Лёша Морозов никогда не считал себя человеком, которому везёт в любви. В двадцать семь лет он уже успел понять: настоящая близость — это не про секс и не про общие увлечения. Это про что-то гораздо более глубокое и страшное — про ощущение, что тебя наконец-то увидели до самого дна и не отвернулись. Он жил в Санкт-Петербурге, работал senior-разработчиком в небольшой IT-компании, снимал однокомнатную квартиру в спальном районе и почти не пил. Девушки появлялись, иногда оставались на несколько месяцев, но всегда уходили. «Ты слишком закрытый», — говорили они на прощание. Лёша не спорил. Он и сам не понимал, чего именно не хватает. Будто внутри него зияла тихая, но постоянная пустота, которую невозможно было заполнить ни работой, ни случайными телами, ни даже редкими разговорами по душам.

Отец, Виктор Морозов, никогда не рассказывал о матери. Только однажды, когда Лёше было четырнадцать, он, уже изрядно пьяный после очередной ссоры с очередной женщиной, бросил сквозь зубы: «Твоя мать — сука. Ушла к другому, когда ты был маленький. И не вздумай её искать, понял? Она нас бросила». О сестре отец никогда не упоминал. Лёша смутно помнил, что в доме когда-то был младенец, который постоянно плакал по ночам. Он помнил розовое одеяльце, запах детской присыпки и чьи-то тонкие, жалобные крики, от которых у него внутри всё сжималось. Но отец говорил, что «это была ошибка, и она не выжила». Лёша привык не задавать вопросов. В семье Морозовых молчание было единственным способом сохранять хоть какое-то подобие мира.

Виктор Морозов был человеком тяжёлым и замкнутым. Высокий, широкоплечий, с крупными, грубоватыми чертами лица, которые с годами стали ещё жёстче. Он работал мастером на заводе, а после смены часто пил — не в компании, а дома, один, молча. Пил не для веселья, а чтобы заглушить что-то внутри себя, что не давало покоя. Когда он пил, лицо его становилось красным и отёкшим, а взгляд — мутным и одновременно очень тяжёлым. Лёша с детства научился узнавать этот взгляд. Он означал, что сегодня лучше не подходить, не задавать вопросов и стараться быть как можно тише. Иногда отец смотрел на сына так, будто хотел что-то сказать — что-то важное, что давно лежало у него на языке, — но вместо этого просто отворачивался, наливал себе ещё и бормотал под нос что-то невнятное.

Лёша вырос в этом молчании. Оно было густым, как стоячая вода. В их двухкомнатной квартире на окраине города почти никогда не звучал смех. Только телевизор, работающий фоном, да редкие, короткие фразы за ужином. Отец не бил его и не кричал. Он просто... отсутствовал. Даже когда был рядом. Лёша помнил, как в двенадцать лет начал читать всё подряд — фантастику, детективы, старые журналы, которые находил на балконе. Книги стали его способом не сходить с ума от тишины. Иногда он забирался с книгой в шкаф в своей комнате и сидел там часами, прижавшись спиной к стенке, будто в этом узком пространстве было безопаснее, чем в большой пустой квартире.

О сестре он почти не думал. Точнее, старался не думать. Но иногда, особенно в подростковом возрасте, когда отец напивался особенно сильно, к Лёше возвращались обрывки воспоминаний. Розовое одеяльце. Тонкий, жалобный плач по ночам. Запах детской присыпки, который почему-то до сих пор вызывал у него странное, щемящее чувство. Он помнил, как однажды, уже будучи подростком, спросил отца напрямую: «А у меня была сестра?» Виктор долго молчал, глядя в пол, потом тихо, почти зло сказал: «Была. Ошибка. Не выжила. И хватит об этом». После этого Лёша больше никогда не спрашивал.

Он вырос человеком, который умел читать других, но не умел читать себя. По тому, как человек отводит глаза, как напрягаются его плечи, как меняется голос на середине фразы — Лёша мог понять очень многое. Но когда дело касалось его собственных чувств, внутри была только пустота и смутное, постоянное ощущение, что где-то далеко от него есть что-то или кто-то, кого он потерял, не успев понять, что это было.

Настя Смирнова приехала в Петербург из Краснодара два года назад. Ей было двадцать четыре. Она работала младшим дизайнером в небольшой студии на Васильевском острове, снимала комнату в старой коммуналке на Лиговском проспекте и жила довольно замкнуто. Мать, Елена, воспитывала её одна. С раннего детства она повторяла одну и ту же фразу, как молитву: «Мы с тобой против всего мира, Настенька. Никому нельзя доверять, особенно мужчинам». Говорила это спокойно, но с такой внутренней напряжённостью, что у Насти ещё в детстве возникло ощущение, будто за этими словами скрывается что-то очень тяжёлое и страшное.

Отец, по словам матери, был «животным». Бил её, пил, не хотел ребёнка. Когда Настя в четырнадцать лет осторожно спросила, был ли у неё брат или сестра, Елена резко, почти зло отмахнулась: «Ты у меня одна. И слава богу, что так вышло». Настя почувствовала тогда, что мать врёт. Не всю правду, но врёт. Слишком нервно она реагировала на любые вопросы о прошлом. Слишком быстро закрывала тему. Но Настя не настаивала. В их семье тоже умели молчать — только молчание это было другим. Не пустым, как у Лёши, а тяжёлым, пропитанным горечью и постоянным страхом, что «всё может рухнуть в любой момент».

Елена работала бухгалтером в небольшом магазине, приходила домой уставшая и раздражённая. По вечерам пила чай с валерьянкой и смотрела сериалы. Иногда, когда выпивала лишнего, начинала говорить о том, как «все мужики — сволочи» и как «лучше уж одной, чем с кем попало». Настя слушала, кивала и молча уходила к себе в комнату. Ей было страшно не столько за себя, сколько за мать. За ту боль, которая сидела в ней так глубоко, что уже не отпускала.

В восемнадцать Настя поступила в Краснодарский колледж на дизайнера. Училась хорошо, но без особого энтузиазма. Ей нравилось рисовать, нравилось, когда что-то получалось красиво и аккуратно. Но внутри всё время было ощущение, что она живёт не своей жизнью. Будто где-то есть другой вариант её существования, и она его упускает. В двадцать два, после окончания колледжа, она собрала вещи, купила билет на поезд и уехала в Петербург. Мать плакала, кричала, умоляла не ехать. Говорила, что там «все чужие», что «мужчины там ещё хуже», что «она пропадёт». Настя слушала, обнимала её и всё равно уехала. Ей было нужно хотя бы попробовать дышать без этого постоянного страха, который мать носила в себе и пыталась передать ей.

Первые полгода в Петербурге были тяжёлыми. Комната в старой коммуналке на Лиговском — высокие потолки, потрескавшийся паркет, сквозняки из окон — казалась Насте чужой и слишком большой для одной. Соседка-пенсионерка постоянно стучала в стену, если Настя включала музыку после десяти, а парень из соседней комнаты по ночам тихо перебирал струны гитары, словно боялся, что кто-то услышит. Настя работала младшим дизайнером в небольшой студии на Васильевском, делала баннеры, оформляла соцсети, иногда брала логотипы. Денег едва хватало, но она не жаловалась. Просто жила. Ходила на работу, возвращалась домой, иногда гуляла одна по набережным, когда становилось особенно тяжело дышать в четырёх стенах.

По вечерам она часто сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела на огни города. Пустота внутри не исчезла. Она просто стала привычной, как старый шрам. Иногда, особенно по ночам, Настя ловила себя на мысли, что не знает, кто она на самом деле. Мать всегда говорила ей, какая она должна быть: осторожная, недоверчивая, «против всего мира». Но Настя уже не была уверена, что это правда про неё. Внутри жило какое-то тихое, упрямое ощущение, будто она — не только «дочь Елены». Будто где-то далеко от неё осталась другая часть, и если она когда-нибудь найдёт её, то, возможно, наконец-то перестанет чувствовать себя наполовину пустой.

Они познакомились в конце мая на дне рождения общего знакомого.

Саша — высокий, шумный, всегда немного растрёпанный парень лет тридцати — работал в той же компании, что и Лёша, только в отделе продаж. Они не были близкими друзьями, скорее «приятель по пятницам»: иногда вместе выпивали после работы, обсуждали сериалы и жаловались на начальство. Когда Саша отметил тридцатилетие, он разослал приглашения почти всем, кого хотя бы раз видел в офисе или в общих чатах. Квартира на Петроградской была большая, старая, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на Неву. К десяти вечера там уже было тесно, шумно и жарко. Кто-то включил инди-рок, кто-то громко смеялся у самодельного бара из старого кухонного стола, пара танцевала в углу, несмотря на то, что места едва хватало. Воздух был густым — от духов, сигаретного дыма, который просачивался с балкона, и алкоголя.

Лёша уже собирался уходить. Он стоял у большого окна в гостиной, держал в руке бокал красного вина и смотрел на огни Невы, чувствуя привычную, тупую пустоту в груди. Эта пустота была с ним давно — с тех пор, как он научился не задавать отцу лишних вопросов. Он уже мысленно прикидывал, как незаметно исчезнуть, когда дверь в комнату открылась и в гостиную вошла она.

Настя остановилась у порога, слегка растерянно оглядывая комнату. На ней было простое чёрное платье чуть выше колен и кожаная куртка, которую она уже сняла и держала на руке. Волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Она явно не привыкла к таким вечеринкам — это было видно по тому, как она сжимала ремешок сумки.

Их взгляды встретились через несколько секунд.

Лёша почувствовал, как внутри что-то резко сжалось — не просто от её красоты, а от странного, почти физического ощущения узнавания. Будто эти серо-голубые глаза он уже где-то видел. Она быстро отвела взгляд, но он успел заметить, как её пальцы нервно сжались на ремешке сумки.

Настя пересекла гостиную и подошла к столу с закусками. Лёша продолжал смотреть в окно, но краем глаза видел, как она наливает себе вина и стоит в нерешительности, не зная, куда приткнуться. В этот момент из другой комнаты её громко позвал кто-то из знакомых. Она ответила коротко и осталась стоять у окна, в метре от него.

Лёша заметил, что в её руках была тонкая книга в мягкой обложке. Он узнал обложку — редкое издание эссе о одиночестве. Сам когда-то искал эту книгу и не нашёл.

— Вы тоже его любите? — тихо спросила она, заметив его взгляд на книге.

Голос был мягкий, чуть хрипловатый от волнения.

Лёша повернул голову. Обычно он отвечал коротко, особенно на таких вечеринках. Но на этот раз почему-то не захотел.

— Люблю, — ответил он спокойно. — Хотя «люблю» — слишком громкое слово. Скорее... узнаю себя в нём. Иногда до дрожи.

Настя чуть улыбнулась уголком губ. Не весело, а скорее с пониманием.

— Да. У меня такое же ощущение. Будто автор подсмотрел, как я иногда просыпаюсь среди ночи и понимаю, что внутри меня есть место, которое никто никогда не сможет заполнить. И это не про романтику. Это про что-то более... базовое.

Она сделала маленький глоток вина и добавила уже тише:

— Иногда мне кажется, что я ищу кого-то, кого даже не помню. Звучит глупо?

Лёша посмотрел на неё чуть внимательнее. В её глазах было то же самое, что и в нём — тихая, застарелая боль, которую они оба научились прятать за обычными фразами.

— Не звучит, — сказал он. — Я сам иногда думаю, что где-то есть человек, который меня уже знает. По-настоящему. И мне просто нужно его найти.

Настя повернула голову и посмотрела на него. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вокруг шумела вечеринка, но между ними уже возникло какое-то странное, почти осязаемое пространство тишины.

— Вы из Питера? — спросила она наконец.

— Да. А вы приехали недавно?

— Два года назад. Из Краснодара. — Она чуть поморщилась. — Мама до сих пор считает, что я сошла с ума.

Лёша улыбнулся уголком губ.

— А вы сами считаете?

Настя подумала секунду, потом честно ответила:

— Иногда да. А иногда думаю, что если бы не уехала, то сошла бы с ума по-настоящему.

Лёша кивнул, будто понял без лишних слов. Он сделал глоток вина и тихо сказал:

— У меня похожая история. Только я никуда не уезжал. Просто... научился жить внутри своей головы. Там тише.

Настя посмотрела на него с любопытством, которое уже не было просто вежливым.

— И как там? В голове.

— Тесно, — честно ответил он. — И иногда очень одиноко.

Она тихо рассмеялась — коротко, почти про себя.

— Звучит знакомо.

Разговор продолжался. Они говорили не о погоде и не о работе. Говорили о вещах, о которых обычно не говорят даже с близкими людьми. Настя рассказала, что мать воспитывала её одна и с детства повторяла: «Мы с тобой против всего мира, Настенька. Никому нельзя доверять, особенно мужчинам». Сказала это спокойно, без жалости к себе. Просто как факт.

Лёша в ответ рассказал о том, как отец после развода почти не разговаривал с ним, только пил и смотрел тяжёлым взглядом. О том, как в доме когда-то был младенец, который постоянно плакал по ночам, и как отец потом сказал, что «это была ошибка, и она не выжила».

Когда он закончил, Настя долго молчала, глядя на огни за окном. Потом тихо произнесла:

— Знаете... иногда мне кажется, что мы с вами говорим на одном языке. Языке людей, у которых что-то важное отобрали очень давно. И они до сих пор не понимают, что именно.

Лёша посмотрел на неё. Внутри было тепло и тревожно одновременно.

— Может быть, — тихо сказал он. — Или мы просто оба очень устали притворяться, что всё нормально.

Настя повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде уже не было только грусти. Там появилось что-то ещё — лёгкое, осторожное любопытство. И что-то похожее на интерес.

— Вы не похожи на тех, кто любит притворяться, — сказала она тихо.

Лёша чуть улыбнулся. Улыбка получилась чуть кривоватой, но искренней.

— А вы не похожи на тех, кто верит, когда им говорят, что «всё будет хорошо».

Настя тоже улыбнулась — уже теплее, с едва заметной искоркой.

— Кажется, мы с вами только что сделали комплименты друг другу в самой депрессивной форме из возможных.

— Зато честно, — ответил Лёша.

Они оба тихо рассмеялись. И в этот момент вокруг них уже почти не было вечеринки. Был только они двое у окна, бокалы в руках и ощущение, что разговор ещё только начинается.

Когда Саша подошёл к ним с бутылкой вина, они даже не сразу заметили его. Он был уже заметно навеселе, но всё ещё в хорошем настроении.

— Ого, вы тут о чём-то серьёзном, я смотрю, — сказал он, широко улыбаясь. — Лёша, ты же обычно после часа на таких тусовках уже в режиме «я просто постою у окна и уйду». А тут... — он многозначительно посмотрел то на Лёшу, то на Настю. — Может, всё-таки присоединитесь к остальным? У нас тут спор про то, кто хуже всех в офисе врёт про дедлайны.

Лёша ответил вежливо, но коротко:

— Мы уже почти закончили. Спасибо.

Настя улыбнулась Сашину, но в улыбке было что-то вежливо-отстранённое.

— Мы уже собираемся расходиться. Спасибо за приглашение. Было... неожиданно приятно.

Саша посмотрел на них ещё секунду, потом понимающе кивнул, будто что-то понял без слов.

— Ладно. Не буду мешать. Берегите себя.

Он отошёл, бросив на Лёшу быстрый, почти заговорщицкий взгляд.

Они вышли из квартиры вместе. На лестничной площадке было прохладно и тихо после гулкой квартиры. Настя надела куртку, пытаясь попасть рукой в рукав. Лёша, не думая, помог ей поправить воротник. Жест вышел немного неловким — пальцы на секунду задержались на ткани. Настя не отстранилась. Наоборот, чуть наклонила голову, будто принимая этот жест.

