Дисклеймер: История выдумана, все совпадения соучайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

13 июля, понедельник. Кондитерская «Сладкий дом»

Инга приехала рано, на самом первом автобусе, и сразу прошла в подсобку. Сегодня ей предстояло закончить четвёртую картину — персиковый тарт, тот самый, который она переделывала. Новый вариант, начатый на прошлой неделе, получался лучше. Намного лучше. Композиция была динамичнее: тарт лежал на тарелке под другим углом, и Инга использовала другие краски. В новом варианте персики казались почти прозрачными, истекающими сиропом. Инга работала медленно, слоями накладывая акварель, и с каждым мазком чувствовала, что получается то что надо. Эта картина была другой, более правильной. Она сама это видела.

К полудню тарт был готов. Нужно было только чтобы краски подсохли. Инга отложила кисть, потянулась и позволила себе минуту просто смотреть на свою работу. Персики блестели. Тесто выглядело рассыпчатым. Всё было так, как она задумала. Она сфотографировала картину на телефон и отправила Александру. Он ответил смайликом и коротким «Отлично».

Теперь оставалась пятая, последняя. Инга достала папку с набросками, которые она делала в «Фазане», и начала перебирать листы с эскизами. Что ещё нарисовать? Без четкого задания было сложно — как самой выбрать? Не рядовое пирожное, а самое самое! При условии что у них там все «самое самое»! С одной стороны — что ни выбери, все подойдет, а с другой — глаза разбегаются! Хочется нарисовать всё! Но нужно выбрать только пять! Вернее уже одну. И этом пятая должна быть самой особенной!

Она листала и листала, пока не наткнулась на набросок «Груши» — муссовое пирожное в виде груши. Она была похожа на настоящую, пока её не разрезали. Это произвело на Ингу сильное впечатление! Иллюзия, фокус! Ты думаешь что это настоящий фрукт, а это ТОРТ! Но ещё большее впечатление на неё произвёл вкус — нежный кремовый мусс со вкусом свежей, душистой груши и неожиданный вкус горгонзолы. Сочетание было странным, почти шокирующим. Сладкое и солёное. Нежное и резкое. Два вкуса, которые, по всем правилам, не должны были встречаться в одном блюде. Но их сочетание рождало нечто совершенно новое. Что-то, что нельзя было забыть.

Инга замерла, глядя на набросок, и вдруг поняла: это напоминает ей её саму и Диану.

Они ведь тоже были несочетаемыми. Диана — спортсменка, боец, старшая дочь в благополучной семье. Она, Инга, — заморыш из семьи алкоголиков, художница, тихоня, которая всего боялась. Кто бы мог подумать, что они будут вместе? Что Диана — уверенная, сильная, красивая — посмотрит на неё и увидит не чучело, не нищебродку, а женщину. Любимую женщину. Они были как груша и горгонзола. Разные. Несочетаемые. Но вместе — прекрасные.

Инга взяла чистый лист и начала делать наброски. Она работала с той особенной отдачей, которая появлялась у неё, только когда она вкладывала в рисунок что-то личное. Мусс — невесомый, воздушный, почти прозрачный в виде настоящей груши. Покрытие — шоколадный велюр. Инга видела несколько раз как Александр украшал им пирожные — красил их как краской из баллончика.

Она работала несколько часов, забыв про обед, про усталость, про всё на свете. И когда наконец отложила кисть, перед ней был не просто рисунок десерта. Это был портрет её любви. Их с Дианой любви. Разной. Сложной. И такой многогранной.

Она смотрела на картину и чувствовала как её переполняют эмоции, от того, что она наконец-то смогла выразить то, что чувствовала — не словами, а красками. Это будеи лучшая картина из всех пяти.

— --

13 июля, понедельник. Спортзал «Атлант»

В то же утро Диана проснулась с ощущением, что ей нужно двигаться. Не просто встать и пойти на тренировку — а выплеснуть куда-то ту энергию, которая копилась внутри последние дни. Секс с Ингой, сданная сессия, разговоры с Алисой, ощущение, что жизнь наконец-то входит в нормальное русло, — всё это создавало странный избыток эмоций, с которым нужно было что-то делать. Она натянула спортивную форму и выскользнула из дома.

В зале было почти пусто. Она провела интенсивную тренировку — полтора часа без перерыва: кардио, силовые, груша, спарринг с воображаемым противником. Мышцы горели, пот заливал глаза, и это было именно то, что нужно. Когда тело работает на пределе, голова отключается. Никаких мыслей об Инге, об Алисе, о том, что их отношения — это нечто на грани. Только ритм, только дыхание, только боль в мышцах.

После тренировки она, как обычно, пошла в душ. Время было раннее, и она ожидала, что раздевалка будет пуста.

Но в душевой уже кто-то был.

Пар клубился под потолком, и в этом пару, в дальнем углу, под самой слабой лейкой, стояла она. Та самая женщина. Короткая стрижка, спортивная фигура, татуировка-лотос на плече. Она была здесь снова. Словно ждала.

Диана замерла на пороге. Сердце пропустило удар. Она снова здесь. Ждет её? Или просто ждет, все равно кого? Все будет так же как в прошлый раз?

Женщина повернула голову, заметила Диану, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Ни слова. Ни звука. Только взгляд.

Диана медленно прошла к своей лейке — той же, что и в прошлый раз. Она не планировала ничего такого. Она вообще не думала, что эта женщина снова появится. Но когда она встала под горячие струи и почувствовала на себе её взгляд, что-то внутри отозвалось. Знакомое. Тёмное. Возбуждающее.

Женщина смотрела на неё — на мокрые рыжие волосы, на плечи, на грудь. И её рука уже была между ног. Пальцы двигались медленно, кругами, и в этом ритме было что-то гипнотическое. Диана почувствовала, как её собственное тело отзывается. Соски напряглись. Внизу живота стало горячо.

Она взяла гель и начала намыливать плечи. Медленно. Слишком медленно для обычного мытья. Её ладони скользнули по груди, задержались на сосках, сжали их — и она прикусила губу, глядя на незнакомку.

Та ответила — её пальцы задвигались быстрее. Диана повернулась спиной, наклонилась — якобы за шампунем, — и услышала, как дыхание женщины стало чаще. Она знала, что та видит: её ягодицы, её бёдра, её уже влажные от возбуждения дырочки. И это зрелище её заводит.

Это ощущение — что кто-то смотрит, кто-то хочет, кто-то мастурбирует на неё — было пьянящим. Диана снова повернулась лицом, и теперь её собственная рука скользнула вниз. Пальцы раздвинули складки, нашли клитор и начали двигаться в том же ритме, что и у незнакомки.

Они стояли в нескольких шагах друг от друга, разделённые паром и водой, и мастурбировали. Без слов. Без прикосновений. Только взгляды.

Диана представляла Ингу — как та, голая, ходит по кухне, готовила обед. Как она шепчет: «Я хочу, чтобы ты смотрела». Как она раздвигает ноги и кончает с её именем на губах, прямо на кухонном столе. И от этих образов её возбуждение становилось невыносимым.

Она кончила резко, сильно, закусив губу, чтобы не застонать. Незнакомка кончила почти одновременно с ней — Диана видела, как её тело содрогнулось, как она привалилась спиной к стене.

Несколько секунд они стояли молча. Потом женщина выключила воду, взяла полотенце и, не оборачиваясь, вышла. Снова — ни слова. Ни жеста. Только та же короткая улыбка в дверях.

Диана осталась одна.

Она стояла под горячей водой, чувствуя, как пульсирует внизу живота, и пыталась понять, что это было. Зачем она это сделала? В третий раз. Это уже не случайность. Это уже паттерн. Она приходит сюда, зная, что может встретить эту женщину. Она хочет, чтобы та смотрела. Она возбуждается от того, что её видят.

Это эксгибиционизм? Да, наверное. Ей нравится быть объектом желания — не для кого-то конкретного, а для незнакомки, которая ничего о ней не знает. Это безопасно. Это анонимно. Это не требует обязательств.

Но правильно ли это?

Она вспомнила Ингу. Её глаза. Её голос. «Я люблю тебя». Диана тоже любила её. Она ни разу не прикоснулась к той женщине. Они даже не говорили. Это просто... игра. Разрядка. Способ сбросить напряжение после тренировки, способ почувствовать себя желанной без последствий.

Но если это так невинно, почему внутри так гадко?

«Я только что мастурбировала перед незнакомкой. Я кончила, представляя Ингу, но при этом смотрела на другую женщину. Это измена? Технически — нет. Я не трогала её. Мы даже не говорили. Но по сути... Инга бы, наверное, не поняла. Или поняла бы?»

Инга, которая сама любила двоих, которая целовалась с Алисой, которая была честна с Дианой до дрожи, — она, возможно, не стала бы осуждать. Она сама говорила: «Я не могу выбрать между вами. Я люблю вас обеих». Может быть, она бы поняла. Может быть, даже простила бы.

Но Диана не была Ингой. Она не умела так легко принимать свою извращённость. Она всё ещё чувствовала, что это — грязь. Что она должна была пройти мимо. Что она должна была отказаться. Что она предала что-то важное — не Ингу, а себя. Своё представление о том, какой должна быть любовь.

«Я люблю её. Я правда люблю. Но почему тогда мне хочется, чтобы на меня смотрели другие? Почему это заводит? Может, со мной что-то не так? Может, я просто испорченная?»

Она выключила воду и взяла полотенце. Она не знала, расскажет ли об этом Инге. Может быть. Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня ей нужно было сначала разобраться в себе — понять, было ли это просто физической разрядкой, или за этим стоит что-то более глубокое, что-то, что может угрожать их отношениям.

Она оделась и вышла на улицу. Солнце светило ярко, и город жил своей обычной жизнью. Диана шла домой и думала: «Я люблю Ингу. Это главное. А остальное... остальное — просто тело. Просто инстинкты. Просто мастурбация. И, может быть, это нормально. Может быть, быть испорченной — это часть меня. Как и любовь к ней».

И от этой мысли становилось немного легче. Хотя вина — липкая, неприятная — всё ещё сидела где-то внутри. Глубоко. Она знала: рано или поздно ей придётся рассказать. Но пока — пока она просто шла домой.

— --

13 июля, понедельник. Дом, спальня Ольги

Александр уехал в кондитерскую, девочки разошлись по своим делам, и Ольга осталась одна. В доме было тихо — только холодильник гудел на кухне да где-то за окном щебетали птицы. Она сидела на кровати, поджав ноги, и держала в руках старый телефон с «левой» сим-картой. На экране горел сайт знакомств — анкета «Лины, 36», обраставшая новыми комментариями, как снежный ком.

Последние фото, которые она выложила — те, где она демонстрирует своё тело, свои дырки, свою похоть, — собрали сотни просмотров и десятки сообщений. Но с тех пор прошло больше недели, и Ольга чувствовала знакомый зуд. Ей хотелось большего. Хотелось снова ощутить этот прилив адреналина, когда нажимаешь «Отправить» и знаешь, что сейчас сотни незнакомцев увидят тебя — голую, грязную, извращнную.

