Как её грудь сжимали чужие руки, как её губы обхватывали чужие члены. Он вспомнил её стоны, её крики, её дикие оргазмы.

И вместо ревности или отвращения его охватило неимоверное, всепоглощающее возбуждение. Член наполнился кровью мгновенно и стал каменным от желания.

Том поднялся с матраса, шагнул к ней, всё ещё стоящей на четвереньках. Его руки грубо схватили её за бёдра, пальцы впились в бледную кожу. Он притянул её ягодицы к себе и одним мощным толчком вошёл в неё сзади, заполнив вагину до самого основания.

Эмили вскрикнула от неожиданности, её тело дёрнулось вперёд, но он, удерживая её на месте, сразу начал яростно, безжалостно ебать. Бёдра шлёпали о её ягодицы, пальцы впивались в кожу.

— Мам... — выдохнул он, голос его был сдавленным, хриплым от желания, — Я хочу тебя.

Он ебал её, яростно, исступлённо, и в голове пульсировала одна мысль, разгоняя кровь, доводя до безумия: она — его. Полностью. Бесповоротно. Навсегда. Она не могла сказать нет. Не могла оттолкнуть его, отодвинуться, сдвинуть ноги, прикрыться. Она была обязана принимать. Всегда. В любую секунду. И он мог ебать её постоянно — каждый день, каждую ночь, когда захочет. И она не может отказать. Никогда.

И мысль о том, что её сегодня на его глазах ебали другие, не вызывала в нём ревности. Только ещё большее, дикое, животное возбуждение. Потому что каждый член, входивший в неё, только подтверждал, что она создана для ебли. И каждый раз, когда он смотрел, как её берут другие, он хотел её ещё сильнее.

Эта мысль, дикая, пьянящая, всепоглощающая, доводила его до исступления. Он входил в неё глубже, хватал за волосы, притягивая к себе, наслаждаясь тем, как её тело дрожит и подчиняется. Она была его. И он будет брать её. Снова и снова.

Наконец он резко, до предела вогнал член в её пизду, замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в судорожных спазмах, и кончил — глубоко, мощно, заливая её горячей спермой.

Они ещё пару раз поебались, но напряжение дня, выжавшее из них все соки, взяло своё. Том, вылизав её после последнего акта, так и не оторвался, просто развернулся, положил голову на её бедро и заснул. Его губы привычно обхватили её клитор, и он посасывал его во сне, не выпуская из рта, как когда-то, в другой жизни, сосал грудь, засыпая у неё на руках.

Эмили лежала на боку, подогнув ноги, создавая колыбель для головы сына. Она чувствовала тёплое, влажное дыхание на своих губках, мягкие, сонные посасывания, от которых по телу разбегались ленивые, тягучие волны. Но внутри неё бушевала тихая, невидимая буря.

Она смотрела в потолок, на тусклые огоньки камер, и не могла понять — что она чувствует. Стыд? Удовольствие? Гордость? Желание, чтобы завтра всё повторилось? Мысли путались, наслаивались друг на друга, распадались, не успевая оформиться. Она знала только одно — её сын, её маленький мальчик, спит сейчас, уткнувшись лицом в её пизду, и это так же естественно, как то, что когда-то он спал у неё на груди. И то, что это неправильно, чудовищно, противоестественно — уже не имело значения. Это была их жизнь. Единственная, которая у них осталась.

Она провела рукой по его волосам, перебирая спутанные, влажные пряди, и закрыла глаза, чувствуя, как её тело медленно погружается в сон, убаюкиваемое его дыханием, его губами, его безоговорочной, абсолютной любовью — такой извращённой, такой всепоглощающей, такой настоящей.

Продолжение следует: Глава 27. Новый визит.