Они стояли несколько секунд, не зная, как прощаться. Воздух между ними был густым, каким-то тяжёлым и одновременно хрупким.

— Я... пожалуй, пойду, — тихо сказала Настя. Голос чуть дрогнул. — Спасибо за разговор. Он был... настоящий. Я давно не говорила так с кем-то.

Лёша кивнул. Хотел что-то сказать — что-то важное, — но слова застряли в горле. Вместо этого он достал телефон. Руки были чуть холодными.

— Может, оставим номера? — сказал он, глядя не на неё, а на экран. — На случай, если... ну, если захочется ещё поговорить. Без давления. Просто... если вдруг.

Настя посмотрела на него несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то тёплое и одновременно настороженное. Потом она тихо, чуть грустно улыбнулась.

— Хорошо.

Она продиктовала номер. Лёша сохранил. Она сохранила его.

— Спокойной ночи, Лёша.

— Спокойной ночи, Настя.

Они разошлись в разные стороны. Лёша шёл пешком почти час, хотя до дома было далеко. Холодный ветер с Невы бил в лицо, но он почти не чувствовал его. В голове всё ещё звучал её голос и те слова про «разделённые части». Он не понимал, что с ним происходит. Просто чувствовал, что внутри что-то сдвинулось — не сильно, но необратимо. Будто кто-то тихонько толкнул его с места, на котором он стоял много лет.

Три дня он не писал.

Первый день он убеждал себя, что так будет правильно. Что она, скорее всего, просто вежливо дала номер, чтобы не было неловко. Второй день он ловил себя на том, что постоянно проверяет телефон. Третий день пустота внутри стала особенно громкой. Он сидел у себя в квартире, смотрел на экран телефона и наконец написал. Сообщение было коротким, но он перечитывал его несколько раз, прежде чем отправить:

«Иногда пустое место внутри становится особенно громким. Вы тоже это чувствуете?»

Она ответила через семь минут. Сообщение пришло, когда он уже почти решил, что не стоит было писать.

«Да. Особенно по ночам. Когда все спят, а ты лежишь и понимаешь, что не знаешь, к кому можно повернуться.»

Лёша смотрел на эти слова долго. Потом написал:

«Я думал, что это только у меня так. Что все остальные как-то... справляются.»

Настя ответила почти сразу:

«Я тоже так думала. Мама всегда говорила, что это нормально — быть одной. Что лучше уж одной, чем с кем попало. А я иногда думаю... а что, если это не нормально? Что, если я просто привыкла к этому чувству?»

Они переписывались почти до трёх ночи.

Сначала осторожно, почти формально. Потом — всё чаще и глубже. Лёша рассказал о том, как отец после развода почти не разговаривал с ним, только пил и смотрел тяжёлым взглядом. Как иногда казалось, что отец хочет что-то сказать, но вместо этого просто отворачивается и наливает себе ещё. Настя написала о матери, которая воспитывала её в постоянном страхе, что «мужчины всегда уходят или ломают». О том, как иногда ловила на себе мамин взгляд — полный любви и одновременно тревоги — и понимала, что мать видит в ней не только дочь, но и напоминание о своей боли.

Они не флиртовали. Не было ни «как ты выглядишь», ни намёков. Они просто были честны. И с каждым днём Лёша ловил себя на том, что ждёт её сообщений с таким нетерпением, которого давно не испытывал. Когда она не отвечала полчаса, внутри начинало тревожно сжиматься. А когда приходило сообщение, он ловил себя на лёгкой, почти детской радости.

Однажды ночью она написала:

«Знаете, я никогда не рассказывала никому про то, как иногда смотрю на старые балконы и думаю: а вдруг там кто-то стоит и смотрит на меня? И мы оба не знаем, что в этот момент смотрим друг на друга.»

Лёша долго смотрел на это сообщение. Потом ответил:

«Я иногда думаю о том же. Только у меня это про книги. Сижу в библиотеке и думаю: а вдруг кто-то когда-то держал в руках эту же книгу и думал точно о том же, о чём думаю я сейчас.»

Она ответила через минуту:

«Кажется, мы с вами оба немного странные.»

Лёша улыбнулся в темноте своей квартиры.

«Кажется, да. Но мне почему-то не хочется это исправлять.»

Она не ответила сразу. Потом пришло короткое сообщение:

«Мне тоже.»

И Лёша понял, что уже не сможет просто так перестать с ней переписываться.

Через две недели они наконец договорились встретиться. Решили просто погулять. Без кафе, без ресторанов — просто по набережной.

Вечер был тёплый. Они шли рядом, иногда задевая друг друга плечами. Сначала говорили мало. Потом Настя вдруг тихо рассмеялась над какой-то его колкой фразой про отцов и детей в литературе. Смех у неё был тихий, чуть сдавленный, будто она давно не смеялась вслух. Лёша поймал себя на том, что хочет услышать этот смех ещё раз.

Они сели на скамейку напротив Петропавловской крепости. Город отражался в воде тёплыми огнями. Настя долго молчала, глядя на реку, потом тихо сказала:

— С тобой легко молчать. Это странно. Обычно мне нужно постоянно что-то говорить, чтобы не чувствовать неловкость.

Лёша посмотрел на неё. В свете фонарей её профиль казался особенно мягким.

— Мне тоже, — ответил он. — Обычно я быстро устаю от людей. А с тобой... не хочется уходить.

Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — лёгкая, осторожная теплота. Они сидели близко. Лёша почувствовал лёгкий запах её духов — что-то свежее, с ноткой ванили. Он вдруг поймал себя на мысли, как было бы, если бы сейчас наклонился и поцеловал её. Но не сделал этого. Не хотел торопить. Не хотел испортить то редкое, что между ними уже начало появляться.

Настя вдруг, будто решившись, положила голову ему на плечо. Лёша замер на секунду, потом медленно обнял её за плечи. Она не отстранилась. Наоборот, чуть плотнее прижалась, и он почувствовал тепло её тела даже сквозь одежду. В груди у него разлилось что-то тёплое и одновременно тревожное.

— Мне спокойно с тобой, — тихо сказала она. Голос дрожал чуть заметно. — Это пугает. Я не привыкла чувствовать себя в безопасности рядом с мужчиной. Обычно я всё время жду подвоха.

Лёша не ответил сразу. Просто крепче прижал её к себе, положив подбородок ей на макушку. Он чувствовал, как её сердце бьётся — быстро, неровно. В этот момент он понял: это уже не просто симпатия. С каждым часом, проведённым с ней, пустота внутри становилась тише. А когда она была рядом, он впервые за много лет не чувствовал себя одиноким.

Они сидели так почти час. Иногда обменивались короткими фразами. Иногда просто молчали, глядя на отражение огней в воде. Когда Настя наконец подняла голову, их лица оказались очень близко. Она посмотрела ему в глаза, и Лёша увидел в них то же самое, что чувствовал сам — растущую, ещё не до конца осознанную тягу. Но никто из них не сделал первого шага. Они просто посмотрели друг на друга и тихо улыбнулись.

— Я хочу увидеть тебя снова, — тихо сказала она.

— Я тоже, — ответил он, не отводя взгляда. — Очень хочу.

На следующий день Лёша долго думал, как написать. Не хотелось сразу предлагать «погулять» — это звучало слишком обычно. В итоге он отправил сообщение ближе к вечеру:

«Помнишь, ты говорила, что любишь старые улочки, где нет туристов? У меня есть несколько таких мест. Если захочешь, могу показать. Без спешки, просто пройтись.»

Она ответила не сразу. Через полтора часа:

«Хочу. Когда?»

Они договорились на субботу. Лёша предложил встретиться у станции метро «Горьковская», чтобы начать оттуда и постепенно уйти в более тихие районы.

День выдался тёплым, но не жарким. Лёша пришёл на десять минут раньше. Стоял у выхода из метро и нервно крутил в руках телефон. Когда она появилась, он почувствовал, как внутри что-то мягко дрогнуло. Настя была в светлых джинсах, белой рубашке и той же кожаной куртке. Волосы распущены. Она улыбнулась, увидев его, и подошла ближе, чем в прошлый раз.

— Привет, — сказала она чуть тише, чем обычно.

— Привет. Рад, что пришла.

Они не обнялись. Просто постояли секунду, глядя друг на друга, и начали идти.

Сначала шли вдоль набережной, потом свернули в сторону Кронверкского проспекта и углубились в старые дворы и узкие улочки Петроградской стороны. Лёша вёл её через места, где почти не было людей: мимо старых доходных домов с потрескавшейся лепниной, через арки, где пахло сыростью и старым деревом, мимо маленьких двориков с детскими площадками и скамейками, на которых сидели только пожилые люди.

Разговаривали не сразу. Сначала просто шли рядом. Иногда Лёша что-то коротко комментировал — про архитектуру, про то, как в этих дворах когда-то снимали фильмы. Настя слушала, иногда задавала вопросы. Постепенно разговор стал глубже.

— Ты часто здесь ходишь один? — спросила она, когда они свернули в особенно тихий переулок.

— Иногда. Когда нужно подумать. Или когда не хочется быть дома.

Она кивнула, как будто понимала.

— А я... когда мне плохо, я обычно просто сижу у себя в комнате. Или иду на набережную. Но не в центр. Там слишком много людей.

Они остановились у старого здания с красивой, но полуразрушенной балюстрадой. Лёша прислонился к стене, Настя встала напротив.

— Расскажи про Краснодар, — попросил он. — Не про то, почему уехала. А про то, что там было хорошего.

Она удивилась вопросу. Потом тихо рассмеялась.

— Там было солнце. И очень много фруктов. Я каждое лето ела черешню прямо с дерева у бабушки. И ещё там был большой старый парк с каруселями, которые уже не работали. Мы с подругами туда лазили и сидели на ржавых сиденьях, болтая ногами.

Она говорила спокойно, но в голосе было что-то тёплое. Лёша слушал и ловил себя на том, что хочет услышать ещё. Хочет знать, как она выглядела в детстве, что любила есть, какие у неё были мечты.

В ответ он рассказал о своём детстве — не про отца, а про то, как в двенадцать лет начал читать всё подряд, потому что дома было слишком тихо. Как прятался в библиотеке и иногда засыпал там на диване между стеллажами. Настя смотрела на него внимательно, и в какой-то момент тихо сказала:

— Ты тоже был одиноким ребёнком, да?

Он не ответил сразу. Просто кивнул.

— Да. Но я думал, что это нормально. Что так у всех.

Они шли дальше. Иногда останавливались у интересных домов или у воды. В одном из дворов Настя вдруг остановилась и посмотрела вверх, на старый балкон с ржавыми перилами.

— Знаешь, что странно? — тихо сказала она. — Я иногда смотрю на такие балконы и думаю: а вдруг там кто-то стоит и смотрит на меня? И мы оба не знаем, что в этот момент смотрим друг на друга.

Лёша посмотрел на неё. В этот момент он понял, что она думает примерно о тех же вещах, что и он. О одиночестве, о невидимых связях, о том, как люди проходят мимо друг друга всю жизнь.

Они зашли в маленькое кафе на Каменноостровском — старое, с деревянной мебелью и почти без посетителей. Сели у окна. Заказали кофе. Настя попросила без сахара. Лёша запомнил это сразу.

Они просидели там почти час. Разговаривали уже легче. Она рассказала, как трудно было привыкнуть к Петербургу — к сырости, к людям, которые не улыбаются на улице, к тому, что здесь все куда-то спешат. Он рассказал, как иногда ненавидит свою работу, потому что она слишком «правильная» и ничего не меняет в нём самом.

Когда они вышли из кафе, уже был поздний вечер. Они продолжили гулять. Теперь уже без определённого маршрута — просто шли туда, куда вели ноги. Иногда Настя шла совсем близко, и их руки случайно соприкасались. Никто не убирал руку. Просто продолжали идти.

На одной из набережных она вдруг остановилась и посмотрела на воду.

— С тобой... легко. Не нужно притворяться. Я даже не знаю, как это объяснить. Обычно я всегда думаю, что сказать, чтобы не было неловко. А с тобой можно просто молчать.

Лёша посмотрел на неё. В свете фонарей её лицо казалось очень мягким.

— Мне тоже, — тихо ответил он. — Обычно я устаю от людей уже через час. А с тобой... не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — не просто теплота, а уже что-то более глубокое. Они стояли близко. Лёша почувствовал, как сильно хочет обнять её. Но не сделал этого. Просто улыбнулся и сказал:

— Ещё кофе хочешь? Или уже пора домой?

Настя покачала головой.

— Ещё немного. Можно?

Они гуляли ещё почти два часа. Уже совсем стемнело. Она начала зябнуть, и он, не думая, снял с себя толстовку и накинул ей на плечи. Она не отказалась. Просто посмотрела на него и тихо сказала «спасибо».

Когда они наконец дошли до её дома, было уже поздно. Они стояли у подъезда. Настя всё ещё была в его толстовке.

— Спасибо за сегодня, — сказала она. — Я... я давно не гуляла так. Просто так.

Лёша кивнул. Хотел сказать что-то важное, но вместо этого просто тихо произнёс:

— Я тоже. И я хочу ещё. Когда захочешь.

Она улыбнулась — уже не грустно, а по-настоящему тепло — и на секунду коснулась его руки.

— Я захочу.

С каждым днём между ними возникала всё более плотная, почти осязаемая близость. Они начали прикасаться друг к другу чаще — не специально, но и не случайно. Она поправляла ему воротник. Он убирал прядь волос с её лица. Когда они прощались, объятия становились всё длиннее. Иногда она оставалась у него до поздней ночи, и они просто лежали на диване, обнявшись, разговаривая шёпотом. Однажды она заснула у него на груди, и Лёша просидел так почти два часа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Он смотрел на её лицо и думал, что никогда раньше не хотел, чтобы кто-то остался с ним на всю ночь.

Но ближе к концу второго месяца что-то начало меняться.

Они уже не притворялись, что это просто дружба. Каждый из них это чувствовал, и каждый боялся назвать это вслух. Лёша всё чаще ловил себя на том, что хочет её по-настоящему — не просто обнять и поцеловать в макушку, а прижать к стене, провести руками по её телу, услышать, как она застонет у него в губы. Но каждый раз, когда желание становилось слишком острым, он останавливал себя. Боялся, что если поторопит, то разрушит то редкое и хрупкое, что между ними возникло.

Настя тоже менялась. Иногда она смотрела на него так, что у него перехватывало дыхание — долго, тяжело, с едва заметной дрожью в ресницах. Но стоило ему наклониться ближе, как она мягко отстранялась, прижимаясь лбом к его груди и шепча:

— Подожди... пожалуйста. Мне нужно ещё немного времени. Я боюсь, что если мы перейдём эту черту, то уже не сможем вернуться назад. А я не хочу потерять то, что у нас есть.

Лёша молча целовал её в макушку и кивал. Он понимал. И сам боялся того же.

Первый поцелуй случился на восьмой неделе после знакомства.

В тот вечер они гуляли дольше обычного. Возвращались к её дому уже поздно, и весь путь молчали. Воздух между ними был густым, натянутым, как струна. У подъезда Настя достала ключи, но не стала открывать дверь. Просто стояла, глядя на них, будто забыла, зачем они нужны. Лёша смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё горит.

Он сделал шаг ближе. Она не отступила.

— Настя... — тихо сказал он.

Она подняла на него глаза. В них было всё сразу: страх, желание, усталость от постоянного сдерживания и тихая, почти отчаянная надежда.

Лёша медленно поднял руку и провёл пальцами по её щеке, от виска к подбородку. Она чуть наклонила голову, прижимаясь к его ладони. Он наклонился. Очень медленно — давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась.