Она открыла галерею и пролистала снимки, которые сделала вчера. Вот она у окна в торговом центре — юбка задрана, грудь обнажена. Вот — на фоне эскалатора, где она на секунду показала голый зад. Вот — в туалете, после минета: на подбородке сперма, губы припухшие, глаза блестят. Это фото было самым откровенным. Самым грязным. Самым... возбуждающим.

Палец завис над кнопкой «Загрузить».

«Если я выложу это, меня узнают. Лицо видно — пусть и не полностью, но тот, кто знает меня, узнает. Коллеги. Ученики. Родители. И тогда — конец. Увольнение с позором. Статья в местных новостях: "Учительница истории снималась в порно". Дети, которые будут тыкать пальцами в Алёшку: "Твоя мама — шлюха". Диана и Алиса, которые не смогут смотреть мне в глаза. Саша... Саша, возможно, и не осудит, но даже он не сможет защитить меня от этого».

Она отложила телефон. Сердце колотилось от волнения, возбуждения и страха. Слишком рискованно. Она не могла. Но желание — тёмное, настойчивое — никуда не делось. Оно пульсировало внизу живота, требовало выхода, и Ольга, пытаясь отвлечься, открыла личные сообщения.

Их было много. Обычные — «покажи сиськи», «я б тебя трахнул», «какая ты горячая». Она пролистывала их почти машинально, пока не наткнулась на одно, выделявшееся на общем фоне. Сообщение было длинным, грамотным, без обычных пошлостей:

«Лина, добрый день. Меня зовут Роман, я представляю студию "ArtPorn". Мы снимаем художественное порно — не дешёвое, не для mass market, а эстетическое, с сюжетом, с качественной операторской работой. Я увидел ваши фото и подумал, что у вас очень фактурная внешность. Зрелая, женственная, но при этом в вас есть что-то дерзкое, что-то настоящее. Мы ищем актрису на роль в новом фильме — сюжет про женщину изменяющую мужу, постепенно превращающуюся из обычной домохозяйки в шлюху. Если вам интересно — напишите. Гонорар обсуждаем, конфиденциальность гарантируем».

Ольга перечитала сообщение. Потом ещё раз. Сердце забилось быстрее — уже не от страха, а от возбуждения. Настоящая порностудия. Роль шлюхи-домохозяйки. Это же буквально её жизнь. Её фантазия. Её реальность. Кто-то предлагал ей сняться в порно — именно в том сюжете, который возбуждал её до дрожи в коленях.

«Я, конечно, откажусь», — сказала она себе. Это было очевидно. Слишком опасно. Слишком безрассудно. Она не могла рисковать.

Но мысль уже зацепилась и не отпускала.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Воображение, которое она так долго кормила фантазиями, развернулось с новой силой. Вот она стоит перед камерой — не на телефон в собственном кабинете, а перед профессиональным объективом. Свет софитов, оператор за штативом, режиссёр, который говорит: «Мотор!» И она играет саму себя — учительницу, которой наскучила семейная жизнь и она соблазняет друга мужа. Или нет — не соблазняет. Её саму соблазняют. Нет, даже не так — её берут силой. Группа мужчин. БДСМ-порно, где её унижают, связывают, трахают во все отверстия, пока камера снимает крупным планом её лицо — искажённое болью и наслаждением. И она кричит, плачет, умоляет — но не хочет, чтобы это прекращалось.

Она провела рукой по груди. Соски уже напряглись, стали твёрдыми и чувствительными. Пальцы скользнули ниже, к уже давно мокрой киске. Она начала мастурбировать — медленно, круговыми движениями, — и фантазия понеслась дальше. Фильм выходит. Его смотрят тысячи людей. Незнакомые мужчины дрочат на неё — на Ольгу Андреевну, школьную учительницу, которая проверяет тетради и ставит оценки. А что, если среди них — её ученики? Кирилл Сомов. Мирон. Игорь. Они смотрят, как их учительницу имеют во все дырки, и дрочат на неё — может быть, даже вместе, обсуждая: «Смотри, как она стонет. Вот это шлюха!»

Она застонала. Пальцы ускорились. Но фантазия, как всегда, пошла дальше — туда, куда Ольга боялась заходить, но куда неизменно возвращалась.

Алёшка. Её сын. Ему восемь, он ещё верит в Деда Мороза и спит с плюшевым медведем. Но что, если однажды — через несколько лет, когда он станет подростком — он найдёт это видео? Случайно. Или друзья покажут. «Смотри, это же твоя мать!» И он увидит её — голую, грязную, стонущую под чужими телами. Увидит, как она берёт в рот, как раздвигает ноги, как кончает. Увидит и поймёт, какая у него мать. Шлюха. Блядь. И, может быть, он тоже будет дрочить на неё? Может быть, возбудится, как все остальные? Может быть, однажды он придёт к ней и скажет: «Мама, я видел тебя. Я хочу тебя тоже».

Ольга кончила с громким, протяжным стоном. Тело содрогнулось, пальцы сжало внутри, и она замерла, тяжело дыша. Несколько секунд она лежала, глядя в потолок и пытаясь осознать, что только что вообразила.

«Я сумасшедшая. Я представляю, как мой сын дрочит на меня. Я представляю, как он хочет меня. Я больна. Я извращенка. Я настоящая шлюха!».

Она села на кровати, поджала ноги и обхватила колени руками. Эйфория от оргазма схлынула и на её место пришёл стыд. Её захлестнуло знакомое чувство вины. Она перешла черту. Снова. Изнасилование, групповой секс, порно — всё это были антазии, которыми она делилась с мужем, которые он принимал и даже поощрял. Они нравились им обоим. Возбуждали. Но Алёшка... За эти мысли ей всегда становилось стыдно. Но эти фантазии становились вс настойчивей. Вс ярче. Всё соблазнительней. От этого на душе было гадко.

И в то же время... Она знала, что вечером, когда муж вернётся, она признается ему. Хотя бы частично. И он, как всегда, не осудит. Потому что он сам фантазировал об Алисе. Потому что они оба были извращенцами, нашедшими друг друга. Это примеряло её со своей порочностью. Ненадолго.

Она взяла старый телефон и снова открыла сообщение от Романа из «ArtPorn». Палец завис над кнопкой «Ответить».

«Нет. Я не могу. Это слишком. Это конец всему».

Она нажала «Удалить». Сообщение исчезло, но его отголоски остались. Где-то глубоко внутри, под слоями здравого смысла и страха, Ольга знала: она ещё вернётся к этой мысли. Возможно, не сегодня. Возможно, не завтра. Но однажды — когда границы снова сдвинутся, когда привычные фантазии перестанут удовлетворять, — она вспомнит это предложение. И, может быть, тогда она будет готова.

А пока — пока она просто стёрла сообщение и пошла в душ. Ей нужно было смыть с себя не только пот, но и стыд. И возбуждение. И эту липкую, тёмную фантазию, которая теперь всегда будет с ней.

— --

14 июля, вторник. Дом, утро

Алиса проснулась с твёрдым намерением провести день вне дома. Подальше от Инги, которая будет в отцовской кондитерской рисовать свои картины. Подальше от Дианы и её заботы, от которой внутри всё переворачивается. Подальше от родителей, которые теперь смотрели друг на друга иначе — как будто между ними появилась какая-то новая тайна, о которой Алиса могла только догадываться. Ей нужно было отвлечься. Проветрить голову. Сделать что-то для себя — простое, понятное, что вернёт её в реальность.

Она оделась тщательно: лёгкое летнее платье, босоножки на маленьком каблуке, любимая сумка через плечо. В кошельке лежали деньги, отложенные специально для такого дня. Салон красоты. Магазин нижнего белья. Может быть, новая футболка или духи́. Она вышла из дома, вдохнула тёплый июльский воздух и попыталась убедить себя, что всё в порядке. Она справится. Она всегда справлялась.

— --

Салон красоты «Лаванда»

В салоне было прохладно и пахло хной, лаком для волос и чем-то сладким, похожим на карамель. Алиса записалась на стрижку и окрашивание — её розовые волосы отросли, и корни уже предательски темнели. Она сидела в кресле, укрытая пеньюаром, пока мастер — молодая девушка лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и множеством серёжек в ушах — готовила краску.

— Значит, тот же оттенок? — спросила она, перебирая пряди Алисы. — У вас очень красивый цвет. Такой... дерзкий. Вам идёт.

— Да, тот же, — ответила Алиса. — Только корни закрасить и кончики освежить.

Мастер кивнула и принялась за работу. Сначала — мытьё головы. Алиса откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и попыталась расслабиться. Тёплая вода, мягкие пальцы, массирующие кожу головы... Это было приятно. Слишком приятно. Девушка мыла ей голову медленно, тщательно, и её пальцы скользили по коже круговыми движениями, чуть надавливая, чуть задерживаясь на висках и затылке. Алиса почувствовала, как по спине побежали мурашки. Это был просто массаж головы. Обычный, профессиональный. Но почему-то от этих прикосновений внутри что-то зашевелилось — то самое, что она пыталась заглушить.

— У вас такая мягкая кожа, — сказала мастер, и её голос прозвучал как-то... интимно. — И волосы очень густые. Вам, наверное, часто говорят комплименты.

— Ну, бывает, — пробормотала Алиса, не открывая глаз.

«Она что, флиртует со мной? — подумала она. — Или это просто обычная болтовня? Почему я вообще об этом думаю?»

Мастер тем временем наклонилась ниже, и её грудь — довольно внушительная, в глубоком декольте — почти коснулась лица Алисы. Та замерла. Сердце забилось быстрее. Она видела ложбинку между грудей, видела край кружевного лифчика, и это зрелище почему-то заставило её сглотнуть. «Она специально? — пронеслось в голове. — Нет, не может быть. Ей просто пришлось так наклониться. Это я всё придумываю».

Но когда мастер снова провела пальцами по её затылку — медленно, почти ласково, — Алиса уже не была ни в чём уверена.

Окрашивание прошло как в тумане. Потом была стрижка — девушка-стилист, на этот раз другая, с длинными тёмными волосами и ярко-красной помадой, щёлкала ножницами, комментируя каждое движение: «Вот здесь уберём объём... Вот тут сделаем лесенку... У вас такая изящная шея, грех её прятать». И её пальцы касались шеи Алисы — легко, почти невесомо, но от каждого прикосновения у той по спине бежали мурашки. «Она флиртует, — снова подумала Алиса. — Или мне просто кажется?»

Когда стрижка была закончена, стилист отошла на шаг, оценивая работу, и вдруг сказала:

— Знаете, с вашими волосами и такими глазами... вы могли бы быть моделью. У вас очень чувственное лицо. И губы. — Она чуть задержала взгляд на губах Алисы, и та почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Спасибо, — пробормотала она, отводя глаза.

«Чувственное лицо. Губы. Она что, только что сказала мне, что я... Что? Красивая? Или что-то большее? Может, она лесбиянка? Может, она хочет меня? Боже, о чём я думаю, она просто делает свою работу!»

Но когда она расплачивалась на ресепшене, ей показалось, что администратор — ещё одна девушка, с короткой стрижкой и пирсингом в носу, — посмотрела на неё как-то слишком пристально. Улыбнулась и сказала: «Приходите ещё», — таким тоном, будто имела в виду не только стрижку.

— --

Магазин нижнего белья

После салона Алиса решила зайти в магазин нижнего белья — ей действительно нужно было купить новый лифчик, и трусики. А лучше пару комплектов. Магазин был небольшим, уютным, с приглушённым светом и зеркалами в полный рост. Продавщица — высокая брюнетка с точеной фигурой и в обтягивающем платье — подошла почти сразу.

— Что вас интересует? — спросила она, и её голос был низким, грудным, каким-то... мурлыкающим.

— Лифчик, — ответила Алиса. — Что-нибудь простое. Хлопковое.

— Хлопковое? — продавщица чуть улыбнулась. — С вашей фигурой? Вам нужно что-то более... откровенное. Вот, посмотрите.

Она провела Алису к стойке с кружевными комплектами и начала перебирать вешалки. Её пальцы скользили по тонкой ткани — красной, чёрной, бордовой, — и каждый жест казался Алисе каким-то... вызывающим. Нет, не казался. Был.

— Вот это, — сказала продавщица, протягивая ей алый бюстгальтер с полупрозрачными чашечками. — Примерьте. У вас такая красивая грудь, грех прятать её в хлопок.

Алиса открыла рот, но не нашлась что ответить. «Красивая грудь». Она сказала это. Вслух. При других обстоятельствах Алиса, может, и не обратила бы внимания — ну, комплимент и комплимент. Но сегодня, после салона, после того, как весь день ей мерещились намёки и взгляды, эта фраза прозвучала как прямое приглашение. Продавщица смотрела на неё — и в её глазах было что-то такое, от чего Алисе стало жарко.

— Я... я просто хотела хлопковый, — пробормотала она, отступая на шаг.

— Как хотите, — продавщица улыбнулась и повесила лифчик обратно. — Но если передумаете — я здесь.

Когда Алиса выходила из магазина, она готова была поклясться, что чувствует на себе её взгляд. «Она пялилась на меня, — думала она, шагая по улице. — Или мне показалось? Может, я схожу с ума? Почему мне везде мерещится, что девушки со мной флиртуют? Это же бред. Раньше я бы вообще не заметила. А теперь... Теперь я вижу это повсюду. Или это не бред? Может, так всегда было, а я просто не замечала?»

— --

Фуд-корт

К обеду Алиса проголодалась и пошла на фуд-корт. Она взяла себе бургер и села за свободный столик у окна. Напротив сидела девушка — лет двадцати, с длинными светлыми волосами и в лёгком сарафане. Она ела мороженое. И делала это.. странно. Слишком медленно. Слишком эротично. Она облизывала рожок, проводила языком по мороженому, и Алиса вдруг поймала себя на том, что не может отвести глаз. Девушка подняла взгляд и встретилась с ней глазами. Улыбнулась. И — Алиса была почти уверена — чуть наклонила голову, демонстрируя шею. Как будто приглашала. Как будто намекала.

Алиса резко отвела взгляд и уткнулась в бургер. «Что за хрень?! — билось у неё в голове. — Она просто ест мороженое. Обычное мороженое. Почему я вижу в этом какой-то извращённый подтекст? Она не намекает ни на какой куннилингус, идиотка! Это я. Это всё я. Я схожу с ума».

Но образ уже застрял в голове. Девушка, склонившаяся над мороженным. Её язык, который кажется ласкает рожок. Её губы покрытые белым лакомством, то как она их облизывает. И этот взгляд — как будто она знала, о чем Алиса думает. Как будто она делала это специально. Алиса почувствовала, как внутри разгорается жар. Она сжала бёдра под столом и попыталась думать о чём-то другом. О погоде. О списке покупок. О том, что нужно ещё зайти в аптеку. Не помогало.

— --

Маникюрный салон

После обеда Алиса решила зайти в маникюрный салон — она давно хотела обновить лак на ногтях. Маникюрша — миниатюрная девушка с косичками и веснушками — усадила её за столик и принялась за работу. Сначала всё шло обычно: пилочка, баф, масло для кутикулы. А потом маникюрша вдруг сказала:

— У вас очень красивые пальцы. Такие длинные, изящные. И кожа на руках нежная. Аж приятно к такой прикасаться.

Алиса замерла. «Приятно прикасаться? К чему? К рукам? Или она намекает на что-то другое?» Маникюрша подняла глаза и, кажется, поняла, что сказала лишнее, потому что тут же покраснела и уткнулась в работу. Но Алиса уже не могла успокоиться. «Она намекала на мастурбацию? — билось у неё в голове. — Или мне опять показалось? Почему я вообще подумала об этом? Потому что я сама... я сама думаю о сексе? Потому что я хочу... хочу, чтобы ко мне прикасались? Чтобы меня хотели?»

Когда она вышла из салона с новым, идеально ровным покрытием, ей казалось, что все вокруг — девушки на улице, за соседними столиками, за прилавками — смотрят на неё. Оценивают. Хотят. Она знала, что это паранойя. Но ничего не могла с собой поделать.

— --

Дом. Вечер

Дома Алиса сразу ушла в свою комнату и закрыла дверь. День, который должен был отвлечь её, принёс только новые терзания. Она легла на кровать и уставилась в потолок. Мысли крутились по кругу: Инга, Диана, отец, девушка в салоне, продавщица, а ещё та, с мороженым. Все они. Все их взгляды, прикосновения, намёки — настоящие и выдуманные.

«Я схожу с ума, — подумала она. — От своих нереализованных желаний. Я хочу — и не могу. Я хочу отца. Хочу Ингу. Хочу Диану. И от этого мне мерещится, что все вокруг тоже хотят меня. Что все девушки — лесбиянки, которые только и ждут, чтобы меня соблазнить. Это паранойя. Это бред. Но как же я возбуждена».

Она запустила руку под платье. Пальцы погрузились в горячую, мокрую щель, и она начала мастурбировать — медленно, представляя не кого-то конкретного, а просто... всех. Всех этих девушек, которые сегодня смотрели на неё. Ингу, которая целовала её. Диану, которая обнимала. Отца, который коснулся её груди.

Она кончила быстро, сжимая свою руку бедрами, и замерла, пытаясь отдышаться. Оргазм принёс облегчение — но ненадолго. Она знала: завтра всё начнётся снова. И пока она не разберётся в себе, этот день будет повторяться. Снова и снова.

— --

14 июля, вторник. Утро. Спальня Ольги

Ольга проснулась позже обычного. Солнце уже заливало комнату, и в доме было тихо — Александр уехал на работу несколько часов назад, оставив на тумбочке записку: «Ты прекрасна, даже когда спишь. Люблю тебя!». Она улыбнулась, прочитав, и прижала записку к груди. Ей повезло с мужем. Особенно теперь, когда их брак перестал быть «нормальным» и стал чем-то совершенно иным — честным, открытым, извращённым.

Сегодня был вторник. Сегодня Игорь снова придёт. И сегодня, если всё сложится, она позволит ему больше. Намного больше.

Она откинулась на подушки и уставилась в потолок. Внутри всё дрожало от предвкушения. От волнения, которое бывает перед свиданием, когда ты знаешь, что сегодня всё случится. Сегодня она переспит с учеником. По-настоящему. Не просто возьмёт в рот, не просто позволит трогать себя. Она впустит его в себя. И её муж знает об этом. Более того — он одобряет. И от этого возбуждение становилось только острее.

Она встала, скинула ночную рубашку и подошла к зеркалу. Из отражения смотрела женщина, которую она сама ещё недавно не знала. Сорок один год? Да. Но тело — зрелое, женственное, с мягкими изгибами — всё ещё было желанным. Грудь, большая и тяжёлая, с тёмными ореолами. Живот с лёгкими растяжками после родов. Гладко выбритый лобок — она поддерживала его в идеальном состоянии уже несколько недель. Она провела ладонями по бёдрам, по животу, по груди. Соски сразу напряглись. Да, она была готова. Она хотела секса.

Она открыла шкаф. Там, в отдельном ящике, лежало бельё, которое она покупала для особых случаев. Для мужа. Сегодня она достала комплект — кружевной, нежно-кремового цвета. Лифчик с полупрозрачными чашечками, сквозь которые просвечивали соски. И трусики. Изящные, кружевные, соблазнительные.

Она не носила трусиков уже несколько недель — привыкла ходить без всего, это стало её тайной, её маленьким бунтом. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она хотела быть другой. Сегодня она хотела, чтобы он раздевал её. Медленно. Чтобы видел, как кружево соскальзывает с бёдер. Чтобы понимал: она надела это для него.

Она надела лифчик, поправила бретельки, провела пальцами по груди. Обвела пальцем вокруг соска, прикрытого тонкой тканью, дразня себя. Потом надела трусики — мягкие, почти невесомые, но их присутствие ощущалось непривычно после недель свободы. Она провела ладонью по животу, по кружеву, чуть надавила — и застонала. Она уже была влажной. От одной только мысли.

Она взяла телефон. Видеозвонок. Александр ответил почти сразу — он был в кондитерской, на заднем плане виднелись стеллажи с мукой, и в кадре мелькнула Катя, протиравшая витрину.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос стал мягче, когда он увидел её. — Ты в белье.

— Я собираюсь, — ответила она. — Помоги мне. Я хочу, чтобы ты выбрал мне платье. Что-то особенное. Не то, что я обычно ношу.

— Дай посмотреть, что есть.

Она перевела камеру на открытый шкаф, и Александр несколько секунд разглядывал вешалки.

— Вон то, — сказал он наконец. — Зелёное. Винтажное. То, что ты надевала на прошлый новый год.

Ольга достала платье. Она почти забыла о нём — оно висело в глубине шкафа. Платье было действительно красивым: Ткань — плотная, но пластичная, хорошо держащая форму и мягко драпирующаяся в складках. Насыщенный, глубокий зелёный цвет — благородный, элегантный. Приталенный фасон, подчёркивающий талию, и расклешенная юбка, создающая женственный силуэт. Короткие рукава, плотно прилегающие к рукам. И главное — глубокий V-образный вырез, открывающий зону декольте, который она тогда посчитала слишком пошлым. По краю выреза шла отделка из ажурного кружева с фестончатым краем, а центр украшал ряд золотистых пуговиц — от декольте до самого низа. Если врасстегнуть верхнюю пуговицу — создавался лёгкий эффект распахнутости, но с Ольгиной грудью... Казалось что её сиськи вот-вот вывалятся наружу! Ольга надела это платье один раз и посчитала слишком вульгарным. Но сейчас... Сейчас это было именно то что она хотела!

— Ты в нём похожа на героиню старого фильма, — сказал Александр. — Которую хочется раздеть.

— Этим мы сегодня и займёмся, — ответила она, надевая платье. Ткань легла точно по фигуре, подчеркнула грудь и талию. Она расстегнула пару пуговиц дразня мужа.

— Нравится?

— Очень. Повернись.

Она установила камеру на комод и покрутилась, демонстрируя платье со всех сторон. Расклешенная юбка колыхнулась, и Александр одобрительно хмыкнул.

— А теперь... — она подошла ближе к камере и понизила голос. — Теперь я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

— Что?

— Назови меня шлюхой. Грязной блядью. Я хочу, чтобы ты сказал мне, кто я.

Александр помолчал. Она видела, как изменилось его лицо — стало серьёзным, почти суровым. Потом он заговорил — и от его слов у неё по спине побежали мурашки.