Когда их губы наконец встретились, всё внутри у Лёши взорвалось. Поцелуй получился не нежным — глубоким, голодным и чуть неловким от переполнявшего чувства. Он прижал её к себе одной рукой за талию, другой — за затылок. Настя ответила сразу, сильно, почти отчаянно. Она встала на цыпочки, вцепилась пальцами в его куртку и целовала так, будто боялась, что это единственный поцелуй в их жизни. Их губы раскрылись, языки встретились, и оба одновременно тихо застонали — не от удовольствия, а от того, как сильно и давно они этого хотели.

Когда они оторвались, дыхание у обоих сбилось. Настя прижалась лбом к его груди, тяжело дыша. Лёша чувствовал, как дрожит её тело. Он гладил её по спине, стараясь успокоить и себя, и её.

— Я боюсь, — прошептала она дрожащим голосом. — Потому что это слишком... правильно. Я не верю, что такое может быть на самом деле.

Лёша закрыл глаза и поцеловал её в висок, потом ещё раз.

— Я тоже боюсь, — тихо ответил он. — Но я хочу тебя. И я готов ждать столько, сколько тебе нужно.

После этого поцелуя всё изменилось. Они продолжали встречаться почти каждый день. Она часто оставалась у него ночевать. Ложились в одной постели, целовались долго и глубоко, пока не начинали задыхаться. Его руки скользили под одежду, она прижималась к нему всем телом, тёрлась, тихо стонала ему в губы. Но каждый раз, когда дело доходило до большего, Настя останавливалась. Отстранялась, тяжело дыша, и шептала, прижимаясь лбом к его плечу:

— Я хочу... боже, как сильно я хочу тебя. Но мне страшно. Если мы это сделаем, то уже не будет пути назад. И я не знаю, готова ли я к тому, что будет после.

Лёша гладил её по спине, по волосам, целовал в макушку и терпел. Хотел её так сильно, что иногда после таких ночей не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок, чувствуя тепло её тела рядом и зная, что стоит только протянуть руку — и она не откажет. Но не делал этого. Потому что понимал: для неё это не просто секс. Это шаг, после которого их уже нельзя будет назвать просто «мы».

Третий месяц прошёл в постоянном, почти болезненном напряжении. Они уже не представляли своей жизни друг без друга. Она шептала ему «мой» и «дорогой», когда лежала у него на груди и гладила его кожу. Он гладил её волосы и думал, что, возможно, впервые в жизни по-настоящему влюбился — с желанием не только обладать, но и защищать. И одновременно с тихим ужасом, что всё это может рухнуть в один момент.

В конце третьего месяца Настя пришла к нему вечером. На ней было простое, но очень женственное платье тёмно-синего цвета — приталенное, с глубоким вырезом, который мягко открывал линию ключиц и верхнюю часть полной груди. Платье заканчивалось чуть выше колен. На ногах — чёрные лодочки. Волосы распущены. В глазах был тот самый решительный, чуть испуганный блеск.

Они пили вино, но уже не притворялись, что смотрят фильм. Она села к нему на колени лицом и они начали целоваться — медленно, глубоко, жадно. Когда она отстранилась, дыхание у неё сбилось.

— Я хочу тебя, — тихо, но твёрдо сказала она. — Прямо сейчас. Я больше не могу просто целоваться и притворяться, что мне этого достаточно.

Лёша смотрел на неё, и внутри всё горело. Он провёл ладонью по её бедру, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань платья.

— Ты уверена? — хрипло спросил он.

Она кивнула, глядя ему прямо в глаза.

— Я никогда не была так уверена. Я боюсь... но я хочу тебя больше, чем боюсь.

Настя медленно встала с его колен. Дыхание было сбитым. Не отводя от него глаз, она взялась за подол платья и медленно стянула его через голову. Ткань зацепилась за тяжёлую грудь, и она чуть задержалась, прежде чем освободиться. Под платьем оказалось простое чёрное кружевное бельё. Она расстегнула бюстгальтер сзади и сняла его. Полная, тяжёлая грудь свободно опустилась, тёмные соски уже были твёрдыми и напряжёнными. Лёша не дышал. Она заметила это и нервно, возбуждённо улыбнулась.

Потом она стянула трусики и колготки одним движением. Осталась совершенно голой.

Лёша смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Она была прекрасна — стройная талия, плавно переходящая в округлые бёдра, гладкая кожа и уже влажная, набухшая киска между ног. И при этом вся дрожала — от возбуждения, страха и осознания того, что они сейчас перейдут черту, которую нельзя будет вернуть назад.

Он опустился перед ней на колени прямо посреди комнаты. Провёл языком медленно и широко по всей щелке — от самого низа до клитора. Настя резко вздрогнула и тихо застонала, вцепившись пальцами в его волосы.

— Лёша... — выдохнула она.

Он раздвинул её половые губы пальцами и начал лизать глубже — плоским языком, проникая внутрь, потом посасывая чувствительный бугорок. Влагалище было уже мокрым, и он чувствовал, как по языку растекается её возбуждение. Настя тихо, прерывисто стонала, слегка покачивая бёдрами ему навстречу, прижимая его лицо к своей киске.

— Боже... как хорошо... — шептала она дрожащим голосом. — Я так давно этого хотела... Твой язык... не останавливайся, пожалуйста... я теку у тебя на языке...

Лёша посасывал клитор, одновременно вводя в неё два пальца. Настя вскрикнула и сильнее сжала его волосы. Её бёдра начали мелко дрожать.

Когда она кончила первый раз, это случилось внезапно и сильно. Настя громко вскрикнула, ноги у неё подогнулись, а киска резко и жёстко сократилась. Из неё вытекло много тёплой, прозрачной жидкости прямо ему на язык и подбородок. Она схватилась за его голову обеими руками, прижимая его лицо к себе, и кончала с протяжным, почти надрывным стоном, пока всё тело не начало мелко дрожать. Лёша продолжал медленно лизать её, вылизывая всё, что вытекало из неё, пока она не начала слабо отталкивать его, не в силах больше выносить прикосновений.

Только после этого она чуть не упала. Лёша поймал её, поднял на руки и отнёс в спальню.

Он быстро разделся. Его член стоял тяжело и твёрдо, уже пульсируя. Настя села на край кровати, взяла его рукой и медленно провела языком от основания до головки, глядя ему снизу вверх. Потом обхватила губами и начала сосать — глубоко, жадно, издавая влажные, чавкающие звуки. Она брала его почти до горла, потом выпускала, облизывая головку и посасывая её, не отводя глаз.

Лёша застонал и отстранил её, тяжело дыша.

— Хочу быть внутри тебя, — хрипло сказал он. — Прямо сейчас.

Она легла на спину, раздвинула ноги. Он вошёл в неё одним глубоким движением — до самого конца. Настя громко застонала, запрокидывая голову. Она была горячей, очень мокрой и тугой. Её стенки плотно обхватили его член, будто не хотели отпускать.

— Боже... ты такой большой... — прошептала она дрожащим голосом. — Растягиваешь меня... так глубоко...

Он начал двигаться медленно и глубоко, почти полностью выходя и снова входя до упора. Каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком. Настя стонала громче, царапала ему спину, обвивала ногами его талию и прижимала пятками, будто хотела, чтобы он проник ещё глубже.

— Трахай меня... — тихо, но требовательно попросила она, глядя ему в глаза. — Глубже... пожалуйста... Я хочу чувствовать тебя полностью... каждый сантиметр внутри себя...

Лёша ускорился. Комната наполнилась звуками шлёпков кожи о кожу и её сладкими, прерывистыми стонами. Настя смотрела на него снизу вверх, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты. Её тяжёлая грудь покачивалась в такт его движениям. Он наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, не прерывая толчков.

— Я твоя... — прошептала она ему в губы. — Трахай меня... кончи в меня, когда захочешь... Я хочу чувствовать, как ты заливаешь меня изнутри...

Он перевернул её на живот, поднял за бёдра и вошёл сзади одним резким движением. Начал трахать жёстче, глубже, шлёпая её по упругой заднице. Настя кричала в подушку, толкалась ему навстречу, а её мокрая киска хлюпала и чавкала от каждого толчка. По внутренней стороне бёдер уже стекали струйки её возбуждения.

— Да... вот так... жёстче... — выдохнула она хриплым, отчаянным голосом. — Я люблю, когда ты меня так трахаешь... когда берёшь сильно... Кончи в меня глубоко, пожалуйста... Я хочу чувствовать, как ты заполняешь меня...

Лёша стиснул зубы, схватил её за бёдра ещё крепче и начал долбить быстрее и жёстче. Каждый раз, когда он входил до упора, она издавала короткий, захлёбывающийся стон.

— Ты такая мокрая... — хрипло проговорил он. — Твоя киска течёт по мне... Ты сейчас снова кончишь?

— Да... я уже близко... — простонала она. — Не останавливайся... пожалуйста... Я хочу, чтобы ты кончил в меня...

Когда она кончила второй раз, это получилось очень сильно и обильно. Её киска резко и жёстко сжалась вокруг его члена, всё тело начало мелко дрожать. Настя громко, почти надрывно застонала в подушку и начала кончать толчками — из неё вырвалось много горячей, прозрачной жидкости, которая брызнула на его яйца и потекла по внутренней стороне её бёдер. Она кончала долго, стенки влагалища сильно пульсировали и сокращались, будто пытались выжать из него всё.

Лёша не выдержал. С низким, рычащим стоном он кончил глубоко в неё — сильными, долгими толчками, заливая её горячей густой спермой. Он чувствовал, как его член пульсирует внутри, выстреливая порцию за порцией. Настя тихо стонала, прижимаясь задницей к нему и ловя каждую струю.

— Я чувствую... как ты кончаешь... так много... — прошептала она прерывисто, голос дрожал. — Так горячо... внутри меня...

Лёша кончал долго и обильно. Ему казалось, что он кончает слишком много — будто всё, что накопилось за три месяца, сейчас выливается в неё. Настя тихо стонала, чувствуя, как тепло разливается глубоко внутри неё.

После он медленно вышел из неё. Настя легла на бок, а он прижался к неё сзади, обнимая за талию. В комнате стоял густой, тяжёлый запах секса. По внутренней стороне её бедра медленно стекала густая белая струйка, вытекающая из её красной, набухшей киски.

Она тихонько поцеловала его в висок и прошептала дрожащим, счастливым голосом:

— Я влюбляюсь в тебя, Лёша... И это меня пугает до дрожи... но я не могу без тебя. Не могу. Ты теперь внутри меня... буквально.

Он повернулся к ей, посмотрел в эти серо-голубые глаза и ответил честно, почти шёпотом:

— Я уже влюбился. И тоже боюсь. Но я не хочу останавливаться. Никогда. Ты теперь моя... и я твой.

Она прижалась к нему сильнее, закинув ногу ему на бедро, и тихо, почти виновато прошептала ему на ухо:

— Я хочу, чтобы ты кончал в меня каждый раз... Я хочу чувствовать, как твоя сперма течёт внутри меня даже когда ты уже не внутри...

В эту ночь они занимались сексом ещё два раза.

Второй раз был медленным, глубоким и очень чувственным. Она лежала под ним, обхватив его бёдра ногами, и они смотрели друг другу в глаза. Он входил в неё медленно, почти полностью выходя и снова погружаясь до самого конца, наслаждаясь тем, как её мокрая, уже наполненная спермой киска обхватывает его. Настя гладила его по лицу и шептала прерывисто:

— Я так сильно тебя хочу... даже после того, как ты уже кончил в меня... Кончай в меня ещё раз... пожалуйста... Я хочу быть полностью твоей...

Лёша кончал во второй раз тихо, но глубоко. Он прижался лбом к её лбу, глядя ей в глаза, и медленно выталкивал остатки спермы в неё. Настя чувствовала, как внутри снова становится тепло и мокро, и тихо застонала от этого ощущения.

Третий раз получался совсем другим — жадным, почти грубым. Настя сама села сверху, поставила руки ему на грудь и начала быстро и жёстко скакать на его члене. Она двигалась сильно, её тяжёлая грудь покачивалась перед его лицом, а из её киски при каждом движении вниз вытекала смесь её смазки и его предыдущих кончаний, стекая по его яйцам и оставляя мокрые следы на животе.

— Трахай меня... — хрипло повторяла она, глядя на него сверху. — Я хочу тебя... Кончи в меня снова... Я хочу, чтобы ты заполнил меня полностью... чтобы из меня всё текло...

Она двигалась всё быстрее, её киска хлюпала и чавкала от каждого толчка. Лёша схватил её за бёдра и начал поднимать ей навстречу, вгоняя член глубоко. Настя запрокинула голову и застонала громче.

— Боже... я сейчас... я сейчас кончу... — выдохнула она.

Когда она кончила в третий раз, сидя на нём, это получилось резко и сильно. Её тело сильно затряслось, киска жадно и ритмично сжалась вокруг его члена, а из неё снова брызнуло несколько струек прозрачной жидкости. Она крикнула его имя и упала вперёд, дрожа всем телом.

Лёша кончал в неё последний раз с низким, протяжным стоном. Он прижимал её бёдра к себе, глубоко заходя и выстреливая остатки спермы в уже и без того наполненную её киску. Он чувствовал, как она продолжает мелко сокращаться вокруг него даже после своего оргазма, будто не хочет отпускать ни каплю.

Настя упала ему на грудь, тяжело дыша. Её тело всё ещё мелко подрагивало. Она прижалась лицом к его шее и прошептала ему на ухо, почти плача от переполнявших чувств:

— Я не могу без тебя... Даже если это слишком быстро... даже если это неправильно... я всё равно хочу тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я хочу, чтобы ты кончал в меня... и чтобы я чувствовала тебя внутри себя даже утром.

Он обнял её крепче, погладил по мокрой от пота спине и тихо ответил:

— Я тоже не могу без тебя. И я не собираюсь останавливаться.

Они стали жить вместе через полтора месяца после первой ночи.

Решение пришло само собой. Однажды утром, когда Настя снова собиралась уходить к себе в коммуналку, Лёша просто сказал:

— Останься. Не уезжай.

Она посмотрела на него, потом тихо улыбнулась и поставила сумку обратно у двери.

Через неделю они начали искать квартиру. Ходили по объявлениям, смотрели варианты в разных районах, спорили, какая кухня удобнее и сколько света нужно в спальне. В итоге сняли небольшую двушку на Петроградской стороне — старую, с высокими потолками и деревянными полами, которые скрипели под ногами. Когда они впервые вошли туда уже со своими вещами, Настя долго стояла посреди пустой комнаты и тихо сказала:

— Здесь можно начать всё заново.

Они обустраивались медленно и с удовольствием. Покупали посуду вместе, спорили, какой цвет штор выбрать, и в итоге купили те, что нравилось ей. Лёша чинил скрипящие двери, Настя развешивала свои картины и фотографии. По вечерам они готовили вместе — она резала овощи, он стоял у плиты и помешивал. Иногда она подходила сзади, обнимала его за талию и целовала в шею, а он поворачивался и прижимал её к столу, забывая про ужин.

Секс стал частью их обычной жизни. Они занимались им по два-три раза в день — утром перед работой, иногда днём, когда кто-то из них приходил домой раньше, и почти каждую ночь. Настя любила, когда он брал её жёстко. Люб́ила, когда он прижимал её лицом к подушке, шлёпал по заднице и трахал глубоко, пока она не начинала умолять. Она была пошлой именно так, как ему нравилось: шептала «трахай свою девочку», «кончи мне в пизду», «я хочу чувствовать тебя внутри». А после, когда он уже выходил из неё, она становилась совсем другой — нежной, почти робкой. Целовала ему грудь, живот, гладила волосы и тихо говорила, что никогда никого так не любила.