— Ты шлюха, Оль. Грязная, похотливая шлюха. Ты стоишь передо мной в этом платье, а сама уже думаешь о том, как будешь трахаться с учеником. Ты хочешь, чтобы он выебал тебя. Чтобы кончил в твою мокрую пизду. Ты блядь. Моя блядь. Ты идёшь трахаться с мальчиком, а я разрешаю тебе. Потому что я знаю, кто ты на самом деле.

— Да... — выдохнула она, чувствуя, как возбуждение нарастает. — Ещё. Пожалуйста.

— Ты хочешь, чтобы он взял тебя прямо на учительском столе. Ты будешь стонать под ним, раздвинув ноги, как последняя давалка. Ты хочешь, чтобы он кончил в тебя, а потом ты придёшь домой и расскажешь мне всё. И я трахну тебя. Выебу. Как ты заслуживаешь. Потому что ты — моя шлюха. Моя грязная, прекрасная, ненасытная жена.

Ольга застонала. Её пальцы, потянулись к промежности, но она остановила себя. Между ног стало горячо и влажно — она чувствовала, как кружево трусиков пропитывается смазкой.

— Я твоя шлюха, — прошептала она. — Я иду трахаться с учеником. Лишать его девственности. И ты хочешь этого. Не меньше чем я! Ты хочешь, чтобы я была блядью. Чтобы я кончала под ним. Чтобы рассказала тебе всё. А лучше показала! Я сделаю тебе фото.

— Да, — выдохнул Александр. — Хочу. Сфотографируй себя. Голой. При нем! Я хочу видеть, какой ты будешь с ним.

— Сначала скажи мне ещё, — попросила она. — Обзови меня. Я хочу, чтобы ты обозвал меня так, как он никогда не посмеет.

— Ты ебливая пизда! Ты старая блядь, которая хочет юного члена. Ты извращенка. Училка-извращенка. Ты идёшь трахаться со своим учеником. Тебе это нравится. Ты хочешь, чтобы он кончил в тебя. Ты будешь трахаться с ним и думать о нашем сыне. Я ведь прав?

— Да... — она почти простонала. — Да, я буду! Я грязная. Я извращенка. Я твоя извращенка.

Ей очень хотелось мастурбировать. Довести себя до оргазма. Получить разрядку. Но она решила терпеть. Усилием воли она заставила себя не лезть в трусики. Сохранить возбуждение для Игоря. Чтобы он увидел это — её дикий оргазм. Чтобы его первый секс стал подарком не только для него, но и для неё!

Она послала в камеру воздушный поцелуй и оборвала связь. Повернулась к зеркалу, поправила платье, застегнула пуговицы. Красивая, приличная женщина. Даже не скажешь что блядь! Она взяла телефон и написала СМС мужу: «Я пошла. Думай обо мне. Люблю».

Ответ пришёл через минуту: «Ты невероятная. С нетерпением жду вечера».

Ольга улыбнулась и спрятала телефон в сумочку. До встречи с Игорем оставалось несколько часов. Она поправила прическу, нанесла лёгкий макияж — ровно настолько, чтобы выглядеть свежей, но не вызывающей. В последний раз перед уходом критически осмотрела себя. Зелёное платье. Кружевной вырез, на грани приличия. Минимум косметики И глаза — голубые, блестящие, полные предвкушения и желания.

«Я иду на это. Я правда иду на это. Сейчас я выйду из дома, сяду в автобус, приеду в школу. Якобы на работу, но на самом деле... Меня будет ждать мальчик. Молодой, горячий, жаждущий. Мой ученик. И я позволю ему войти в меня. Трахнуть как шлюху. Мой муж знает об этом. И это самое странное, самое прекрасное, самое извращённое, что со мной когда-либо было».

Она взяла сумку, проверила, лежит ли там телефон с «левой» симкой (на всякий случай), и вышла из дома.

В автобусе она села у окна и смотрела на проплывающие улицы, но не видела их. Она думала о том, что вскоре случится. Обратной дороги уже не будет! Всё изменится — сегодня она переступит последнюю черту. И она была готова.

— --

14 июля, вторник. Школа, кабинет истории

Ольга пришла за час до назначенного времени. Кабинет встретил её привычной тишиной и запахом мела. Она протёрла доску, поправила стопку тетрадей на столе, открыла окно, чтобы впустить летний воздух и оставила его открытым. Потом села за свой стол и попыталась унять дрожь в руках. Сердце колотилось в предвкушении. Ладони вспотели. Она чувствовала, как кружево трусиков прилипает к влажной коже, и это напоминало ей: сегодня всё будет по полной. Сегодня она переступит последнюю черту — она изменит мужу. Не просто возьмёт в рот, не просто позволит трогать себя — она впустит в себя другого мужчину. Мальчика. Своего ученика. Возбуждение смешивалось со страхом в такой гремучий коктейль, что у неё кружилась голова.

Игорь пришёл ровно в два. Постучал — всё так же тихо, неуверенно. Ольга открыла ему, заперла дверь на ключ и повернулась. Он стоял перед ней — в той же дешёвой рубашке, с букетом цветов в дрожащих руках. Шестнадцать лет. Мальчик. Ровесник её младшей дочери. Его кадык дёрнулся, когда он нервно сглотнул и протянул ей букет. Его руки дрожали. Она видела, что он возбуждён ещё до того, как что-либо произошло — ширинка уже заметно топорщилась.

— Здравствуй, — сказала она принимая цветы. — Садись.

Он сел за первую парту, и она отошла к доске. Медленно, как всегда, начала расстёгивать золотистые пуговицы на зелёном винтажном платье. Первая. Вторая. Третья. Ткань соскользнула с плеч и упала на пол, оставив её в кружевном белье — нежно-кремовом, полупрозрачном. Игорь смотрел не отрываясь. Его дыхание участилось. Его пальцы вцепились в край стола. Она наклонилась поднять платье, позволив ему полюбоваться её попой в кружевных трусиках

— Сегодня, — сказала она, подходя к нему, — я хочу большего. Ты понимаешь, о чём я?

— Да, — выдохнул он.

— Ты когда-нибудь был с женщиной? По-настоящему?

— Нет. Никогда. Только вы...

Она кивнула. Она так и думала. Он был девственником — по крайней мере, до того, что они делали раньше.

— Тогда слушай меня внимательно. Я покажу тебе, что делать. Научу как иметь женщину. Ты будешь делать то, что я скажу. Договорились?

— Да, Ольга Андреевна.

Она расстегнула лифчик и бросила его на стул. Грудь — большая, тяжёлая, с тёмными ореолами — вывалилась на свободу. Соски были твёрдыми, напряжёнными до предела. Она взяла его за руку и положила на свою грудь. Его ладонь была горячей и влажной, пальцы дрожали.

— Сильнее, — сказала она. — Не бойся. Мне нравится.

Он сжал крепче, и она застонала. Потом взялась за край трусиков и медленно спустила их вниз. Они соскользнули по бёдрам и упали на пол. Она сняла и отбросила туфли. Теперь она была полностью голой.

— Иди сюда, — сказала она и легла на учительский стол. Спиной на холодную столешницу. Раздвинула ноги, поставила ступни на край стола.

— Подойди. Расстегни ширинку.

Он повиновался. Его пальцы так дрожали, что он едва справился с молнией. Член вырвался наружу — твёрдый, горячий, с багровой головкой, на которой уже блестела капля смазки. Ольга взяла его в руку, провела по своим складкам, размазывая влагу. Она уже была очень мокрой — возбуждение, копившееся всё утро, требовало выхода.

— Теперь медленно, — сказала она, направляя его в себя. — Не спеши. Женщине надо дать привыкнуть.

Он вошёл. Ольга застонала — сладко, протяжно. Это было совсем не так, как с мужем. Член Игоря был тоньше, короче, но твёрже — юная плоть, горячая и нетерпеливая. Он вошёл до конца и замер, глядя на неё с восторгом. Его глаза за стёклами очков были огромными, как у ребёнка, который впервые увидел чудо.

— Теперь двигайся, — прошептала она. — Медленно. Вот так.

Он начал двигаться — неумело, рвано. Его бёдра вбивались в неё в неровном ритме, стол чуть скрипел. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё — быстро, часто, как перепуганный зверёк. Его очки запотели, он трясущимися пальцами снял их и отложил в сторону.

— Нет, не так, — мягко сказала она. — Смотри на меня. Дыши. Двигайся плавно. Не дёргайся. Ты не на физкультуре. Представь, что ты плывёшь.

Он попытался снова — на этот раз медленнее. Она чувствовала, как он старается, и это старание трогало её до глубины души.

— Вот так, — поощрила она. — Лучше. Теперь глубже. Входи до конца и выходи почти полностью. Да, вот так. Ты молодец.

Он следовал её инструкциям, как прилежный ученик — что, впрочем, и было правдой. Постепенно его движения стали более уверенными, ритм — более ровным. Она обхватила его ногами, прижимая ближе, и застонала громче.

— Сильнее, — попросила она. — Ещё. Трахай меня. Трахай свою учительницу. Давай, не бойся.

Он ускорился. Его дыхание стало рваным, на лбу выступили капли пота. Ольга видела, что он близок к финишу, и её собственное возбуждение достигло пика. Ей хотелось, чтобы он кончил. Хотелось чувствовать, как его юная сперма наполняет её.

— Мама... — вдруг выдохнул он.

Это слово ударило её, как разряд тока. Мама. Он назвал её мамой. В прошлый раз она сама предложила ему называть её так. И в её голове мгновенно вспыхнул образ Алёшки, её собственного сына. Его детское лицо, его голубые глаза, его голос: «Мама, я соскучился». И сейчас, в эту минуту, она представила, что это он внутри неё. Что это он называет её мамой, пока трахает.

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как возбуждение взлетает до небес. — Да, мой хороший... Трахай маму. Трахай меня. Сильнее. Кончай в маму. Наполни её спермой.

Он застонал и начал вбиваться в неё с новой силой — быстро, отчаянно. Стол скрипел, её тело сотрясалось от его толчков, и она чувствовала, как оргазм подступает — неудержимый, мощный.

— Да, да, да! — шептала она. — Кончай! Кончай в маму!

Он кончил с громким, почти жалобным стоном, и она почувствовала, как горячая сперма наполняет её. Её собственный оргазм накрыл её одновременно с ним — она закричала, выгибаясь на столе, и её мышцы ритмично сжимались вокруг его члена, выдаивая последние капли. Это было самое сильное наслаждение за долгое время. Может быть, за всю жизнь.

Несколько секунд они лежали молча. Игорь рухнул на неё, тяжело дыша, и она чувствовала, как его член, всё ещё внутри неё, постепенно опускается и выскальзывает. Сперма стекала по бёдрам на стол. В кабинете пахло сексом — тяжёлый, мускусный запах, смешивался с запахами мела и старой бумагой.

Наконец он поднял голову.

— Ольга Андреевна... — прошептал он. — Я... простите, я так быстро...

— Тш-ш, — она прижала палец к его губам. — Ты молодец. Для первого раза — очень хорошо. Ты был прекрасен.

— Правда?

— Правда. А теперь слезь с меня. Я хочу кое-что сделать.

Он послушно отстранился, и она села на край стола. Сперма всё ещё вытекала из неё. Она взяла телефон, включила камеру и сделала снимок — свои раздвинутые ноги, влажные складки, капли чужого семени на нижних губках. Фото для мужа. Чтобы он увидел — она сделала это! Потом она провела пальцами по промежности, собрала немного спермы и поднесла к губам. Облизала. Посмотрела Игорю прямо в глаза.

— Вкусно, — сказала она. — У тебя вкусная сперма.

Он смотрел на неё с тем же обожанием, что и несколько минут назад, — но теперь в его глазах было что-то ещё. Что-то похожее на голод. Она опустила взгляд и заметила, что он снова возбуждён. Прелесть молодости.

— Иди сюда, — сказала она и сползла со стола, встав на колени. — Я хочу ещё.

Она взяла его в рот. На этот раз — медленно, со вкусом. Язык обвёл головку, скользнул по уздечке, спустился ниже. Она чувствовала его вкус — смесь собственных соков и остатков спермы. Игорь застонал и вцепился в край стола. Она сосала ему — глубоко, ритмично, наслаждаясь процессом — и через несколько минут он снова кончил, на этот раз ей в рот. Она проглотила всё и облизала губы.

— Теперь одевайся, — сказала она, вставая.

Он оделся, всё ещё дрожа. Она надела трусики, лифчик, потом потянулась за платьем. Игорь вдруг шагнул к ней:

— Позвольте, я помогу.

Он взял платье и подал ей, помог просунуть руки в рукава. Его пальцы, всё ещё дрожащие, застегнули пуговицы — одну за другой, от низа до груди. Он делал это с такой осторожностью, с такой нежностью, что у Ольги сжалось сердце. Когда он застегнул последнюю золотистую пуговицу, он поднял глаза и сказал:

— Ольга Андреевна... я... я люблю вас.

Она замерла. Он смотрел на неё с той подростковой страстью, которая не знает полутонов — только чёрное и белое, только «навсегда» и «никогда».

— Игорь... — начала она, но он перебил:

— Нет, я серьёзно. Я знаю, что вы замужем, что я для вас просто... ученик. Но я люблю вас. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Вы самая красивая женщина на свете. Даже красивее, чем все мои одноклассницы вместе взятые.

Ольга почувствовала, как краска заливает щёки. Это было... неожиданно. Она уже привыкла к его обожанию, но сейчас это было нечто большее. Это было признание. Настоящее. И оно льстило ей — что уж скрывать.

— Игорь, — сказала она мягко, — то, что ты чувствуешь сейчас, — это гормоны. Эмоции. Ты только что пережил свой первый раз, и это очень сильное впечатление. Но то что ты чувствуешь — это не любовь. Это благодарность, смешанная с возбуждением. Понимаешь?

— Нет! — он замотал головой. — Это любовь! Я знаю!

Она вздохнула. Спорить было бесполезно. Вместо этого она взяла его за руку и заглянула ему в глаза.

— Хорошо. Пусть будет любовь. Но ты ведь понимаешь, что я не могу ответить взаимностью. Я замужем, у меня есть дети. Я люблю своего мужа. А ты... ты ещё встретишь девушку, которая будет тебя достойна. Красивую, молодую, с которой ты сможешь быть открыто, не прячась.

— Я не хочу другую, — упрямо сказал он. — Я хочу вас.

Ольга мягко улыбнулась.

— Игорь, послушай. Я обещаю тебе вот что: я буду твоей любовницей. До тех пор, пока тебе это интересно. Пока ты сам этого хочешь. Но когда ты встретишь кого-то ещё — а ты встретишь, поверь мне, — ты просто скажешь мне, и мы прекратим. Без обид. Без драм. Договорились?

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Договорились. Но я всё равно вас люблю.

— Хорошо, — сказала она и погладила его по щеке. — А теперь иди. Следующая консультация — на следующей неделе. Я напишу тебе когда.

Он вышел. Ольга осталась одна. Она стояла посреди кабинета, и чувствовала, как его сперма вытекает из нее, увлажняя трусики. Ей было стыдно. Ей было хорошо. Ей было странно. Она только что изменила мужу — полноценно, физически. Она только что переспала с подростком — и кончила от того, что он назвал её мамой. Она была извращенкой. Она была счастлива.

Ольга взяла телефон и отправила фото Александру с короткой подписью: «Он кончил в меня. Я счастлива. Люблю тебя».

Ответ пришёл через минуту: «Ты невероятная женщина. Вечером расскажешь мне всё. Я хочу знать каждую деталь. Люблю».

Она улыбнулась и начала собираться домой.

— --

14 июля, вторник. Вечер. Спальня Александра и Ольги

Дом затих. Девочки разошлись по комнатам, посуда была вымыта, телевизор выключен. Александр запер дверь спальни и повернулся к жене. Она стояла у кровати, уже обнажённая — скинула халат, едва они остались одни. Весь день он ждал этого момента, и она знала это. Знала по его взгляду за ужином, по тому, как его пальцы чуть дрожали, когда он резал хлеб. Она тоже ждала. Она хотела рассказать ему. Рассказать о том какая она шлюха!

— Иди сюда, — сказал он.

Она забралась на кровать, встала на четвереньки, прогнула поясницу и раздвинула ноги — так, как он любил. Откровенно. Без стеснения. Её ягодицы, полные и белые, были выставлены напоказ, и между ними, в тусклом свете ночника, поблёскивала влага. Она снова хотела секса — несмотря на всё, что случилось днём.

Александр разделся, встал сзади, положил ладони на её бёдра. Провёл членом по её мокрой щели — туда-сюда, дразня, не входя до конца. Головка скользнула по клитору, и Ольга застонала, подаваясь назад, пытаясь насадиться на член. Но он не дал ей — держал, контролируя проникновение.

— Рассказывай, — сказал он. — Всё. С самого начала.

Она застонала, когда он наконец вошёл — медленно, глубоко, заполняя её до конца. Каждый сантиметр его члена ощущался знакомым, родным, нужным. Она знала это тело. Знала, как он двигается, как дышит, как сжимает её бёдра. Но сегодня к этому привычному ощущению примешивалось кое-что новое — память о другом. О том, кто был внутри неё несколькими часами раньше.

— Я надела бельё, — начала она, чувствуя, как его член скользит внутри неё. — Кружевное. Кремовое. То, которое ты любишь. Я хотела, чтобы он увидел его. Увидел меня такой, какой видишь ты. Когда я сняла платье...

Она замолчала на секунду, прикусив губу, потому что Александр вошёл особенно глубоко.

— Он смотрел на меня так, будто я богиня. У него глаза стали огромными, как будто он увидел чудо. Он никогда не видел женщину в таком белье. Ты бы видел его лицо, Саш. В нём был восторг пополам с обожанием. И это заводило меня. Сильно. Я чувствовала себя... желанной. Не так, как с тобой — по-другому. Как будто я запретный плод, который он боится сорвать.

Александр ускорил ритм, и Ольга застонала, но продолжила:

— У него руки дрожали, когда я взяла их и положила на грудь. Я учила его, дорогой. Учила не истории — учила трахаться! Он ничего не умел. Он не знал, как прикасаться. Я объясняла ему. И он слушался. Он был таким старательным. Он даже войти в меня сам не смог — я направила его. Взяла его член в руку и направила в себя. Куда нужно... И когда он вошёл... — она застонала, — это было совсем другое. Не как с тобой. Он тоньше, короче, но очень твёрдый. Горячий. И он двигался неумело, дёргался, так... резко. Но он старался. Боже, как он старался.

— И как ты себя чувствовала? — спросил Александр, и его голос был низким, хриплым от возбуждения.

— Странно, — честно ответила она. — Я впервые изменила тебе. По-настоящему. Впустила в себя другого мужчину. И знаешь, что я чувствовала? Я чувствовала себя шлюхой. Грязной, похотливой шлюхой. И мне это нравилось. Я думала о тебе — о том, что ты знаешь, что меня сейчас трахают. О том, что тебя это возбуждает. И от этого мне было не стыдно. Мне было... хорошо. Очень. Как будто я наконец-то делаю то, для чего рождена. Трахаюсь с кем хочу с разрешения мужа. Это... освобождает. Боже...

Александр застонал и вошёл глубже. Его пальцы сжали её ягодицы, оставляя следы.

— Ты шлюха, — прошептал он. — Моя шлюха.

— Да, — она застонала. — Называй меня так ещё. Скажи, кто я.

— Ты блядь. Грязная, похотливая блядь. Ты трахалась с учеником. Ты позволила ему кончить в себя. Ты кончила вместе с ним.

— Да, — выдохнула она. — Я кончила. Очень сильно. Знаешь, когда? Когда он назвал меня мамой. — Она замолчала на секунду, ожидая его реакции, но Александр не остановился, он стал трахать её ещё сильнее. И она продолжила: — Я сама предложила ему это, в прошлый раз. Представлять на моём месте свою мать. Но сегодня, когда он сказал это — «мама», — я вдруг увидела не его. Я увидела Алёшку. Нашего сына. И я представила, что это он внутри меня. Наш сын. Его маленькие ручки на моей груди. Его голос. И я кончила. Сильнее, чем когда-либо. Мне было так стыдно, Саш. Так чудовищно стыдно. Но в то же время так хорошо, что я стонала, как настоящая шлюха! А он кончал в меня. Я представляла, что это наш сын наполняет меня.

Александр застонал — низко, гортанно. Его движения стали резче, быстрее. Она чувствовала, как он приближается к пику.

— И ещё кое-что, — голос Ольги дрожал от возбуждения, дыхание сбивалось. — После всего... когда он уже оделся... Он... он вдруг признался... Сказал что любит меня...

Александр на секунду замер. Потом медленно, глубоко вошёл снова.

— И что ты? — спросил он.

— Я... я растерялась, — призналась она. — Он... Он смотрел на меня с такой страстью... С такой подростковой искренностью... Это было так неожиданно... Аааа... Я привыкла к его обожанию, но это было больше... Больше чем обожание. Боже... Еби меня! Да...

— Это было признание... — глаза Ольги закатывались от наслаждения. Она едва могла говорить. — Настоящее признание, Саш. И мне это польстило! Понимаешь? Ах... Я, сорокалетняя женщина, мать троих детей, — и этот мальчик, такой юный, говорит, что любит меня. Что я самая красивая женщина на свете... Что я красивее всех его одноклассниц...

— Он так и сказал? — Александр усмехнулся, не прекращая двигаться.

— Да. Именно так. И я... я не знала, что ответить.... Я попыталась объяснить ему... Что... Боже.. Но он не слушал. Он был такой настойчивый! И я... я просто пообещала ему... Что буду его любовницей, пока... Ах... Пока ему это интересно...

Толчки Александра стали резче и настойчивей! Ольга уже не могла говорить, только стонать. Она уже была на грани. Её пальцы судорожно сжали простынь, стон превратился в крик. Она кончила сжимая мышцами влагалища член мужа. Александр замер, наслаждаясь оргазмом жены. Когда она закончила вздрагивать, он возобновил движение.

— И как ты себя чувствовала, когда он признался тебе? — спросил Александр, и она услышала в его голосе не ревность, а искренний интерес.