Лёша тоже открывался. Говорил ей вещи, которых раньше не говорил никому. Что она — его дом. Что с ней он впервые за много лет не чувствует этой постоянной пустоты внутри. Однажды ночью, когда они лежали обнявшись, он тихо признался:

— Я хочу с тобой детей. Не сейчас... но когда-нибудь. Хочу, чтобы у нас была семья. Чтобы в доме было не тихо, как у меня в детстве, а... по-настоящему.

Настя долго молчала, прижимаясь щекой к его груди. Потом прошептала:

— Я тоже об этом думаю. Иногда даже страшно, насколько сильно хочу. Чтобы у нас всё было по-другому. Чтобы наши дети никогда не чувствовали себя такими же одинокими, как мы.

Они всё больше влюблялись друг в друга. Не громко, а постепенно, через мелочи. Через то, как она запоминала, как он любит кофе. Через то, как он приносил ей её любимые сладости, когда она работала допоздна. Через то, как они могли молчать вместе и при этом не чувствовать неловкости. С каждым днём становилось всё труднее представить жизнь без этого человека рядом.

Через четыре месяца после знакомства, уже живя вместе, они наконец решились познакомить друг друга с родителями.

Настя первой предложила это. Они сидели на кухне поздним вечером, она в его старой футболке, босиком, поджав ноги на стуле, а он резал помидоры для салата. Она долго смотрела в окно, где за стеклом моросил мелкий петербургский дождь, и вдруг тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты увидел мою маму. И чтобы она увидела тебя. По-настоящему.

Лёша остановил нож. Повернулся к ней. В её голосе было что-то такое — одновременно решительное и очень уязвимое.

— Ты уверена? — спросил он осторожно. — Ты сама говорила, что с ней... сложно.

— Сложно, — кивнула Настя. — Но я больше не хочу прятать тебя. И себя. Мы живём вместе. Это уже не «кто-то». Это ты. И я хочу, чтобы она это увидела. Хоть раз.

Лёша положил нож, вытер руки о полотенце и подошёл к ней. Провёл пальцами по её волосам, чуть откинул прядь за ухо.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Если ты готова... я тоже.

Они решили устроить небольшой ужин у них дома — просто познакомиться, без лишнего пафоса. Ни ресторанов, ни «официальных» встреч. Просто еда, вино, разговоры. Настя настояла, что готовить будет она — «хоть раз покажу, что я не только дизайнер».

Приглашать решили по телефону. По отдельности.

Настя позвонила матери первой, на следующий день, днём, когда была дома одна. Села на подоконник в спальне, обхватив колени рукой, и набрала номер. Сердце стучало неприятно громко.

Елена ответила на третьем гудке, как всегда — быстро, будто ждала звонка.

— Настенька? Что случилось?

— Мама, привет, — Настя постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Всё хорошо. Просто... хотела поговорить.

— Ты странно дышишь. Что-то не так?

Настя закрыла глаза.

— Нет. Просто... я хочу, чтобы ты приехала к нам. В гости. На небольшой ужин. Я хочу познакомить тебя с человеком, с которым живу.

На том конце провода стало очень тихо. Только дыхание матери — тяжёлое, насторожённое.

— С человеком... — медленно повторила Елена. — Ты серьёзно с ним живёшь?

— Да. Уже четыре месяца. И я хочу, чтобы ты его увидела. Пожалуйста.

Елена долго молчала. Настя слышала, как в трубке тихо звякнула ложка о чашку — мать, наверное, размешивала чай с валерьянкой.

— Хорошо, — наконец сказала Елена. Голос был сухим. — Когда?

— В эту субботу. В семь. Я пришлю адрес.

—. ..Хорошо. Приеду.

Настя хотела ещё что-то сказать — что-то смягчающее, — но Елена уже попрощалась и повесила трубку. Настя ещё долго сидела на подоконнике, глядя на экран телефона, где высветилось «Мама — вызов завершён».

Лёша позвонил отцу вечером, когда они уже лежали в постели. Взял телефон с тумбочки, не включая свет. Настя лежала рядом, положив голову ему на плечо, и слушала.

Виктор ответил не сразу. Голос был хрипловатым, будто только что проснулся или уже выпил.

— Алло.

— Пап, это я.

— А. Лёша. Что-то случилось?

— Нет. Просто... хотел пригласить тебя в гости. В субботу. На ужин. Я... мы с девушкой живём вместе уже несколько месяцев. Хотим познакомить тебя с ней. И её маму тоже будет.

На том конце снова пауза. Длинная. Лёша услышал, как отец отхлёбывает что-то из стакана.

— Девушкой... — повторил Виктор медленно. — Серьёзно, значит.

— Серьёзно.

— В субботу, говоришь?

— Да. В семь. Я скину адрес.

Виктор хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли просто выдохнул.

— Ладно. Приду. Только не жди, что я буду в костюме.

— Не надо костюма, пап. Просто приди.

— Угу.

И повесил трубку, даже не попрощавшись.

Лёша положил телефон обратно на тумбочку и тихо выругался себе под нос. Настя прижалась к нему сильнее, поцеловала плечо.

— Как он? — шепнула она.

— Как всегда, — ответил Лёша. — Коротко. Тяжело. Но сказал, что придёт.

Она помолчала, проводя пальцами по его груди.

— Моя мама тоже сказала «приеду». Но я слышала... она уже боится. Даже не зная ничего.

Лёша обнял её за плечи, притянул ближе. Поцеловал в висок, задержав губы чуть дольше, чем обычно.

— Может, всё будет нормально, — сказал он, хотя сам не очень в это верил. — Просто ужин. Четыре взрослых человека за столом.

Настя не ответила. Просто крепче прижалась к нему и закрыла глаза.

Утро субботы выдалось серым и тихим. Лёша проснулся первым — оттого, что Настя во сне всё время ёрзала и вздрагивала. Она лежала к нему спиной, подоткнув колени к животу, и даже во сне её пальцы были сжаты в кулачки. Он посмотрел на часы — без четверти девять. До семи вечера оставалось почти десять часов, а внутри уже начинало нарастать что-то тяжёлое и липкое.

Он не стал её будить сразу. Просто лежал и смотрел на то, как свет с улицы ложится на её плечо и как от этого плеча идёт тонкая тень на простыню. Потом осторожно провёл ладонью по её боку, от талии к бедру, и прошептал:

— Насть... пора вставать.

Она открыла глаза медленно, будто возвращалась из очень далёкого места. Первым, что она сказала, был не «доброе утро», а:

— А если она сразу поймёт, что мы... что мы не просто встречаемся?

Лёша молча поцеловал её в плечо. Не ответил. Потому что сам думал примерно о том же.

Они встали. Приготовили кофе, но почти не ели. Настя поставила чашку на стол и забыла про неё — кофе остыл, пока она протирала уже и без того чистую столешницу. Лёша прошёлся пылесосом по ковру в гостиной, потом два раза протёр полы в ванной, хотя они были чистыми ещё со вчера. Они двигались по квартире как два человека, которые пытаются занять руки, чтобы не думать.

Около двенадцати поехали за продуктами. Настя взяла список, который сама же и составила ночью, пока не могла уснуть. Лосось, креветки, авокадо, белое вино, свежий багет. Лёша толкал тележку и молча кивал, когда она спрашивала «а это нормально будет?». В магазине она взяла ещё и маленькие свечи в стеклянных подсвечниках — «чтобы было уютнее». Он не стал говорить, что свечи при родителях могут выглядеть слишком интимно.

Вернулись домой около двух. Настя сразу включила плиту и начала готовить. Лёша помогал — резал овощи, открывал вино, чтобы оно «подышало». Они почти не разговаривали. Иногда она подходила к нему сзади, обнимала за талию и прижималась лбом к его спине. Он поворачивался, целовал её в волосы и гладил по голове, но оба чувствовали, что это больше попытка успокоить себя, чем друг друга.

К пяти часам квартира была идеально чистой. На столе уже стояла ваза с белыми хризантемами, которые Настя купила по дороге домой. Она стояла посреди гостиной в платье тёмно-синего цвета — том самом, в котором впервые отдалась ему, — и смотрела на часы.

— Шесть сорок, — тихо сказала она. — Они должны прийти в семь.

Лёша подошёл, обнял её сзади, положил подбородок ей на плечо.

— Дыши, — попросил он. — Всё будет нормально.

Она кивнула, но не повернулась. Просто взяла его руку и прижала к своему животу, будто хотела, чтобы он почувствовал, как там всё сжимается.

Виктор Морозов пришёл первым.

Он был уже слегка навеселе, но держался на ногах уверенно. Выпил он перед выходом не потому, что хотел «расслабиться» в обычном смысле. Просто встреча с сыном и его девушкой — это была та самая ситуация, в которой Виктор всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Он не умел «просто общаться». Не умел улыбаться и говорить «как дела». Алкоголь был для него единственным способом приглушить эту внутреннюю скованность и сделать так, чтобы язык не прилипал к нёбу. Две рюмки водки перед тем, как выйти из дома, — это была его привычная «подготовка» к любому событию, где требовалось быть «нормальным». Он даже не считал это пьянством. Просто... чтобы не молчать слишком много. Чтобы не чувствовать себя совсем чужим.

Когда Настя открыла дверь, он несколько секунд просто стоял и смотрел на неё. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, по волосам, по фигуре. Что-то в его глазах дрогнуло — не узнавание, а что-то более смутное и неприятное. Будто он видел это лицо раньше, но не мог вспомнить где. Лёгкий холодок пробежал у него по спине. Он моргнул, пытаясь отогнать это ощущение, и тихо кивнул:

— Здравствуй.

Голос у него получился чуть хрипловатым.

Настя улыбнулась вежливо, хотя внутри уже почувствовала какую-то странную тяжесть от его взгляда.

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Лёша на кухне.

Виктор тяжело ступил в прихожую. Настя помогла ему снять куртку. Когда она взяла её из его рук, он на секунду задержал взгляд на её пальцах. Опять это странное чувство. Будто что-то внутри него сжалось. Он молча прошёл дальше.

На кухне Лёша стоял у плиты и помешивал что-то в кастрюле. Услышав шаги отца, он обернулся. Их взгляды встретились. Виктор на секунду остановился в дверях. В его глазах промелькнуло что-то сложное — смесь усталости, вины и какой-то тяжёлой нежности, которую он почти никогда не показывал. Он подошёл к сыну и неожиданно для себя самого обнял его. Коротко, неловко, но крепко. Лёша замер на секунду, потом ответил на объятие.

— Папа... — тихо сказал он. — Рад, что пришёл.

Виктор похлопал его по спине своей тяжёлой ладонью и отпустил. Лицо его было слегка красным — то ли от выпитого, то ли от эмоций, которые он не умел выражать.

— Ты... выглядишь хорошо, — сказал он, глядя на сына чуть дольше обычного. — Похудел немного. Или это мне кажется?

Лёша слабо улыбнулся.

— Нет, нормально. Просто много работаю. Садись. Хочешь пива? Или сразу поесть?

Виктор сел за кухонный стол, тяжело опустившись на стул. Оглядел квартиру — не придирчиво, а как-то внимательно. Взгляд задержался на фотографиях на стене, на полках с книгами, на пледе, брошенном на спинку дивана в гостиной. Что-то в этом доме было... неправильным. Слишком уютным. Слишком женским. Он почувствовал лёгкое раздражение, хотя и сам не понял почему.

— Пиво давай, — сказал он. — Если есть.

Лёша открыл холодильник, достал бутылку и открыл её. Поставил перед отцом. Виктор взял, сделал большой глоток и снова посмотрел на сына. В его глазах было что-то странное — будто он хотел что-то сказать, но не находил слов. Или боялся сказать.

— Она... — он кивнул в сторону прихожей, где осталась Настя. — Хорошая девушка?

Лёша чуть улыбнулся, но в улыбке была нервозность.

— Очень. Ты сейчас с ней познакомишься нормально. Она... она особенная. Для меня.

Виктор молча кивнул. Сделал ещё глоток пива. Опять это странное чувство внутри. Будто он уже видел эту девушку. Или кого-то очень похожего. Он покачал головой, отгоняя мысли, и посмотрел в окно.

Через несколько минут Настя вернулась на кухню. Она поставила на стол тарелку с закусками и села рядом с Лёшей, чуть ближе, чем обычно. Виктор посмотрел на них обоих. На то, как Лёша невольно положил руку ей на колено под столом. На то, как она чуть наклонилась к нему. И снова внутри что-то неприятно сжалось.

— Настя, — сказал Лёша, и голос его чуть дрогнул, хотя он старался говорить спокойно. — Это мой отец, Виктор. Папа, это Настя.

Виктор поднял голову. Он уже второй раз за вечер почувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается. Девушка стояла напротив него — молодая, стройная, с серо-голубыми глазами, которые почему-то казались... знакомыми. Слишком знакомыми. Он протянул руку через стол, чувствуя, как ладонь сама по себе стала горячей и сухой.

— Виктор, — сказал он низко, почти хрипло. — Приятно познакомиться.

Настя пожала ему руку. Его ладонь была тяжёлой, сильной, с грубыми мозолями — рука человека, который всю жизнь работал руками. Она улыбнулась вежливо, хотя внутри уже шевельнулось что-то тревожное от того, как он смотрел на неё — долго, не мигая, будто пытался что-то вспомнить.

— Настя. Мне тоже очень приятно. Лёша много о вас рассказывал.

Виктор не сразу отпустил её руку. Пальцы чуть сжались сильнее, чем нужно. В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое — смесь смутного узнавания и нарастающего беспокойства. Он наконец отпустил, отвёл взгляд и сделал большой глоток пива, будто хотел заглушить то, что поднималось внутри.

— Да? — тихо сказал он. — И что именно рассказывал?

Настя не успела ответить. В дверь позвонили.

Елена вошла через двадцать минут. Она уже на пороге почувствовала что-то неладное — воздух в квартире был слишком густым, слишком напряжённым. Когда она переступила порог и увидела мужчину, сидящего за кухонным столом с кружкой пива, её ноги внезапно стали тяжёлыми, будто налились свинцом.

Сначала она просто не поняла. Увидела высокого, широкоплечего мужчину с крупными чертами лица, уже слегка покрасневшими от выпитого. Что-то в этом лице показалось ей знакомым — слишком знакомым. Сердце резко, болезненно стукнуло. «Нет... не может быть...» — мелькнула первая, ещё не оформленная мысль. Но потом он поднял голову.

Их взгляды встретились.

Виктор.

Елена остановилась так резко, будто в неё ударили. Лицо медленно, очень медленно побледнело, начиная с губ и переходя к щекам. Губы задрожали. Внутри всё рухнуло — как будто кто-то одним движением вырвал из груди старый, давно заживший, но никогда не исчезавший шрам. В голове всплыли обрывки: его кулак, её живот, округлившийся от беременности, его голос — низкий, злой: «Если опять девчонка — я её выкину». Запах водки и пота. Крики по ночам. А потом — та последняя ночь, когда он забрал сына. «Ты можешь оставить себе эту ошибку, — сказал он тогда, глядя на колыбельку с Настей. — Но если попробуешь забрать её или связаться со мной — я тебя найду и убью. Поклянусь на крови».

Теперь он сидел здесь. В квартире её дочери. А рядом с ним — Лёша. Её сын.

Елена смотрела на молодого мужчину, стоявшего у стены, и внутри у неё всё медленно, мучительно складывалось в единую картину. Сначала она просто не могла поверить. Перед ней стоял высокий парень лет двадцати семи — широкоплечий, с крупными чертами лица, очень похожими на Виктора. Но не такими жёсткими. В нём было что-то от отца — линия челюсти, форма бровей, — но взгляд был другим. Более тихим. Более... потерянным.

Она смотрела на его глаза. Серо-голубые. Такие же, как у Насти. Такие же, как у неё самой в молодости. И вдруг в памяти всплыло лицо маленького четырёхлетнего мальчика, которого она последний раз видела больше двадцати лет назад. Тот же взгляд — серьёзный, чуть настороженный. Та же привычка чуть прищуриваться, когда ему было страшно или непонятно. Те же руки — большие уже тогда, с длинными пальцами.