— Польщённой, — честно ответила она. — И смущённой. Представь: тебе шестнадцать, и ты признаёшься в любви женщине, которая годится тебе в матери. И она... я... я не могла отнестись к этому серьёзно, понимаешь? Это мило, это трогательно, но это не любовь. Это детская влюблённость. Но всё равно... это было приятно. Очень приятно. Я чувствовала себя... желанной. Не просто как тело, как объект желания, а как женщина, в которую можно влюбиться. Это другое. Я такого с института не испытывала! Чтобы кто-то, кто увидел меня впервые — влюбился.

Александр кивнул. Он двигался в ней размеренно, неторопливо.

— Ты заслуживаешь этого, — сказал он. — Чтобы в тебя влюблялись. Чтобы тебя хотели. Чтобы ты чувствовала себя женщиной, а не только женой и матерью.

— Ты правда так думаешь?

— Да. И я рад, что он сказал тебе это. Рад, что ты услышала это от кого-то ещё, кроме меня. Ты прекрасна, Оль. И то, что мальчик влюбился в тебя, — это естественно. Ты его первая женщина. Ты дала ему то, чего он никогда не испытывал. Конечно, он влюбился. И ты имеешь право наслаждаться этим.

Ольга прогнула спину, принимая член мужа глубже.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— А я тебя, — ответил он и начал вбиваться в неё сильнее.

— Ты шлюха, — прошептал он. — Моя прекрасная, похотливая шлюха. Ты позволила мальчику влюбиться в себя. Ты наслаждаешься этим. Ты блядь. Самая прекрасная, самая развратная блядь на свете.

— Да, — она застонала громче. — Я такая. Я твоя блядь. Я хочу быть ею. Всегда. Трахай меня. Трахай свою шлюху.

Она кончила второй раз, так же сильно как и в первый. Её тело содрогалось, мышцы сжимались вокруг его члена, и она чувствовала, как он тоже кончает — глубоко в неё, наполняя её так же как Игорь, чуть раньше. От мысли, о том что в ней семя двух разных мужчин, по её телу прошла ещё одна волна удовольствия.

Александр рухнул ей на спину, тяжело дыша. Несколько минут они лежали молча. Ольга чувствовала как член мужа выскальзывает из неё. Сперма стекала по бёдрам на простыню. В спальне пахло сексом.

Наконец он отстранился от неё и лёг рядом. Она повернулась на бок и прижалась к нему, положив голову на плечо.

— Ты не представляешь, что для меня значишь, — прошептала она. — То, что ты принимаешь меня. Такую. Со всеми моими грязными фантазиями. С моими изменами. С моими мыслями об Алёшке. С тем, что мне льстит влюблённость шестнадцатилетнего мальчика. Я думала, что я извращенка. А ты... ты сделал так, что я чувствую себя желанной. Любимой. Счастливой.

Он погладил её по волосам.

— Ты извращенка. Но я люблю тебя за это.

— Даже когда я кончаю, представляя нашего сына?

— Даже тогда. Может быть, особенно тогда. Потому что ты не врёшь мне. Ты делишься самым стыдным. И это... сближает. Я тоже не святой. Я хочу Алису. И я знаю, что ты не осуждаешь меня. Это... бесценно.

Она поцеловала его в грудь.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты такой. За то, что принимаешь меня. За то, что любишь такую, какая я есть.

Он поцеловал её в лоб.

— Ты невероятная. И я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду любить!

Она улыбнулась и закрыла глаза. Сегодня она переступила последнюю черту. И мир не рухнул. И муж не отвернулся. Она была счастлива. По-настоящему.

— --

15 июля, среда. Кондитерская «Сладкий дом»

Утро выдалось солнечным и ясным — одно из тех, что случаются в середине июля, когда лето наконец вспоминает о своих обязанностях. Лёгкий ветерок залетал в приоткрытое окно кондитерской, шевелил занавески и приносил запах нагретого асфальта и цветущих лип. Александр стоял у рабочего стола, раскатывая тесто для круасанов. Руки делали привычную работу — мука, тесто, скалка, — но мысли были далеко. Катя возилась с витриной в торговом зале, Олеся обслуживала раннего посетителя, и в кухне было тихо. Идеальное время, чтобы подумать.

Прошлой ночью Ольга рассказала ему всё. О сексе с Игорем. Как она учила его, направляла, объясняла. Как он назвал её мамой — и как она кончила от этого, представляя Алёшку. И о том, как мальчик после всего признался ей в любви, и как ей это польстило. Этот разговор возбудил его. Их секс был страстный, невероятный, опустошающий. А вот сейчас, при свете дня, он пытался разобраться в себе.

Почему он не ревнует? Ведь по всем правилам — должен. Его жена переспала с другим мужчиной. Изменила ему. Он должен был злиться, кричать, хлопать дверями. Но вместо этого он слушал её рассказ с горящими глазами и возбуждённым членом, а потом кончил в неё с такой силой, какой в глазах потемнело. Почему?

«Потому что она не врала, — подумал он, переворачивая тесто. — Она рассказала мне всё. Не пряталась, не скрывала, не оправдывалась. Она делилась. И это — самое главное».

Измена — это не секс. Измена — это ложь. Если бы Ольга тайком встречалась с Игорем, скрывала переписку, придумывала отговорки — это была бы настоящая измена, которая разрушила бы их брак. Но она не скрывала. Она спрашивала разрешения. Она рассказывала подробности. Она делала его частью этого процесса — и от этого всё воспринималось иначе. Не как предательство, а как... приключение. Их общее приключение.

А то, что этот «другой» — подросток? Имеет ли это значение? Александр задумался. Если бы Ольга переспала с его ровесником — с каким-нибудь сорокалетним мужиком, — он бы, наверное, чувствовал себя иначе. Может быть, ревновал бы. Может быть, сравнивал бы себя с ним. Но Игорь... Игорь был мальчиком. Он был не конкурентом, а кем-то совсем из другой категории. В этом было что-то запретное, что-то табуированное — и именно это возбуждало. Ольга не просто изменила ему — она переступила черту, которую общество считает недопустимой. И он, Александр, был частью этого. Он поощрял это. И это давало ему странное, тёмное удовольствие. Возбуждение от запретного.

А если бы это был кто-то из его друзей? Ну, скажем, Андрей или Сергей, его друзья детства? Александр представил эту картину — и неожиданно для себя почувствовал не только укол ревности, но и что-то ещё. Что-то неправильное, но возбуждающее. Его жена — и его друг. Кто-то, кого он знает, кому он доверяет, кто сидел за их столом и пил их чай. В этом было что-то... интимное. Что-то, от чего его член начал твердеть. Но одновременно — он не был уверен, что готов к этому на самом деле. И главное — не был уверен, что друзья воспримут такое предложение адекватно. Одно дело — фантазировать, и совсем другое — подойти к Серге и сказать: «Слушай, а не хочешь трахнуть мою жену?» Нет, это вряд ли сработает. Но сама мысль... она была привлекательной. Очень.

А что насчёт других женщин? Ольга дала ему разрешение — даже больше, она сама предложила: «Найти ту, что будет согревать его член, пока она с другим». Александр думал об этом. Незнакомка из кинотеатра — та, что сосала своему парню на соседнем ряду. Барменша из кофейни, которая всегда улыбалась ему слишком тепло. Просто случайная женщина, которую Ольга, возможно, выберет для него сама. Или кто-то из знакомых. Например, жена Андрюхи — симпатичная брюнетка, которая всегда носила обтягивающие платья. Или Сергина — с ней они часто вместе ездили на шашлыки, она всегда смеялась над его шутками, даже над не смешными. Идея тоже была привлекательной. Запретной. Возбуждающей. Но так же вряд ли осуществимой. Потому что одно дело — фантазировать, и совсем другое — воплотить это в реальность, не разрушив чужой брак и дружеские отношения. Но сама мысль — она возбуждала. Она была доказательством того, как далеко они с Ольгой зашли в своих фантазиях.

Александр отложил раскатанное тесто на лист, укрыл пленкой и задумался над следующей мыслью — почему те слова, которые он раньше считал оскорбительными, теперь возбуждают? «Шлюха», «блядь», «давалка» — когда-то он не мог представить, что скажет такое женщине, тем более жене. Но теперь... теперь эти слова становились частью их секса. Ольга просила его об этом. Она хотела быть униженной — и в то же время она не была унижена на самом деле, потому что унижение было игрой, добровольной ролью, которую она принимала с удовольствием. И это работало в обе стороны: он называл её шлюхой — и чувствовал, как она возбуждается. А когда она называла себя шлюхой — возбуждался он. Слова потеряли свой изначальный смысл и стали чем-то другим. Не оскорблением, а... комплиментом? Признанием в доверии. Способом сказать: «Я с тобой, я твоя, я готова быть для тебя кем угодно».

А что насчёт большего? Ольга стала возбуждаться от грубости — но готова ли она к большему? Ударить её? Связать? Изнасиловать — не по-настоящему, но грубо, не заботясь о её ощущениях? Александр задумался. Он не был уверен, что хочет этого. Да, ему нравилось, когда она просила называть её грязными словами, когда она раздвигала ноги и говорила: «Трахай свою шлюху». Но ударить? Сделать ей больно? Это было где-то за гранью, которую он ещё не готов был переступить. Может быть, когда-нибудь. Если она сама попросит. Но пока — нет. Пока им хватало того, что было.

Он вздохнул. Куда идут их отношения? Этот вопрос был самым важным. Александр замер, глядя в окно. Солнце заливало улицу, и лёгкий ветерок играл листьями лип за окном. Он думал о том, какими они были полгода назад — уставшие, отдалившиеся, спящие в одной постели, но не касающиеся друг друга. И какими они стали теперь — любовниками, сообщниками, исследователями собственных тёмных желаний. Они спустились в подвал своей души и обнаружили там не монстров, а сокровища. Фантазии, о которых они боялись говорить даже себе, оказались совместимыми. Более того — они дополняли друг друга.

Он вспомнил, как когда-то смотрел порно — украдкой, стыдясь, — и видел там сцены, которые возбуждали его, но казались недостижимыми. Групповой секс. Измена с согласия мужа. БДСМ, секс на публике. Он думал, что это только на экране. Что в реальной жизни такого не бывает. Не в его жизни! А теперь... теперь это происходило с ним. Его жена — его собственная жена — предлагала ему именно это. И это было лучше любого порно, потому что было настоящим. С запахом её возбуждения, с её стонами, с её сбивчивым дыханием, когда она рассказывала, как трахалась с другим.

Их брак стал крепче. Парадоксально, но факт. Раньше они боялись, что ревность или измена разрушат их отношения. Теперь они знали: секс с другими людьми не угрожает их браку, если он честен. Ревность не возникает, когда нет лжи. А ложь — вот что действительно было бы концом. Если бы Ольга тайком завела любовника и врала ему — это было бы предательство. Но он знал, что она не будет врать. Не теперь. И он верил ей.>

Их отношения стали более доверительными. Тёмные желания, какими бы они ни были, теперь можно было не прятать, а делиться ими, не боясь осуждения. Наоборот — получить одобрение и поддержку. Ольга не осудила его, когда он признался, что хочет Алису. И он не осудил её, когда она призналась, что фантазирует об Алёшке. Это стало частью их общей тайны, их общего возбуждения.