«Это он... — пронеслось в голове с холодным, обжигающим ужасом. — Боже мой... это Лёша. Мой сын. Тот самый. Я узнала его. Я узнала его по глазам. По тому, как он стоит. По тому, как смотрит на неё... на Настю. На свою сестру».

Слёзы выступили на глазах, но она даже не почувствовала их. Внутри было пусто и одновременно невыносимо больно — как будто старый страх, который она носила в себе столько лет, вдруг стал реальностью и разорвал её изнутри. «Я не смогла. Я всю жизнь пряталась, меняла фамилию, не показывала ей фотографий, говорила, что мужчины — это зло... а он всё равно нашёл. Или она сама его нашла. Боже... она спит с ним. Она не знает. Она не знает, кто он ей. А я узнала его. Я узнала своего сына, которого отдала, чтобы спасти вторую».

Виктор поднял голову — и в его глазах вспыхнуло узнавание, смешанное со злостью, страхом и чем-то ещё более тёмным. Сначала он просто не поверил. Увидел Елену — постаревшую, более худую, с тем же испуганным взглядом, который он помнил. А потом — девушку рядом. Ту самую, с которой только что здоровался. Серо-голубые глаза. Черты лица. «Нет... — пронеслось у него в голове. — Это она. Это та самая. Моя дочь. Та, которую я забрал у неё и сказал, что она умерла. Та, которую я запретил искать под угрозой смерти. А теперь она... с Лёшей. С моим сыном. С её братом».

Внутри у него всё сжалось. Не просто злость — что-то более тяжёлое. Старая вина, которую он давно заглушал водкой и молчанием, вдруг шевельнулась. «Я же хотел как лучше... — подумал он. — Я забрал сына, потому что она была не в себе. Я не хотел, чтобы он рос с такой матерью. А теперь... теперь они вместе. И она привела её сюда. Всё разрушилось».

Лёша стоял у стены и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо ломается. Он смотрел на женщину, которая только что вошла, и не понимал, почему его так трясёт. Почему от её голоса и от того, как она смотрит на него, у него холодеют руки. Он видел, как она побледнела. Видел, как её взгляд задержался на нём — долго, слишком долго. И в этом взгляде было что-то такое... материнское. Что-то, чего он никогда не видел в глазах собственного отца.

«Что происходит?.. — думал он, и в груди становилось всё теснее. — Почему она так на меня смотрит? Почему у меня внутри всё сжимается? Это просто... просто знакомая мамы Насти. Просто...». Но мысли не складывались. В голове уже начинал подниматься холодный, липкий ужас. «Нет. Нет, это не то. Это не может быть то. Мы с Настей... мы...». Он не мог даже договорить мысль до конца. Руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Внутри всё дрожало.

— Елена? — тихо, но с явной угрозой произнёс Виктор. Голос вышел хриплым.

Настя посмотрела то на мать, то на Лёшу. Лёша тоже почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой комок. Воздух в комнате мгновенно стал тяжёлым, густым, будто перед грозой. Ему вдруг стало трудно дышать. В ушах зазвенело. Он смотрел на Елену и видел в ней что-то невыносимо знакомое — и это знакомство пугало его до дрожи.

Елена сделала шаг вперёд. Голос дрожал от ярости и шока, но за этим дрожанием уже сквозила безысходность:

— Ты... ты сказал, что заберёшь только сына. Ты сказал, что если я хоть раз попробую забрать её или даже связаться с тобой — ты меня найдёшь и убьёшь. Ты поклялся на крови, Виктор. А теперь... теперь ты сидишь здесь, в их квартире, и делаешь вид, что ничего не было? Что ты здесь делаешь?!

Виктор медленно встал. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. Внутри всё кипело — защитная злость смешивалась с ужасом от того, что правда вылезла наружу.

— А ты сказала, что уедешь и больше никогда не появишься! Что будешь жить своей жизнью и не будешь совать нос в мою! А теперь вот... — он обвёл рукой квартиру, — вот что получилось. Ты привела её сюда. К нему. К своему брату.

— Мама... — Настя сделала шаг к матери. Голос дрожал. — Что происходит? О чём вы говорите?

Елена резко повернулась к дочери. В её глазах стояли слёзы, но голос был жёстким, почти кричащим — в нём звучала вся боль и вся безысходность, которые она носила в себе двадцать лет:

— Это твой брат, Настенька. Полнородный брат. Твой отец забрал его, когда тебе было полтора года. Сказал, что если я попробую забрать тебя или даже искать его — он тебя убьёт. И я поверила ему. Я боялась за тебя. Боялась, что он сделает то, о чём говорил. А он... он забрал сына и исчез. А теперь ты спишь с собственным братом!

Настя пошатнулась, как будто её ударили. Лёша стоял у стены, сцепив руки в кулаки так, что побелели костяшки. Лицо его было белым. Внутри всё обрушилось. «Брат... Она сказала «брат». Она сказала, что я...». Холодный пот выступил на лбу. Он почувствовал, как подгибаются ноги. «Нет. Нет. Это ошибка. Это какая-то чудовищная ошибка. Я спал с ней. Я кончал в неё. Я говорил ей, что люблю её. Я хотел детей... от своей сестры». Тошнота подкатила к горлу. Он не мог отвести взгляд от Елены. От женщины, которая только что назвала его своим сыном. И вдруг понял: он узнал её. Не лицом — он никогда не помнил матери в лицо. Но чем-то внутри. Каким-то древним, детским ощущением. «Мама... — пронеслось в голове с ужасом. — Это она. Это моя мать. И я... я трахал свою сестру».

— Это неправда, — тихо, но твёрдо сказал он. Голос вышел сиплым, чужим. — Это какая-то ошибка. Мы... мы не знали. Мы встретились случайно. Мы не знали, кто мы друг другу.

Виктор тяжело вздохнул и сел обратно. Он выглядел внезапно очень старым и очень злым. Глаза были мутными. Внутри всё ещё крутилась та же мысль: «Я хотел защитить сына. А теперь он с ней. С собственной сестрой. И это я виноват».

— Ошибки нет. Она — твоя сестра. Та самая, которая плакала по ночам в своей кроватке. Та, которую ты иногда вспоминал, когда был маленький. Я сказал тебе, что она умерла. Потому что для нас она умерла. Я не хотел, чтобы ты искал её. Не хотел, чтобы ты когда-нибудь узнал правду.

Елена резко развернулась к Виктору. Голос сорвался на крик — в нём уже не было только ярости, а ещё и отчаяние:

— Ты не имел права! Ты не имел права забирать моего сына и оставлять меня с ней! Ты бил меня, когда я была беременна вторым ребёнком! Ты говорил, что если родится ещё одна девчонка — ты её выкинешь в окно! Я боялась за неё! Боялась за себя! Я думала, что ты убьёшь нас обеих! А потом ты забрал сына и пригрозил убить вторую, если я попробую её забрать или даже связаться с тобой!

Она не договорила. Слёзы хлынули из глаз. Она сделала шаг к Насте и схватила её за руку так сильно, что та вскрикнула.

— Поехали со мной. Прямо сейчас. Ты не можешь здесь оставаться. Это неправильно. Это против природы. Ты — его сестра, Настенька! Ты понимаешь, что ты делаешь?!

Настя вырвала руку. В её глазах загорелся огонь — смесь шока, боли и ярости.

— Не трогай меня.

— Я твоя мать! — Елена повысила голос до крика. — Я имею право! Я не позволю тебе жить с собственным братом! Это уродство! Это грех! Ты сошла с ума, если думаешь, что это нормально!

Виктор резко встал. Голос был низким, тяжёлым, с угрозой:

— Елена, заткнись. Они уже взрослые. Они сами разберутся.

— Заткнись?! — Елена повернулась к нему с такой злостью, что даже Настя отступила на шаг. — Ты угрожал убить мою дочь, если я попробую её забрать! Ты разрушил мою жизнь! Ты сделал из меня тень! А теперь сидишь и говоришь «они сами разберутся»?! Ты — животное. Такое же животное, каким был тогда, когда бил меня по животу, когда я была беременна вторым ребёнком! Когда я плакала по ночам и умоляла тебя остановиться!

Виктор шагнул к ней. Лицо исказилось от ярости и боли. Внутри всё ещё звучало: «Я забрал сына, чтобы он не рос в этом аду. А теперь он сам создал себе новый ад».

— Я забрал сына, потому что ты была не в состоянии его воспитывать! Ты плакала по ночам и кричала, что ненавидишь меня и его! Что пожалеешь, что вообще его родила! А я работал на заводе по шестнадцать часов и приходил домой к пьяной бабе, которая только и умела, что обвинять меня во всех смертных грехах и говорить, что я — ошибка её жизни! Я забрал сына, потому что ты хотела оставить его мне и уйти одна с ней! А я не собирался отдавать своего сына сумасшедшей, которая тряслась от одного моего взгляда!

— Потому что ты бил меня! — Елена закричала уже в полный голос, слёзы текли по лицу. — Ты бил меня, когда я носила твоего сына! Ты говорил, что если родится ещё одна девчонка — ты её убьёшь! И я поверила! Я боялась, что ты сделаешь это! Поэтому, когда ты забрал Лёшу и сказал, что если я попробую забрать её или искать тебя — ты её убьёшь... я не рискнула. Я боялась за неё больше, чем за себя. Я изменила фамилию на девичью — Смирнова. Переделала документы ей, когда она была маленькая. Чтобы ты не нашёл нас. Чтобы ты не смог добраться до неё. Я не показывала ей твоих фотографий. Никогда не говорила, как ты выглядишь. Говорила только, что ты — животное. Потому что ты им и был.

Настя смотрела на них по очереди. Слёзы текли у неё по лицу, но она даже не вытирала их. Лёша стоял рядом, молча, сжатый, как пружина. Его дыхание стало тяжёлым.

— Хватит, — тихо сказал он. Голос дрожал. — Хватит уже.

Елена резко повернулась к нему:

— А ты молчи! Ты даже не знаешь, кто ты на самом деле! Ты думаешь, ты — нормальный человек? Ты спишь со своей сестрой! Ты хочешь детей от своей сестры! Ты — урод, как и твой отец! Твой отец забрал тебя, когда тебе было четыре года. Сказал мне, что ты будешь жить с ним, а я — с ней. И если я попробую связаться с тобой или забрать тебя обратно — он убьёт её. Я не видела тебя с тех пор. Не знала, как ты выглядишь. Не знала, жив ли ты вообще. Потому что он пригрозил убить мою дочь, если я хоть раз попробую найти тебя.

Настя сделала шаг вперёд. Голос дрожал, но был полон ярости:

— Мама. Уходи.

Елена замерла.

— Что?

— Уходи из моей квартиры. И забери его с собой. — Настя показала на Виктора. — Вы оба. Вы оба лгали мне всю жизнь. Вы оба разрушили нас ещё когда мы были детьми. А теперь приходите сюда и пытаетесь снова нас разлучить? После всего, что мы прошли? После того, как мы наконец-то нашли друг друга?

Елена шагнула к ней, пытаясь обнять, голос стал отчаянным:

— Настенька, ты не понимаешь... ты в шоке. Это неправильно. Это болезнь. Я заберу тебя домой, и мы всё забудем. Я позабочусь о тебе... Я не дам тебе стать такой же, как я... Я всю жизнь боялась, что ты узнаешь правду. Боялась, что он найдёт нас.

Настя оттолкнула мать. Жёстко. Почти грубо. Елена отлетела на шаг.

— Не трогай меня! Ты боялась его всю жизнь и теперь хочешь, чтобы я боялась тебя? Ты позволила ему забрать моего брата! Ты позволила ему угрожать мне смертью, когда я была ещё ребёнком! А теперь говоришь, что это «болезнь»?! Это ты больная! Ты и он! Вы оба!

Виктор сделал шаг вперёд, пытаясь встать между ними:

— Настя, не смей так разговаривать с матерью.

— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — Настя повернулась к нему. Глаза горели. — Ты мой отец? Или просто человек, который забрал брата и оставил меня с женщиной, которая всю жизнь меня пугала мужчинами? Ты — трус. Ты угрожал убить ребёнка. Свою дочь. И теперь приходишь в мою квартиру и делаешь вид, что имеешь право что-то решать? Ты даже не дал мне шанса узнать, что у меня есть брат. Ты сказал ему, что я умерла. Ты заставил его жить с этой пустотой двадцать лет.

Виктор внезапно размахнулся и толкнул Елену в плечо — сильно, с злостью. Она отлетела к стене, ударилась и вскрикнула. Настя в ярости бросилась вперёд.

— Не смей её трогать! — заорала она.

Лёша мгновенно оказался между ними. Он схватил Виктора за грудки обеими руками и прижал к стене с такой силой, что тот ударился затылком. Глаза Лёши были полны ярости и боли.

— Убирайся, — тихо, но очень отчётливо сказал он. Голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Убирайся из моего дома. Оба. Сейчас же.

Виктор дышал тяжело. На его лице была смесь злости, вины и усталости. Он посмотрел на сына снизу вверх.

— Лёша... сынок... я же хотел как лучше... Я думал, что если ты никогда не узнаешь о ней, то не будешь искать. Не будешь мучиться. Я думал, что так будет проще.

— Я тебе не сын, — холодно ответил Лёша. — Ты сам это сделал. Ты сказал, что она умерла. Ты заставил меня жить с этой пустотой двадцать лет. А теперь ты здесь и пытаешься снова всё разрушить. Уходи. И не возвращайся.

Елена тихо плакала, прижавшись к стене. Настя подошла к ней. Голос был тихим, но в нём не осталось ни капли тепла:

— Мама. Уходи. И не возвращайся. Пока я не готова тебя видеть. А может, и никогда не буду готова.

Елена подняла на неё мокрое от слёз лицо. В глазах — боль, разочарование и отчаянная мольба.

— Настенька... я же твоя мать... Я всё делала, чтобы защитить тебя. Я боялась, что он найдёт нас. Я боялась, что если ты узнаешь правду, то... что ты будешь искать его и он тебя найдёт.

— Мать не делает того, что сделала ты, — тихо сказала Настя. — Мать не отдаёт одного ребёнка и не пугает смертью второго. Уходи.

Она открыла дверь и стояла, глядя в пол. Виктор первым вышел, не глядя ни на кого. Елена ещё секунду постояла, потом медленно прошла мимо дочери. На пороге она обернулась:

— Ты пожалеешь об этом.

— Уже жалею, — ответила Настя. — О том, что не уехала от тебя ещё раньше.

Дверь захлопнулась.

В квартире стало тихо. Настя медленно опустилась на пол прямо в прихожей, обхватив колени руками. Слёзы текли у неё по лицу беззвучно. Лёша присел рядом, но не стал её трогать. Просто сидел рядом, глядя в одну точку.

— Мы спали вместе... — прошептала она. Голос был почти беззвучным. — Мы... мы хотели детей... А они знали. Всю жизнь знали и молчали. И я даже не знала, как выглядит мой собственный отец. А ты... ты думал, что у тебя никогда не было сестры.

Лёша закрыл глаза. В груди было пусто и больно одновременно.

— Да, — тихо сказал он. — Знали.

Настя не смогла остаться в квартире. Уже через два часа после того, как захлопнулась дверь, она собрала чемодан. Каждый предмет в этой квартире вдруг стал невыносимым: диван, на котором они целовались, кровать, где он входил в неё, кухонный стол, у которого они пили кофе по утрам. Всё кричало о том, что они сделали. Она не могла смотреть на эти стены, не могла дышать этим воздухом. Оставила ключи на столе и ушла, даже не выключив свет.

Десять дней они не виделись.