Он теперь не боится, что ревность разрушит их брак. Он уверен в нём, как никогда раньше. Ольга не заведёт любовника — ну, то есть заведёт, конечно, но не будет врать и скрывать что-то. А именно враньё, по его мнению, самое отвратительное. Он повторял себе эту мысль уже который раз за день! Враньё — это и есть измена. Не секс. Не физическая близость с другим человеком. А ложь. Секс с Игорем не был изменой, потому что Ольга была честна. Секс с незнакомкой не будет изменой, если он расскажет Ольге. Их брак — это не клетка. Это пространство, в котором они могут быть кем угодно, если остаются честными друг с другом.

Александр улыбнулся и вернулся к тесту. Солнце играло бликами на гладкой, металлической поверхности столешницы. За окном щебетали птицы. Он не знал, что будет дальше. Может быть, Ольга продолжит встречаться с Игорем. Может быть, она захочет кого-то ещё. Может быть, он сам решится на что-то. Может быть, однажды они даже попробуют групповой секс, о котором он фантазировал, и, возможно, с кем-то из его друзей, если вселенная сложится правильно. В одном он был уверен: что бы ни случилось, они пройдут через это вместе. Потому что их брак — это не просто штамп в паспорте. Это союз двух людей, которые нашли друг в друге то, чего не могли найти ни в ком другом. Понимание. Приятие. Любовь. Такую, какая она есть. Грязную, запретную, настоящую.

— --

15 июля, среда. Кафе «Кофе & Книги»

Кафе встретило их привычным гулом голосов, запахом свежемолотого кофе и сладкой выпечки. Диана, Лиза, Катя и Женька заняли свой любимый столик у окна. Сессия была позади, и настроение у всех было приподнятое — можно было болтать о чём угодно, не думая о зачётах и экзаменах.

Разговор перескакивал с темы на тему: обсуждали новую диету, которую Лиза вычитала в интернете, сплетничали о ком-то с параллельного потока, смеялись над дурацким видео, которое Женька нашла утром. А потом Катя, которая всё это время загадочно улыбалась, отставила чашку с латте и сказала:

— Девки, я тут в выходные такое пережила... В общем, Влад меня сводил на БДСМ-вечеринку.

За столом повисла пауза. Женька поперхнулась капучино. Лиза вытаращила глаза. Диана просто подняла бровь.

— В смысле — БДСМ-вечеринку? — переспросила Женька. — Это где связывают и истязают?

— В том числе, — Катя кивнула. — Но это только часть. Там вообще много всего было. Я под впечатлением до сих пор. Там такое творилось, девочки... Я вам сейчас расскажу — вы упадёте.

Она наклонилась вперёд и понизила голос, хотя за соседними столиками всё равно никто не слушал.

— Короче, это закрытая вечеринка. Влад знает организатора и достал нам приглашение. Приходишь — а там обычные люди. Никаких там масок, латекса, костюмов — ну, по крайней мере, не сразу. Сначала просто бар, музыка, все общаются. Ничего необычного. А потом начинается...

— Что начинается? — Лиза подалась вперёд.

— В основном зале поставили здоровенную деревянную раму — типа такой буквой «Х», — к ней девушку привязали. Голую. И парень её порол. Специальной такой плёткой, с кожаными полосками. Но это было не грубо, понимаете? Не как в дешёвом порно. Это было... красиво. Он бил, а она стонала. От удовольствия! У неё по спине такие красные полосы оставались, а она выгибалась навстречу плетке и просила ещё. Я смотрела и не могла оторваться.

Диана слушала, и в голове её возникала картинка. Она представила себе эту сцену: деревянная рама, обнажённое тело, красные полосы на коже. И на месте той девушки — Инга. Её худая спина с выступающими позвонками. Её острые лопатки. Её кожа, такая бледная и нежная. Диана, с плеткой в руке, размахивается и бьёт её. Оставляет след. Инга кричит — не от удовольствия, от боли, а порка продолжается. В её голове Инга не могла получать удовольствие от боли. Это была именно порка, наказание, пытка!

«Нет, — резко оборвала она себя. — Я не смогла бы. Никогда».

— А ещё там были качели, — продолжала Катя. — Ну, такие, знаете, на цепях, как в секс-шопах продают. И на них девушка висела, привязанная, а парень её... ну, вы поняли. Это было так эротично. А ещ воск! Они воском капали — горячим, со свечей. На грудь, на живот... Я сама попробовала потом, дома. Это вообще улёт!

Диана снова попыталась представить. Инга, привязанная к качелям. Её руки скручены за спиной тонкой верёвкой — шибари, кажется, так это называется? Верёвка ложится на кожу, особым узором. Инга смотрит на неё снизу вверх — в её глазах страх пополам с доверием. Она полностью в её власти. Она ничего не может сделать. Она ждёт, что Диана сделает с ней.

И снова — образ удара. Образ боли. Образ унижения. Диана мысленно примеряла на себя роль доминанта — той, кто причиняет боль, кто командует, кто унижает. И понимала: нет. Не сможет. Даже если бы Инга попросила. Даже если бы она сама хотела этого. Диана скорее отгрызла бы себе руку, чем ударила Ингу. Представляя себе её, связанную и беспомощную, Диана чувствовала только одно — желание защитить. Обнять. Спрятать от всех! Сказать: «Я здесь, я с тобой, никто тебя не тронет».

«Такую беспомощную Ингу я хочу не мучить, а оберегать, — подумала она. — Любить. Ласкать. Связать и ласкать — да. Смотреть, как она дрожит под моими пальцами, как выгибается навстречу, как стонет, когда я касаюсь её языком. Но бить? Ни за что».

Но была и другая мысль — а если наоборот? Что, если поменяться ролями? Если доминанткой будет Инга? Свяжет её и будет истязать. Унижать, причинять боль.

Диана закрыла глаза и позволила себе представить. Темнота. Комната, освещённая только свечами. Она стоит на коленях — голая, руки связаны за спиной. Верёвка грубая, она впивается в запястья, и каждое движение отдаётся лёгкой болью. Она не может пошевелиться, не может прикрыться, не может ничего сделать. Она полностью во власти Инги.

Инга стоит перед ней. В чём-то чёрном, обтягивающем, чего у неё никогда не было в реальности, но что Диана легко дорисовала в воображении. В руке — та самая плётка, о которой говорила Катя. Или, может быть, хлыст. Или даже не надо оружия — хватит слов.

«Ты моя, — говорит Инга. Голос властный, уверенный, совсем не похожий на тот, которым она извиняется за каждую мелочь. — Ты моя рабыня. Ты будешь делать всё, что я скажу. Ты поняла?»

«Да, — отвечает Диана. — Да, моя госпожа».

Унижение. Она никогда не думала, что это может заводить. Но когда она представляла, как Инга — её Инга, которая всегда стеснялась, всегда пряталась, всегда считала себя недостойной — стоит над ней и командует, внутри что-то сладко замирало. Инга, такая хрупкая и нежная, вдруг становилась сильной, властной. Инга, которая всегда подчинялась, вдруг получала власть. И эта власть опьяняла их обеих.

«Ты ничтожество, — говорит Инга. — Ты недостойна меня. Скажи это».

«Я недостойна тебя», — повторяет Диана, и от этих слов по телу пробегает дрожь.

«Ты шлюха. Моя вещь. Ты хочешь, чтобы я тебя наказала?»

«Да. Накажи меня. Пожалуйста».

И Инга наказывает. Не сильно — Диана не могла представить, чтобы Инга причинила ей настоящую боль. Но достаточно, чтобы по коже побежали мурашки. Может быть, не плёткой. Может быть, просто рукой — отвешивает ей пощёчину. Или просто оскорбляет её. Унижает. Или даже, просто взгляд — сверху вниз, с презрением пополам с желанием. И от этого взгляда Диана кончает — без прикосновений, просто от того, что она в руках Инги. Полностью ей принадлежит. Полностью ей доверяет.

— Диан, ты чего зависла? — голос Женьки выдернул её из фантазии.

— А? — Диана морнула. — Задумалась. Интересно же.

— А то! — Катя хмыкнула. — Так вот, самое странное было, когда пара вышла, и парень вёл девушку на поводке. На настоящем поводке, с ошейником. И она шла за ним, на четвереньках. Голая! А попе у неё была анальная пробка-хвост. И знаете что? Они оба выглядели такими счастливыми! Не как извращенцы, а как... как будто это для них самое естественное состояние. Я сначала офигела, а потом подумала: ну а что? Если им нравится — кто я такая, чтобы осуждать?

— Это точно, — кивнула Лиза. — Я вот вообще считаю, что всё, что происходит между взрослыми людьми по согласию, — это нормально. Хоть на поводке, хоть на качелях, хоть вниз головой.

Диана засмеялась:

— Ага, а потом эти люди приходят на работу, садятся за соседний стол, пьют кофе и травят анекдоты. И ты никогда не догадаешься, что вчера они пороли друг друга в подвале.

— Вот именно! — подхватила Катя. — За закрытой дверью у любого, даже самого скромного человека, может происходить всё что угодно. Вот ты, например, — она ткнула пальцем в Лизу, — с виду тихоня-отличница. А что у тебя в спальне творится?

— Не скажу, — Лиза сделала загадочное лицо, и все рассмеялись.

Диана смеялась вместе со всеми, но мысли её были далеко. «Вы даже не представляете, девочки, ЧТО происходит в МОЕЙ спальне», — подумала она. Подруги до сих пор не в курсе, что она лесбиянка и у неё есть девушка. Когда-нибудь она им об этом скажет. Когда-нибудь...

Параллельно с этими мыслями она представляла себя на коленях перед Ингой — связанную, беспомощную, полностью ей подчинённую. И эта картина её возбуждала. Это казалась ей странно... привлекательным. Может быть, однажды. Если Инга захочет. Если Инга вообще способна на такое — на власть, на приказы, на грубость. Диана не была уверена. Но она знала одно: ради Инги она готова на всё. Она научится терпеть боль. Принимать унижение. Получать от этого удовольствие. Все что угодно, если это сделает Ингу счастливой. Она будет стоять перед ней на коленях и называть госпожой. Целовать её ноги, выполнять приказы, благодарить за оскорбления. Все что угодно ради улыбки своей госпожи.

Она моргнула и вернулась в реальность. Катя продолжала рассказывать что-то про качели, а Женька спросила:

— Слушай, а тебе не кажется, что это всё как-то... ну, не для посторонних глаз? Типа, это же интимно. А там все смотрят.

— В этом и прикол, — ответила Катя. — Когда все смотрят, это ещё больше заводит. Я как бы не из этих, но... Когда смотрела на ту парочку... Я хотела чтобы это меня вели на поводке. У всех на глазах. Это одновременно шокирует и привлекает.

— Ну не знаю, — с сомнением протянула Женя. — Каждому своё, но по мне так это все же что-то личное. Интимное. Только для двоих.

— Или для троих! — вставила Лиза и захихикала.

— Не для публики короче, — махнула рукой Женя.

— Некоторым желаниям, — Катя задумчиво глотнула кофе. — Слишком тесно внутри себя. И нужно ими с кем-то поделиться, иначе они сожрут тебя изнутри. И по-моему такие клубы для этого и нужны. Чтобы поделиться, чтобы знать, что ты не один такой.

Диана с удивлением посмотрела на подругу. Катя редко говорила что-то настолько... глубокое. Обычно она шутила, смеялась, рассказывала дурацкие истории про Влада и их вечные ссоры. Но сейчас — сейчас она сказала то, что задело Диану за живое. Так глубоко, что она на секунду забыла, где находится.

Диана мысленно повторила эту мысль и почувствовала, как что-то внутри неё отзывается. Она сама прошла через это. Месяцами она носила в себе любовь к Инге — тайную, запретную, пугающую. Она не могла никому рассказать. Ни подругам, ни родителям, ни даже самой себе до конца. И эта любовь росла, распирала изнутри, причиняла боль, пока однажды она не призналась — сначала Алисе, потом Инге, потом родителям. И когда она наконец высказала это вслух — когда поделилась, — стало легче. Желание перестало быть чудовищем, пожирающим её изнутри. Оно стало частью её. Принятой частью.

«Я знаю это чувство, — подумала она. — Когда слова рвутся наружу, как крик. Когда молчание душит. Когда ты боишься, что если не расскажешь — сойдёшь с ума. Я знаю, каково это — носить в себе желание, о котором нельзя говорить».

— Диан, ты чего молчишь? — Катя толкнула её локтем. — Я тебя загрузила своей философией?

— Нет, — Диана покачала головой. — Наоборот. Ты сказала то, о чём я сама часто думаю.

— Серьёзно? — Катя удивлённо подняла бровь. — Ты у нас вроде самая... ну, простая. Спорт, учёба, никаких извращений.

Диана чуть не рассмеялась. Если бы она только знала. Если бы она знала, что «простая» Диана — лесбиянка!

— Ну, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — у каждого есть свои маленькие тайны.

— О-о-о! — Лиза оживилась. — У тебя есть тайны? Рассказывай!

— Не дождётесь, — Диана улыбнулась и отпила кофе.

Девочки показушно разочарованно вздохнули в один голос и рассмеялись. Потом Лиза, которая всегда была самой тихой и застенчивой, вдруг сказала:

— Знаете, девки, смех смехом, но Катя права. У каждого есть свои секреты, которые пожирают тебя изнутри. И это... тяжело. Страшно. Поэтому давайте договоримся: если кому-то из нас нужно будет поделиться секретом — мы выслушаем и не осудим. Без смеха. Без шуток. Просто выслушаем.

Диана кивнула, полностью соглашаясь с Лизой. Она ничего не сказала вслух, но положила руку на стол, символизируя, что она готова заключить этот договор.

— Я тоже, — поддержала Катя, положив свою руку поверх Дианиной. — Я, честно говоря, сама не знаю, как к этому относиться. Но я знаю, что Катька-дура, которая меня осуждает, мне не нужна. А Катька-подруга, которая выслушает, — очень даже. Так что да.

Лиза тоже положила свою руку и все посмотрели на Женю. Та вздохнула, закатила глаза и сказала:

— А что вы на меня так смотрите? Я не считаю это нормальным, но осуждать никого не буду! Не мне учить кого-то, как ему жить! У каждого своя голова на плечах. Но если кому-то нужно выговориться — я здесь. Только без подробностей, ладно? А то я впечатлительная.

Все рассмеялись, и напряжение, которое на секунду повисло в воздухе, растворилось. Но осталось что-то новое — чувство, что они стали чуть ближе друг другу, что их дружба теперь крепче.

Диана посмотрела на подруг и впервые за долгое время подумала, что однажды — возможно, не сегодня и не завтра, — она обязательно расскажет им свои секреты. Возможно не все. Но хотя бы часть. И они выслушают. Не осудят. И, может быть, даже поймут.

— --

15 июля, среда. Кондитерская «Сладкий дом», подсобка

Инга стояла перед мольбертом, и рука с кистью замерла в воздухе. Пятая картина, «Груша с горгонзолой», была почти закончена. Почти — потому что она всё ещё чувствовала: чего-то не хватает. Может быть, тени под сыром. Может быть, блика на срезе груши.

Она отошла на шаг и придирчиво осмотрела работу. Композиция была построена на контрасте: крупным планом — надкушенная груша, которая на первый взгляд казалась настоящей. Кожица, переходящая от золотистого к румяному. Плодоножка с одиноким зелёным листком. Но в месте укуса открывалась тайна: внутри была не фруктовая мякоть, а слоёный торт — бисквит, пропитанный сиропом, нежнейший мусс, тонкие ломтики карамелизированной груши. Это был не просто десерт — это был обман, загадка, приглашение попробовать. А рядом, на краю тарелки, лежал кусочек голубого сыра — с характерными синими прожилками, чуть подтаявший, и он «рассказывал» о том самом неожиданном акценте, который делал это пирожное незабываемым.

Как они с Дианой. Несочетаемые — и прекрасные.

Инга опустила кисть и потянулась. Шея затекла, пальцы сводило. Она работала над этой картиной несколько дней, и теперь, когда финал был так близок, ей нужно было остановиться. Перевести дух. Дать глазам отдохнуть.

Александр, проходивший мимо, заглянул в подсобку.

— Как дела?

— Почти готово. Ещё немного — и всё.

— Тогда иди, прогуляйся. Проветри голову. Завтра поедем в «Фазан». А сегодня — отдых. Ты заслужила.

— --

Улицы города

Инга вышла на улицу. Солнце стояло высоко, лёгкий ветер играл листьями лип, и город пах летом — нагретым асфальтом, пылью и цветами из чьих-то палисадников. Она шла без цели, просто позволяя ногам нести её, и вдруг поймала себя на мысли, что раньше такие прогулки были единственным способом сбежать. Когда дома кричали, когда отец был пьян, когда мать заходилась в истерике — она просто уходила. Шагала по улицам, разглядывала витрины, воображала, что у неё нормальная жизнь. Что она может зайти в магазин и купить что-то. Не украсть, не попросить — купить. Но тогда это были только фантазии. Тогда у неё не было ничего, кроме огрызков карандашей и пустых карманов.

Теперь — было.

Она остановилась у кондитерского магазина. Красиво оформленная витрина привлекала внимание яркими обертками развесных конфет и шоколадными фигурками ручной работы. Раньше она просто смотрела на них, глотая слюнки. Сегодня же она толкнула дверь и вошла. Дрожащим от волнения голосом, она просила взвесить ей ассорти конфет — трюфели, пралине, марципан. Продавщица улыбнулась, упаковала всё в золотистую коробку, перевязала лентой и назвала цену. Инга расплатилась — и вышла на улицу, прижимая к груди эту драгоценную ношу. Она купила себе конфеты. Сама. На свои деньги. Она съест их когда захочет. Или раздаст прохожим. Это было такое странное, новое, опьяняющее чувство. Она не нищенка больше. Не попрошайка. Она может позволить себе вкусное. И не только себе.

Инга вдруг остановилась посреди улицы, потому что в голову пришла мысль, от которой захватило дух. Подарки. Она может купить подарки. Настоящие. Не копеечную хрень, не что-то нарисованное огрызком карандаша на тетрадном листе — она дарила такие Алисе годами, и та всегда принимала их с благодарностью, но теперь... Теперь она могла подарить что-то настоящее. Дорогое. То, что Алиса и Диана заслуживают.

Она развернулась и почти бегом направилась в торговый центр.

Выбор подарка для Алисы занял не так много времени. Выбор пал на магазин электроники. Она долго ходила вдоль витрин, пока не наткнулась на них — наушники с ободком в виде кошачьих ушек. Розовые, с мягкой меховой отделкой, с подсветкой, которая загоралась в такт музыке. Они были такими дерзкими, девчачьими, немного дурацкими и очень стильными одновременно. Как и сама Алиса. Инга представила, как она наденет их и будет ходить по дому, напевая что-нибудь себе под нос, и улыбнулась. Не раздумывая, она взяла их с полки и пошла на кассу.

С подарком для Дианы было сложнее. Сначала она купила коробку дорогих конфет, в красивой железной коробке с ручной росписью. Но потом подумала, что этого мало. Хотелось чего-то особенного. Чего-то, что останется надолго. Чего-то, что Диана сможет носить и помнить — это от неё. И тогда она решилась.

Ювелирный магазин сиял огнями и хрусталём. Инга остановилась у дверей, и сердце сжалось от страха. Здесь всё было слишком дорого, слишком красиво, слишком... не для неё. Ей казалось, что сейчас она войдёт, и продавщицы посмотрят на неё с презрением, как на попрошайку, которая забрела не туда. Или, хуже, как на воровку, которая пришла что-то украсть. Она постояла так минуту, собираясь с духом, а потом наступила на горло своему страху и вошла. Это для Дианы!

Внутри было тихо и торжественно, как в музее. Продавщица — молодая женщина с тёплой улыбкой — подошла к ней и спросила, что она ищет. Инга, заикаясь, объяснила: серьги. Для девушки. С зелёными камнями. Под цвет глаз. Она ожидала, что её сейчас выгонят — что эта вежливая женщина фыркнет и скажет: «Девочка, ты не можешь себе этого позволить». Но продавщица только кивнула и провела её к витрине, где на бархатных подушечках лежали серьги с изумрудами. Инга замерла. Камни горели в свете ламп, как глаза Дианы — зелёные, прекрасные, идеальные! Она выбрала не самые дорогие, но самые, на её взгляд, красивые — золотые листья с зелёными каплями изумрудов. Цена кусалась, но это был подарок Диане!

— Хотите примерить? — спросила продавщица.

— Я... это не мне. У меня даже уши не проколоты... Это подарок, — прошептала Инга. — Они... они подойдут?

— Конечно. У вас отличный вкус. Давайте я упакую. В подарок к покупке идет шкатулка.

Она достала из-под прилавка маленькую бархатную коробочку в виде рыжего лисенка. Инга уставилась на неё, не веря своим глазам. Лисёнок. Как талисман. Как знак.

— Это... это подарок? — спросила она, всё ещё не веря.

— Да, — улыбнулась продавщица. — Мы дарим такие шкатулки для особых покупок. Их можно использовать как подарочную коробочку и как шкатулку для хранения. Вам нравится?

— Очень, — выдохнула Инга и чуть не расплакалась.

Она вышла из ювелирного с дрожащими руками. Деньги, которые она заработала, почти закончились — но ей было всё равно. Она прижимала к груди пакет с подарками и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она сделала это. Она купила любимым настоящие подарки. На свои деньги. И на выходных, когда она придёт к ним в гости, она вручит Алисе эти дурацкие, прекрасные наушники, а Диане — серьги с изумрудами под цвет её глаз.

А ещё она решила, что со следующей «зарплаты» — с тех денег, что она получит за картины для «Фазана», — она купит что-то для Александра. Ведь это с его помощью она получила этот заказ. Это он поверил в неё, дал ей работу, отправил к Елене Викторовне. Она ещё не знала, что именно купит — может быть, хороший коньяк, может быть, поварской нож, или редкую кулинарную книгу — но решила, что подарок должен быть особенным.

Она шла по улице, прижимая к груди пакет с сокровищами, и улыбалась. Солнце играло в листьях, ветер трепал короткие волосы. Она была счастлива.