Лёша пил. Не так, как пил когда-то отец — не молча и тяжело, а отчаянно, будто пытался залить в себя что-то, что невозможно было залить. Он лежал на диване, смотрел в потолок и думал: «Я трахал свою сестру. Я кончал в свою сестру. Я хотел детей от своей сестры». Эти мысли крутились в голове по кругу, и каждый раз от них становилось хуже. Он пытался оправдать себя: «Мы не знали. Мы встретились случайно. Мы полюбили друг друга до того, как узнали». Но оправдания звучали пусто. Он всё равно чувствовал себя уродом.

Настя сняла комнату в дешёвой гостинице на окраине. Она почти не выходила. Лежала на кровати и плакала. Иногда срывалась и кричала в подушку. «Я спала со своим братом. Я просила его кончать в меня. Я хотела от него детей». Она ненавидела себя так сильно, что иногда казалось — если бы она могла вырезать из себя эту часть, которая всё ещё хочет его, она бы сделала это без колебаний. Но тело помнило. Кожа помнила его руки. Внутри всё ещё было тепло от его спермы, хотя прошло уже много дней. И это тепло вызывало у неё новый виток отвращения к самой себе.

Она написала ему только однажды:

«Я ненавижу себя. Но я не могу перестать думать о тебе.»

Они встретились в маленькой гостинице на окраине.

После десяти дней молчания Настя первой не выдержала. Она написала ему ночью, когда уже не могла спать:

«Я не могу так больше. Мне нужно тебя увидеть. Хотя бы один раз. Поговорить. Пожалуйста.»

Лёша ответил почти сразу:

«Где?»

Она назвала гостиницу — дешёвую, на окраине, где их никто не знал. Прислала номер комнаты. Написала только одно:

«Просто поговорить. Я обещаю.»

Он приехал через сорок минут.

Настя открыла дверь в его старом свитере, который когда-то оставила у него. Глаза заплаканные, лицо опухшее, волосы растрёпанные. Она выглядела так, будто не спала уже несколько суток. Они стояли друг против друга несколько секунд, просто глядя. В воздухе висело всё: стыд, страх, отвращение к себе и одновременно — жгучая, почти болезненная потребность друг в друге.

Лёша вошёл, закрыл за собой дверь. Они сели на край кровати. Несколько минут просто молчали.

— Я... я хотела просто поговорить, — тихо сказала Настя, глядя в пол. Голос был хриплым от слёз. — Решить, что нам делать. Как нам жить теперь. Я думала... думала, что если мы увидимся, то сможем нормально поговорить. Без этого.

Лёша сидел рядом, сцепив руки между колен. Он тоже смотрел в пол.

— Я тоже так думал, — тихо ответил он. — Я десять дней пытался себя убедить, что мы должны расстаться. Что это правильно. Что мы уроды. Но каждый раз, когда я закрывал глаза... я видел тебя. И не мог.

Настя подняла на него взгляд. В её глазах стояли слёзы.

— Я тоже ненавижу себя, — прошептала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я лежала и думала: «Я спала со своим братом. Я просила его кончать в меня. Я хотела от него детей». И мне становилось так противно самой себе, что хотелось умереть. Но при этом... я всё равно хотела тебя. Даже сильнее, чем раньше. И это пугало меня ещё больше.

Она протянула руку и коснулась его ладони. Пальцы дрожали.

— Я не знаю, кто я теперь, Лёша. Я не знаю, как жить с этим. Но я знаю, что без тебя мне ещё хуже.

Лёша медленно повернул голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде была та же боль, та же тьма.

— Я тоже не знаю, — хрипло сказал он. — Но я знаю, что не могу тебя отпустить. Даже если мы уроды. Даже если мы за это сгорим.

Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд. Потом одновременно шагнули навстречу.

Секс в тот раз был отчаянным, грязным и почти болезненным.

Она целовала его так, будто хотела вырвать из груди всё, что болит. Губы дрожали, слёзы текли по её лицу и смешивались с поцелуями. Лёша вошёл в неё резко, одним сильным движением, и Настя громко вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину. Он начал двигаться жёстко, почти грубо, прижимая её к кровати всем весом. Каждый толчок был глубоким и тяжёлым, будто он пытался заглушить этим боль внутри себя.

Но они смотрели друг другу в глаза.

Настя смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было всё сразу: стыд, слёзы, отвращение и безумное желание. Она видела в его глазах то же самое. Они оба знали. Знали, кто они друг другу. И всё равно не могли остановиться.

— Я ненавижу себя... — прошептала она дрожащим голосом, не отводя взгляда. — Я ненавижу себя за то, что хочу тебя даже сейчас. Даже после всего. Даже зная, что ты — мой брат. Я — твоя сестра, Лёша... а я теку от того, как ты меня трахаешь.

Лёша входил в неё глубоко, почти до боли, и тихо, хрипло отвечал, глядя ей прямо в глаза:

— Я тоже. Я кончал в свою сестру. Я хотел детей от своей сестры. Я — урод. Но я не могу без тебя. Не могу. Твоя киска так жадно сосёт мой член, будто тоже не хочет меня отпускать... даже зная правду.

Настя обхватила его ногами и притягивала ближе, хотя слёзы всё не останавливались. Её тело дрожало — не только от возбуждения, но и от отвращения к самой себе. Она смотрела ему в глаза и видела в них ту же тьму.

— Прости... — шептала она прерывисто, голос срывался. — Прости меня... но не останавливайся... пожалуйста... я не могу без тебя... даже если мы уроды... даже если мы заслуживаем ненависти... Трахай свою сестру... кончай в свою сестру снова...

Она кончила первый раз быстро и резко — тело внезапно напряглось, киска сильно сжалась вокруг него, а из глаз снова потекли слёзы. Она прижалась лицом к его шее и тихо заплакала, продолжая двигаться ему навстречу.

Лёша не сбавлял темп. Он был слишком взвинчен, слишком подавлен и слишком сильно хотел её. Он перевернул её на живот, поднял за бёдра и вошёл сзади, входя глубоко и жёстко. Настя кричала в подушку, но не от боли — от переполнявших её чувств.

— Я ненавижу себя... — выдохнула она сквозь стоны, повернув голову так, чтобы он видел её лицо. — Но я всё равно хочу тебя... хочу, чтобы ты кончил в меня... даже зная... даже зная, кто мы... Даже если это делает нас монстрами... Залей свою сестру спермой... пожалуйста...

Он наклонился к её уху, продолжая трахать её всё так же сильно, и хрипло проговорил, глядя ей в глаза:

— Я тоже ненавижу себя... но не могу остановиться. Не могу. Ты теперь... единственное, что у меня есть. Даже если мы уроды. Даже если мы за это сгорим в аду. Твоя киска такая мокрая... такая жадная... она течёт по моим яйцам, пока я трахаю свою сестру...

Настя кончила второй раз с надрывным стоном, дрожа всем телом. Когда он наконец кончил, то сделал это глубоко и сильно, прижимаясь к ней всем телом и тихо рыча ей в плечо. Он чувствовал, как сперма вырывается из него толчками, заполняя её, и это ощущение смешалось с тяжёлой, тёмной виной. Настя смотрела на него через плечо, и в её глазах стояли слёзы. Она чувствовала, как он заливает её изнутри, и это вызывало у неё одновременно отвращение и какое-то извращённое, стыдное облегчение.

После он медленно вышел из неё и лёг рядом. Настя сразу прижалась к нему, обхватив руками и зарывшись лицом в его грудь. Она всё ещё тихо плакала. Тело мелко дрожало.

— Я всё равно люблю тебя, — прошептала она сквозь слёзы. — Даже если это неправильно. Даже если мы — уроды. Даже если нас за это будут ненавидеть... я не могу без тебя. Я пыталась эти десять дней... не могу. Каждый день думала: «Это неправильно. Это противно. Я должна его забыть». Но не смогла. Я... я всё равно хочу тебя. Даже зная, кто ты мне.

Лёша гладил её по волосам и спине, глядя в потолок. В груди было тяжело и пусто одновременно. Он чувствовал, как по его щеке стекает слеза — первая за много лет.

— Я тоже пытался, — тихо ответил он. — Каждый день думал, что смогу. Что просто забуду. Но ты всё время была в голове. И я... я задыхался без тебя. Как будто дышал под водой. Я ненавижу себя за то, что не могу тебя отпустить. Но я ненавижу себя ещё больше за то, что не хочу тебя отпускать.

Она подняла на него мокрое от слёз лицо. В глазах — боль, страх и решимость одновременно.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она. Голос был тихим и усталым. — Мы не можем так жить... но я не могу тебя отпустить. Я боюсь, что если мы останемся вместе — мы окончательно сломаемся. Станем теми, кто заслуживает только ненависти. Но если расстанемся... я не выживу.

Лёша долго молчал, проводя пальцами по её щеке. Он смотрел ей в глаза и видел в них то же, что чувствовал сам — стыд, любовь и невозможность отпустить.

— Я не знаю, — честно признался он. — Но я знаю одно: без тебя мне хуже, чем с тобой. Даже с этим... даже зная, кто мы друг другу. Даже если мы — уроды. Я не могу тебя потерять. Я пытался. Не смог.

Настя прижалась к нему сильнее, закинув ногу ему на бедро. Она дрожала, но голос её был твёрдым:

— Тогда уедем. Куда-нибудь далеко. Где нас никто не знает. Начнём заново. Будем жить... как обычные люди. Даже если мы никогда не сможем быть обычными. Даже если будем ненавидеть себя каждый день. Я... я всё равно хочу быть с тобой.

Он посмотрел ей в глаза. В них была боль, страх и решимость одновременно.

— Хорошо, — тихо ответил он. — Уедем.

Она закрыла глаза и прижалась лбом к его груди. Слёзы продолжали течь, но теперь в них было что-то ещё — тихая, отчаянная надежда.

Они заснули, обнявшись.

Настя проснулась раньше. Было ещё темно. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание Лёши рядом. Его рука всё ещё лежала у неё на талии — тёплая, тяжёлая, родная. А внутри у неё уже всё давно горело.

«Я спала со своим братом. Я просила его кончать в меня. Я хотела от него детей. Я говорила ему «трахай свою девочку». Я кончала, когда он заливал меня. Мы — уроды. Мы заслуживаем только ненависти».

Мысли крутились по одному и тому же кругу, как нож в ране. Она пыталась их остановить. Пыталась вспомнить, как он смотрел на неё сегодня ночью, когда входил в неё медленно и глубоко, глядя в глаза. Как шептал «я твой». Как они потом решили уехать. Как она ещё час назад лежала у него на груди и думала: «Наконец-то я дома».

Но всё это теперь казалось издевательством.

«Даже если мы уедем... я всегда буду знать. Я всегда буду помнить, что он — мой брат. Что я хотела носить его ребёнка. Что я кончала от того, как он трахает меня. И он тоже будет знать. Каждый раз, когда будет смотреть на меня, он будет видеть сестру, которую трахал. Которой кончал в пизду. Которой говорил «я люблю тебя» после того, как узнал правду».

Слёзы текли из уголков глаз, не доходя до висков. Она боялась пошевелиться — боялась, что он проснётся. Боялась увидеть его глаза. Боялась, что если он сейчас обнимет её и скажет «всё будет хорошо», она снова сломается и останется. А она уже не могла оставаться. Не могла жить с этим знанием внутри себя.

Она тихо, миллиметр за миллиметром, убрала его руку со своей талии. Лёша тихо вздохнул во сне, но не проснулся. Настя замерла, глядя на него. На его спокойное лицо. На губы, которые ещё недавно целовали её и шептали самые грязные и самые нежные слова одновременно.

«Прости меня... — подумала она. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это меня убивает. Но я не могу быть твоей сестрой и твоей женщиной одновременно. Я не выдержу».

Она встала. Ноги дрожали. В груди было пусто и одновременно так больно, что хотелось выть. Она прошла в ванную, тихо прикрыла за собой дверь и включила свет. В зеркале она увидела чужое лицо — бледное, с красными глазами и пустым взглядом.

«Я не хочу умирать... — прошептала она себе в отражении. — Я хочу жить. С ним. Но я не могу. Я не могу просыпаться каждое утро и помнить, кто он мне. Я не могу смотреть, как он будет смотреть на меня и вспоминать, как я просила его кончать в меня глубже».

Она открыла шкафчик. Руки тряслись так сильно, что она едва удержала бритву. Разбила её о край раковины. Стекло звякнуло, один осколок упал в раковину, второй остался у неё в руке — длинный, острый, с зазубренным краем.

Настя медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Посмотрела на свои запястья. На голубые вены под тонкой кожей. На секунду её охватил ужас. Она представила, как Лёша проснётся, войдёт сюда и увидит её вот так. Увидит кровь. Увидит, что она его бросила самым страшным способом.

«Он будет один... — подумала она, и слёзы хлынули сильнее. — Он будет совсем один. Как и я всю жизнь. Но лучше так. Лучше он будет жить с памятью обо мне, чем жить со мной и каждый день умирать внутри от того, кто я ему».

Она прижала осколок к левой вене. Рука дрожала. Она сделала глубокий вдох и медленно, решительно провела по коже. Кожа разошлась сразу, кровь хлынула тёплой, густой струёй. Настя тихо всхлипнула — не от боли, а от осознания, что пути назад больше нет. Она быстро, пока не передумала, провела осколком по правой вене. Кровь потекла и оттуда.

Она откинула голову на холодную стену. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью на шее и ключицах. Внутри всё уже было тихо. Не больно — просто пусто и тяжело, как будто кто-то выключил свет в комнате, где она жила всю жизнь.

— Прости меня, Лёша... — прошептала она еле слышно. Голос уже не слушался. — Я не могу так жить. Я не могу быть уродом. Я не могу быть твоей сестрой. Я люблю тебя... больше всего на свете. Но я не могу. Я не хочу, чтобы ты каждое утро просыпался и видел во мне сестру, которую трахал. Не хочу, чтобы ты смотрел на нашего ребёнка... если бы он вдруг появился... и видел в нём грех. Прости. Я просто... слишком устала быть собой.

Кровь уже не текла сильно — она просто сочилась, тёмная и густая. Она чувствовала, как тепло уходит из кончиков пальцев, из ног, из живота. Мысли стали вязкими, как мёд. «Хорошо... — подумала она почти спокойно. — Сейчас всё закончится. И ему не будет так больно. Он сможет жить. Без меня. Без этой правды».

Глаза закрылись сами. Она не услышала, как её голова медленно склонилась набок.

Лёша проснулся от холода. Рука, которой он обнимал её, лежала на пустом месте. Простыня под ней была холодной и влажной. Он открыл глаза, ещё не до конца проснувшись, и автоматически потянулся в ту сторону, где она должна была быть.

Ему приснился сон.

Он стоял у открытого гроба. Настя лежала внутри — бледная, почти прозрачная, с синими губами и веками. На ней было белое платье, которого он никогда не видел. Вокруг толпились люди, но у всех были размытые лица, будто их стёрли. Воздух был тяжёлым от запаха цветов и сырости. Он держал на руках младенца. Совсем крошечного. Мёртвого. Ребёнок был холодный, кожа синеватая, глаза закрыты. Лёша знал, чей это ребёнок. Знал, что это их с Настей. Знал, что она умерла, рожая его. Знал, что это его вина — за то, что он любил её так, как нельзя было любить. Он пытался отдать ребёнка кому-то, но руки не разжимались. Пытался кричать, звать её, но голос застрял в горле. А потом гроб начали медленно закрывать. Он видел, как крышка опускается, как скрывает её лицо, и понимал, что она уходит навсегда. Что он останется один. С мёртвым ребёнком на руках. И что это правильно. Что так и должно быть.

Он резко открыл глаза.

Сердце колотилось так тяжело и больно, что казалось — сейчас разорвётся грудь. Холодный пот мгновенно выступил на лбу, на висках, по спине. Дыхание сбилось, он несколько раз судорожно вдохнул, будто только что вынырнул из-под воды. Тело дрожало. Несколько секунд он не понимал, где находится — во сне или наяву. Перед глазами всё ещё стояло: синие губы Насти, закрытые глаза ребёнка, крышка гроба, которая медленно опускалась. Внутри поднялась волна ужаса и вины — такая густая и тяжёлая, что его чуть не вырвало.

Он резко сел. В груди было холодно и тесно. Рука автоматически потянулась в сторону Насти — и нащупала только холодную, смятую простыню.

Пусто и холодно.

Его пальцы несколько раз сжались и разжались на пустом месте, будто мозг отказывался принимать то, что она не здесь. Сон ещё не отпустил его. Он всё ещё чувствовал на руках холод маленького тела. Всё ещё видел, как закрывается гроб.

Он медленно повернул голову и посмотрел на дверь ванной, она была закрыта.

Внутри всё сжалось от страха. Холод от пустого места рядом с ним медленно превращался в настоящий, тяжёлый ужас. Он несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь. Тишина была полной. Ни шороха, ни плеска воды, ни её голоса.

— Настя? — позвал он тихо, сонным и всё ещё испуганным голосом. Голос получился хриплым, сдавленным.

Ответа не было.

Он сел прямо. Сердце забилось ещё быстрее. Сон и реальность странно смешивались в голове. Он снова посмотрел на закрытую дверь.

— Настя? — позвал громче. — Ты там?

Ответа не было. Только тишина.

Он встал. Босиком прошёл через комнату. Подошёл к двери ванной и постучал костяшками пальцев.

— Настя? Ты там? Всё хорошо?

Тишина.

Он подождал. Пять секунд. Десять. Двадцать. Внутри начало нарастать что-то тяжёлое и липкое. Сон всё ещё стоял перед глазами — гроб, синие губы, мёртвый ребёнок на руках. Он попытался отогнать его, но не смог.

— Настя? — позвал он снова, уже не просто громко, а с заметной тревогой. — Ты слышишь меня? Ответь, пожалуйста.

Тишина.

Он постоял ещё несколько секунд, прислушиваясь. Ничего. Ни звука воды, ни шороха, ни её голоса. Только эта густая, мёртвая тишина, от которой у него по спине побежали мурашки. Прошло уже больше пяти минут с тех пор, как он проснулся. Он звал её несколько раз. Спрашивал, всё ли хорошо. А она молчала.

Сердце забилось быстрее. Сон и реальность начали странно смешиваться в голове. Он снова постучал — уже сильнее, почти стукнул.

— Настя! Ты там? Ответь мне!

Тишина.

Внутри всё сжалось. Страх, который проснулся вместе с ним от холодной простыни, теперь превратился в настоящий ужас. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком долго. После вчерашнего вечера, после всех этих слов, после того, как она плакала у него на груди и говорила, что не может без него, эта тишина пугала его до дрожи.

Он взялся за ручку и толкнул. Дверь не открылась сразу. Что-то мешало с внутренней стороны — будто она упёрлась в неё плечом или ногой. Лёша нахмурился, и в груди стало ещё холоднее.

— Настя? — позвал он уже не просто громко, а с тревогой, которая начала переходить в страх. — Открой. Пожалуйста.

Он толкнул сильнее. Дверь поддалась рывком, и он вошёл.

И замер на пороге.

Сначала он увидел кровь.

Она была везде. На белом кафеле — большая, почти чёрная лужа, которая уже начала густеть по краям. Она растекалась от её ног к раковине, оставляя тёмные, липкие разводы. На её руках, на животе, на внутренней стороне бёдер. Запястья разрезаны глубоко, кожа расходилась, как рты. Из ран всё ещё медленно сочилась кровь — уже не брызгала, а именно сочилась, будто сама не хотела уходить до конца.

Настя сидела, прислонившись спиной к стене. Голова чуть запрокинута. Глаза закрыты. Лицо бледное, серое, с синим оттенком вокруг губ и носа. На щеке — засохшая слеза. Рот слегка приоткрыт. Одна рука ладонью вверх на полу, вторая — на бедре. Рядом валялся осколок бритвы, в котором отражался свет лампы.

Лёша почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось так тяжело и часто, что стало больно в груди. В ушах зазвенело. В глазах на мгновение потемнело. Сон, который только что приснился ему, вспыхнул в голове с новой силой — гроб, синие губы, мёртвый ребёнок. А теперь это было здесь. Реальное. Кровь. Она. Без движения.

— Настя... — выдохнул он. Голос сорвался, как у ребёнка.

Он сделал шаг вперёд, и ноги почти отказали. Холодный пот мгновенно выступил по всему телу. Внутри поднялась волна ужаса и вины — такая сильная, что его чуть не вырвало. Он понял всё сразу. То, что она сделала. То, что она хотела. То, что он опоздал.

И в этот момент сон и реальность окончательно слились в одну страшную картину.

Лёша почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось так тяжело и часто, что стало больно в груди. В ушах зазвенело. В глазах на мгновение потемнело. Он увидел всё сразу и понял всё сразу. То, что она сделала. То, что она хотела. То, что он опоздал.

— Настя... — выдохнул он. Голос сорвался, как у ребёнка.

Ноги стали ватными. Он опустился на колени прямо в кровь. Тёплая, липкая. Она сразу пропитала штаны, прилипла к коже. Запах — тяжёлый, металлический, сладковатый — ударил в нос, и его чуть не вырвало. Но он даже не заметил. В голове пронеслось только одно: «Она сделала это. Она ушла. Она ушла от меня».

— Нет... нет, нет, нет... — он повторял это как заклинание, покачиваясь над ней. Голос был хриплым, надрывным, почти воющим. — Настя, солнышко... пожалуйста... пожалуйста, не надо... Я здесь. Я с тобой. Не уходи. Не смей. Ты не имеешь права. Не имеешь права уходить от меня...

Он схватил её за руку. Холодная. Совсем холодная. Прижал два пальца выше разреза — пульс был слабый, редкий, почти неощутимый. Каждый толчок давался с трудом, будто сердце уже не хотело биться.

— Нет... — прошептал он, и слёзы хлынули из глаз. — Нет, пожалуйста... Я не дам. Слышишь? Я не дам тебе уйти. Ты — моя. Моя девочка. Моя женщина. Мой дом. Я не могу без тебя. Не могу. Прости, что не понял. Прости, что не удержал. Прости, что мы такие... но я тебя люблю. Я тебя люблю так сильно, что это меня убивает. Останься. Пожалуйста, останься со мной...

Он сорвал с себя футболку, зубами разорвал её на две длинные полосы. Руки тряслись так сильно, что пальцы почти не слушались. Сделал два жгута — один выше левого локтя, второй выше правого. Затянул изо всех сил, до боли в пальцах. Кровь сразу стала сочиться меньше. Потом схватил чистое полотенце с крючка, прижал его к обоим запястьям, приподнял её руки выше уровня сердца и прижал к своей груди, будто пытался согреть её своим телом.

— Настя... моя девочка... — шептал он, прижимаясь лбом к её виску. Слёзы текли по его лицу, капали ей на волосы, на шею, смешивались с кровью. — Я здесь. Я с тобой. Не уходи. Не оставляй меня одного. Я не выдержу. Я не смогу. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что я люблю по-настоящему. Даже если мы уроды. Даже если нас за это будут ненавидеть. Ты — моя. И я твой. Навсегда. Слышишь меня? Навсегда.

Он качался взад-вперёд, держа её на руках. Кровь размазывалась по его груди, животу, ногам. Он целовал её холодные пальцы, её забинтованные запястья, её лоб, её губы. Говорил без остановки, потому что тишина пугала его больше всего на свете.

— Мы уедем, слышишь? В другой город. Там никто не будет знать. Будем жить тихо. Я буду готовить тебе кофе по утрам. Ты будешь сидеть у окна и рисовать. По вечерам я буду обнимать тебя и говорить, что ты самая красивая. Что ты — моя. Что я не отдам тебя никому. Даже себе самому. Даже если весь мир будет кричать, что мы неправы. Ты — моя жена. Даже если мы никогда не сможем расписаться. Ты уже моя. Прости меня... прости, что я тебя люблю. Прости, что не защитил. Прости, что не увидел, как тебе плохо. Но я здесь. Я здесь, солнышко. Держись. Ради меня. Ради нас. Ради того, что у нас ещё может быть... Я хочу с тобой детей. Даже если это неправильно. Даже если нас за это проклянут. Я хочу просыпаться с тобой. Хочу видеть, как ты зеваешь по утрам. Хочу держать тебя, когда тебе страшно. Не уходи. Пожалуйста, не уходи...

Он достал телефон одной рукой, не отпуская её. Набрал 103. Голос был хриплый, прерывистый, но он заставил себя говорить чётко:

— Женщина, глубокие резаные раны запястий. Сильная кровопотеря. Без сознания. Адрес: Лиговский проспект, дом сорок два, квартира семь. Быстрее, пожалуйста. Она умирает... Она умирает у меня на руках...

Пока ждал, продолжал держать давление на запястьях, прижимал её к себе, целовал в волосы и говорил всё, что не успел сказать за все эти месяцы. Голос уже срывался на рыдание, но он не останавливался.

— Ты не урод. Ты — моя. Моя Настя. Моя девочка. Я хочу с тобой детей. Даже если это неправильно. Даже если нас за это будут ненавидеть. Я хочу просыпаться с тобой. Хочу видеть, как ты зеваешь по утрам. Хочу держать тебя, когда тебе страшно. Прости, что не защитил. Прости, что не понял, как тебе плохо. Но я здесь. Я здесь, солнышко. Держись. Ради меня. Ради нас. Ради того, что у нас ещё может быть...

Её дыхание стало ещё тише. Лёша прижался ухом к её груди, слушая. Сердце билось — слабо, неуверенно, будто решало, стоит ли продолжать. Каждый удар давался с трудом, с длинными паузами между ними.

— Не смей, — прошептал он ей на ухо, голос сорвался на хрип. Слёзы текли по его лицу и капали ей на шею, смешиваясь с кровью. — Не смей уходить. Я не отпущу. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если мы будем гореть в аду за это. Ты — моя. И я не отдам тебя. Никому. Даже смерти. Слышишь меня? Даже смерти не отдам.

Он качался над ней, весь в её крови — на руках, на груди, на лице. Кровь уже начала густеть, липнуть к коже. В груди всё кричало одним и тем же звериным криком: «Только не её. Пожалуйста, только не её. Я всё сделаю. Я буду молчать. Я буду любить её, даже если это грех. Только пусть она живёт. Только пусть она останется со мной».

Настя чуть шевельнулась. Глаза приоткрылись — мутные, невидящие. Губы дрожали.

— Лёша... — еле слышно.

— Я здесь! — он прижался к ней сильнее, почти вдавливая её в себя. — Я здесь, солнышко. Держись. Скорая уже едет. Ты не умрёшь. Ты не имеешь права. Я не позволю. Ты — моя. Слышишь? Моя. И я твой. Навсегда.

Она снова потеряла сознание. Но дыхание, хоть и слабое, продолжалось.

Когда приехала скорая, он не отпустил её руку даже на секунду. Сидел рядом в машине, весь в крови, и шептал ей на ухо, пока фельдшеры накладывали новые жгуты, ставили капельницы, кричали цифры друг другу. Когда один из них сказал «пульс слабый, но есть», Лёша закрыл глаза и впервые за много лет тихо, надрывно заплакал — уже не от отчаяния, а от того, что ещё есть шанс. Слёзы текли молча, он даже не вытирал их.

В больнице её забрали в реанимацию. Ему сказали, что она потеряла много крови, что жгуты и то, что он прижимал её руки выше сердца, спасли ей жизнь. Сделали переливание. Зашили глубокие, неровные разрезы — она резала не ровно, дрожащими руками. Подключили к капельницам, мониторам. Он сидел в коридоре, весь в её крови, и не уходил. Даже когда медсестра тихо сказала, что можно пойти домой переодеться. Он посмотрел на неё так, что она отвернулась.

— Я никуда не уйду, — тихо сказал он.

Через сутки она пришла в себя.

Когда открыла глаза и увидела его — бледного, небритого, с красными глазами и запёкшейся кровью на рубашке — слёзы потекли у неё по щекам. Он взял её забиндованную руку и прижался к ней лицом, не сдерживая рыдания.

— Я не отпущу тебя, — сказал он хрипло. — Никогда больше. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Даже если мы будем уродами до конца жизни. Ты — моя. И я твой. И мы уедем. Сейчас же, как только тебя выпишут. В другой город. Начнём заново. Скажем родителям, что расстались. Пусть думают, что мы больше не вместе. Но мы будем. Всегда.

Она смотрела на него долго. Потом слабо сжала его пальцы.

— Хорошо... — прошептала. Голос был слабым, но в нём уже была боль. — Только... не отпускай меня. Даже когда будет страшно. Даже когда я буду говорить, что я урод. Даже когда я буду просить тебя уйти.

— Никогда, — ответил он.

Родители узнали через три часа после того, как её привезли.

Лёша в шоке набрал отцу, когда сидел в коридоре реанимации. Просто набрал. Не думал. Голос был чужой.

— Папа... Настя... она порезала себе вены. Она умирала у меня на руках.

Виктор приехал через сорок минут. Елена — через час с небольшим. Она приехала из Краснодара на первом же рейсе. Оба стояли в коридоре, когда Лёша вышел из палаты.

Он посмотрел на них — и внутри всё взорвалось.

— Вы... — голос дрожал от ярости и боли. — Вы оба. Это вы. Это вы её довели. Это вы заставили её вырасти с этой ненавистью к себе. Это вы заставили меня жить двадцать лет с пустотой, а потом — с этим. С тем, что я трахаю свою сестру и хочу от неё детей.

Виктор сделал шаг вперёд.

— Лёша, сынок...

— Не называй меня так! — Лёша рванулся к нему. — Ты не мой отец. Ты — человек, который угрожал убить свою дочь, если мать попробует забрать её. Ты сказал мне, что она умерла. Ты заставил меня жить с этим. А теперь она чуть не умерла из-за вас. Из-за вашей лжи. Из-за вашего страха.

Он толкнул Виктора в грудь. Отец отшатнулся, но не упал.

— Ты не имеешь права здесь стоять, — продолжал Лёша, голос уже сорвался на крик. Люди в коридоре оборачивались. — Ты не имеешь права дышать одним воздухом с ней. Ты — трус. Ты — животное. Ты бил свою беременную жену и угрожал убить ребёнка. А теперь приходишь сюда и делаешь вид, что имеешь право что-то решать?

Виктор поднял руку — то ли чтобы остановить, то ли ударить. Лёша ударил первым.

Удар получился тяжёлым, от всей накопившейся ярости. Кулак пришёлся Виктору точно в нос. Хрустнуло. Кровь хлынула. Виктор схватился за лицо, пошатнулся, ударился спиной о стену.

Елена вскрикнула.

Лёша стоял над отцом, тяжело дыша. Кулак был в крови — своей и чужой.

— Убирайтесь, — тихо, но очень отчётливо сказал он. — Оба. Если я ещё раз увижу вас здесь — я убью. Я не шучу. Я уже потерял почти всё. Я не позволю вам добить её.

Охрана подошла. Лёшу увели. Но он успел крикнуть через плечо:

— Она не ваша дочь. Она — моя. И я её не отдам.

Настя мучалась.

В первые дни после выхода из реанимации она почти не спала. Когда засыпала — кричала. Просыпалась в холодном поту, глядя на забинтованные запястья, и шептала: «Я урод. Я пыталась убить себя, потому что я урод. А он всё равно здесь. Почему он не ушёл?»

Руки болели постоянно — глубокие разрезы, швы, отёк. Ей делали перевязки, кололи обезболивающее. Психиатр приходил каждый день. Она сначала отказывалась говорить. Потом тихо сказала: «Я не хочу жить с этим знанием. Я не могу просыпаться каждое утро и помнить, что я спала со своим братом и просила его кончать в меня».

Лёша сидел рядом каждый день. Иногда просто держал её за руку. Иногда говорил. Иногда молчал, когда она плакала и просила его уйти.

— Я пыталась убить себя, потому что не могла больше жить с мыслью, что я твоя сестра, — говорила она однажды ночью, когда в палате было темно. — И в то же время... я до сих пор хочу тебя. Даже сейчас. Даже с этими шрамами. Даже зная, что мы — уроды. Как я могу жить с этим?

Он гладил её волосы.

— Я тоже хочу тебя, — честно отвечал он. — И тоже ненавижу себя за это. Но я ненавижу себя ещё больше за мысль, что мог тебя потерять. Я не отпущу. Даже если ты будешь меня ненавидеть. Даже если мы будем гореть за это.

Она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Я боюсь, что если останусь с тобой... мы сломаемся окончательно. Что ребёнок, если он когда-нибудь будет... будет проклят. Что мы будем смотреть на него и видеть грех.

— Тогда мы будем смотреть на него и видеть надежду, — тихо сказал он. — Или я буду смотреть. А ты будешь смотреть на меня. И мы будем держаться.

Через три недели её выписали.

Они собрали вещи за два дня. Позвонили родителям коротко и холодно.

Лёша отцу: «Настя ушла. Мы расстались. Я переезжаю. Не звони. И не ищи».

Настя матери: «Мы больше не вместе. Я уезжаю. Не ищи меня. И не пытайся найти».

И отключили номера.

Они уехали в Калининград ночью, поездом. Выбрали этот город, потому что он был далеко — на краю. Потому что там было море. Потому что там их никто не знал. Потому что это было как «конец земли» — можно было начать с чистого листа, даже если чистым он никогда не будет.

Первая квартира была маленькой, дешёвой, с высокими потолками и старыми деревянными полами, которые скрипели под ногами. Когда они вошли, Настя остановилась посреди пустой комнаты и долго стояла, глядя в окно на тёмное море вдалеке.

— Здесь можно начать заново, — тихо сказала она. Голос дрожал. — Или хотя бы попытаться.

Первые месяцы были тяжёлыми.

Она просыпалась по ночам от кошмаров — кричала, что она урод, что она убила их обоих, что ребёнок, которого у них никогда не будет, будет мёртвым в её руках. Лёша обнимал её, гладил по спине, по волосам, целовал шрамы на запястьях и шептал одно и то же: «Ты — моя. Ты не урод. Ты — моя жена. Даже без штампа. Даже если весь мир против. Я здесь. Я не уйду».

Днём он работал удалённо. Она сначала не могла рисовать — руки дрожали от слабости и от того, что каждый раз, когда она брала карандаш, видела шрамы. Потом начала. Маленькие чёрно-белые скетчи: руки с перевязями, запястья с розовыми рубцами, море, силуэты двух людей, которые стоят очень близко, но не касаются друг друга. Он не спрашивал, что это значит. Просто ставил ей чай и целовал в макушку.

По вечерам они гуляли вдоль Балтики. Держались за руки — иногда крепко, иногда едва касаясь пальцами, будто боялись, что слишком сильное прикосновение может что-то сломать. Иногда молчали по часу, просто слушая шум моря и свои собственные мысли. А иногда говорили — тихо, честно, без попыток смягчить то, что было слишком тяжёлым.

— Я люблю тебя, — говорил он однажды, глядя на тёмную воду. — Даже теперь. Даже зная всё. Даже если мы будем гореть за это. Я пытался себя убедить, что должен тебя отпустить. Что так будет правильно. Но я не могу. Я просто... не могу.

Настя долго молчала, глядя на их переплетённые пальцы. Потом тихо ответила:

— Я тоже люблю тебя. И мне страшно. Мне до сих пор страшно каждое утро просыпаться и понимать, кто ты мне. Но без тебя ещё страшнее. Я пыталась уйти. Я чуть не умерла, пытаясь уйти. И всё равно не смогла. Теперь я знаю — я не смогу. Даже если это неправильно. Даже если мы — монстры. Даже если весь мир будет прав, когда будет нас ненавидеть. Я всё равно хочу быть с тобой.

Она повернула голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде было всё сразу — боль, вина, страх и такая глубокая, почти отчаянная влюблённость, что у него перехватило дыхание.

— Я боюсь за тебя, — прошептала она. — Боюсь, что ты когда-нибудь проснёшься и поймёшь, что я была ошибкой. Что ты зря меня спас.

— Я боюсь того же, — честно ответил он. — Боюсь, что ты однажды посмотришь на меня и увидишь только брата, который тебя сломал. Но я всё равно не отпущу. Потому что без тебя я уже не человек. Я — пустота. А с тобой... даже с этим ужасом внутри — я живой.

Она прижалась лбом к его плечу и тихо сказала:

— Тогда будем жить. Даже если это неправильно. Даже если мы будем ненавидеть себя каждый день. Будем жить. Вместе.

Секс вернулся медленно.

Сначала они просто лежали голые под одеялом и обнимались. Она дрожала, когда он касался её запястий — не от холода, а от того, что каждое прикосновение к шрамам было напоминанием. Он целовал их осторожно, почти благоговейно, и шептал: «Это не конец. Это просто шрамы. Ты — живая. Мы — живые».

Постепенно прикосновения стали смелее. Она сама начала тянуться к нему. Сначала просто гладила его грудь, потом целовала шею, потом прижималась всем телом, и в её глазах появлялось то старое, знакомое желание — смешанное теперь с болью и виной.

Когда они впервые занялись любовью после всего, это было очень тихо.

Она легла под него, и он вошёл в неё медленно, глядя ей в глаза. Ни один из них не отводил взгляда. Настя заплакала — тихо, беззвучно, пока он двигался внутри неё. Слёзы текли из уголков глаз на подушку.

— Я люблю тебя, — повторяла она шёпотом, обхватывая его ногами. — Я люблю тебя, даже если это неправильно. Даже если я — твоя сестра. Даже если мы — уроды. Я всё равно люблю тебя.

Он целовал её слёзы, целовал шрамы на запястьях, целовал губы и шептал в ответ:

— Ты — моя. Не сестра. Не урод. Ты — моя женщина. Моя жена. Мой дом. И я не отдам тебя даже себе самому.

Она кончила тихо, прижимаясь лицом к его шее и всхлипывая от переполнявших чувств. Он кончил следом — глубоко, долго, прижимаясь лбом к её лбу и глядя ей в глаза. После они долго лежали обнявшись, и она гладила его спину, повторяя одно и то же:

— Я не могу без тебя. Я пыталась. Не смогла. Прости меня за то, что пыталась уйти. Прости, что заставила тебя меня спасать.

— Я бы спасал тебя тысячу раз, — ответил он. — И всё равно не отпустил бы.

Через шесть месяцев после того, как её спасли, они пошли в ЗАГС.

Решение пришло само собой. Однажды утром, когда они пили кофе на кухне, Настя вдруг тихо сказала:

— Я хочу быть твоей женой. Не потому, что это что-то изменит. А потому, что я хочу иметь хоть что-то настоящее. Даже если это неправильно. Даже если мы никогда не сможем сказать об этом родителям или друзьям. Я хочу, чтобы на бумаге было написано, что я — твоя.

Он посмотрел на неё долго. Потом просто кивнул.

— Хорошо. Давай.

Они пришли в ЗАГС без колец, без гостей, без белого платья. Она была в светлой блузке и тёмной юбке, он — в рубашке. Расписались молча. Когда сотрудница ЗАГС спросила, хотят ли они сказать друг другу несколько слов, они просто посмотрели друг на друга и тихо рассмеялись — первый настоящий смех за долгое время. Но смех этот был коротким и сразу погас.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, когда они вышли на улицу. Шёл дождь.

— Я знаю, — ответила она. И заплакала.

Они поцеловались под дождём — долго, глубоко, не обращая внимания на прохожих. Поцелуй был отчаянным, почти яростным, будто они целовались не только друг с другом, но и со всем тем, что их ждало. Потом пошли домой, сварили борщ, потому что оба вдруг захотели чего-то простого и домашнего, и занимались любовью до утра. Она была сверху, двигалась медленно, глядя ему в глаза, и шептала:

— Теперь я официально твоя. Даже если это ничего не значит для мира. Для меня — значит. Теперь мы никогда не сможем сказать, что это было ошибкой. Потому что это уже не ошибка. Это мы.

Он гладил её бёдра и тихо отвечал:

— Ты была моей задолго до этой бумаги. И будешь моей всегда. Даже если мы сгорим за это.

Через месяц после этого — ровно семь месяцев после того, как он нашёл её на полу в ванной — она проснулась с тошнотой, которая была не просто утренней. Это было что-то тяжёлое, липкое, как будто внутри неё уже жило предчувствие беды. Она встала тихо, чтобы не разбудить его, и пошла в ванную. Тест лежал в шкафчике — она купила его накануне, пряча от самой себя. Дрожащими руками достала полоску. Села на край ванны. Подождала.

Две яркие полоски. Чёткие. Как приговор.

Настя уставилась на них, и внутри всё медленно, мучительно перевернулось. Не радость. Даже не смешанное чувство. Просто чистый, животный ужас — такой же, как в ту ночь, когда она сидела на этом же полу с осколком в руке. Она вспомнила, как просила его кончать в неё. Как шептала «залей меня глубже». Как хотела чувствовать его сперму внутри даже после того, как узнала правду. И теперь это было внутри неё. Растущее. Живое. Их грех, ставший плотью.

Она выронила тест. Он упал на кафель с тихим, почти издевательским стуком. Настя сползла на пол, прижавшись спиной к холодной стене, и обхватила колени. Дыхание сбилось. В голове всплыло то, что он рассказал ей недавно, в одну из бессонных ночей: гроб, мёртвый младенец на руках, синие губы, крышка, которая медленно закрывается. Она прижала ладони к животу, будто хотела остановить то, что уже началось. Или защитить. Она не знала, что сильнее — желание вырвать это из себя или умереть, чтобы не чувствовать этого ужаса.

— Нет... — прошептала она. Голос сорвался на всхлип. — Нет, пожалуйста... не это...

Слёзы хлынули сами. Она прижалась лбом к коленям и зарыдала — тихо, надрывно, почти беззвучно.

Лёша проснулся от её отсутствия и звука. Увидел свет в ванной. Зашёл.

Увидел её на полу. Увидел тест.

И в голове у него вспыхнул тот сон — холодный младенец в руках, гроб, который закрывается навсегда. Он почувствовал, как подкашиваются ноги. Опусти лся на колени перед ней, но не сразу взял тест. Просто смотрел — на её дрожащие плечи, на то, как она прижимает руки к животу, будто там уже что-то, что может их обоих уничтожить.

— Настя... — хрипло сказал он.

Она подняла на него глаза. В них было всё сразу: ужас, вина, любовь и отчаяние, от которого у него сжалось горло.

— Это наш, — тихо сказала она. Голос был пустым, как после долгого плача. — Твой и мой. Брат и сестра. И я... я не знаю, что теперь. Я боюсь, Лёша. Боюсь так сильно, что мне хочется снова взять осколок и закончить то, что я начала тогда. Потому что теперь это не просто мы. Теперь это... это будет жить. И я не знаю, как я смогу смотреть на него и не видеть в нём доказательство того, что мы — уроды.

Он взял тест дрожащей рукой. Посмотрел. Полоски были такими яркими, что резали глаза. Он положил его на пол и притянул её к себе, крепко, почти больно, прижимая её голову к своей груди.

— Я видел его мёртвым, — тихо сказал он. Голос дрожал. — В ту ночь, когда ты... Когда я нашёл тебя в крови. Он был холодный. Синий. И я держал его на руках и знал — это за то, что я люблю тебя так, как нельзя любить. А теперь... теперь он здесь. Реальный. И я не знаю, что страшнее — то, что он может умереть, или то, что он родится и будет жить с этим. С нами.

Настя отстранилась, посмотрела ему в глаза. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их.

— Что мы ему скажем? — прошептала она. — Когда он вырастет и спросит, почему у него нет бабушки и дедушки? Почему мы никогда не говорим о прошлом? Что мы ему скажем — что мы брат и сестра, которые не смогли остановиться? Что я просила тебя кончать в меня, зная, кто ты мне? Что если он родится больным? Что если он будет чувствовать ту же пустоту, что и мы? Что если он возненавидит нас? Или что если мы возненавидим его — за то, что он доказательство нашего греха? Я не могу, Лёша. Я не могу быть матерью этого ребёнка. Я не могу быть матерью нашего греха.

Он закрыл глаза. Его плечи дрожали.

— Я не знаю, что сказать, — хрипло ответил он. — Я хочу сказать тебе, что мы справимся. Что это — наш шанс начать заново. Но я не могу врать. Я боюсь, Настя. Боюсь, что мы сделаем с ним то же, что сделали с нами. Что он вырастет в этом молчании и в этой вине. Что мы сломаем его, даже любя. И я... я не могу сказать тебе «убей его». Потому что он — часть тебя. И часть меня. И это единственное, что мы когда-либо создали вместе по-настоящему. Но если ты не сможешь... если это сломает тебя... я не знаю, что я тогда сделаю.

Она прижалась лбом к его груди. Рука сама собой легла на живот — всё ещё плоский, но уже не пустой.

— Я не могу его убить, — прошептала она. Голос был сломанный. — Даже если боюсь. Даже если это будет неправильно. Потому что он уже... он уже часть меня. Но я не могу притворяться, что это нормально. Что мы будем нормальной семьёй. Мы никогда не будем. И он никогда не будет. И я не знаю, как жить с этим знанием.

Они сидели на полу ванной долго. Дождь за окном стучал в стекло — тяжело, монотонно. Кофе, который он варил раньше, остыл на кухне и теперь пахнул горечью и чем-то мёртвым.

Лёша гладил её волосы, целовал в висок, в шрамы на запястьях. Она чувствовала, как его руки дрожат.

— Тогда мы не будем притворяться, — наконец сказал он. Голос был тяжёлым, как приговор. — Мы скажем ему правду, когда он будет готов. Или не скажем. Я не знаю. Но я знаю одно: я не отпущу ни тебя, ни его. Даже если это будет ад. Даже если мы будем гореть за это каждый день. Ты — моя. Он — наш. И я попробую быть отцом, которого у меня не было. Даже если я не знаю, как. Даже если это убьёт меня.

Настя не ответила сразу. Она положила голову ему на плечо. Слёзы продолжали течь, но уже тише, почти беззвучно.

— Я боюсь, — повторила она шёпотом. — Больше, чем когда резала вены. Потому что тогда я убегала. А теперь... теперь я не могу убежать. Даже если захочу. Даже если это будет правильно.

Он обнял её крепче, прижимая к себе так, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас.

— Тогда не убегаем, — тихо сказал он. — Останемся. И посмотрим, что будет. С нами. И с ним.

Она закрыла глаза. За окном моросил дождь. В квартире пахло остывшим кофе, страхом и чем-то новым, ещё не родившимся, но уже тяжёлым. На её запястьях под рубашкой были розовые шрамы. А внутри неё уже начиналась новая жизнь — их жизнь, какая бы неправильная, страшная и обречённая она ни была.

На Boosty уже больше историй, чем ты успеешь прочитать за неделю.

Новым подписчикам дарю бесплатный период! Полный доступ ко всей закрытой библиотеке сразу.

Не сиди на сухом пайке — переходи и читай всё самое горячее:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6