Прошло ещё несколько недель, и лето начало клониться к закату. В воздухе пахло прелой листвой и предчувствием осени. Лариса Дмитриевна, казалось, парила на волне полного контроля: бизнес работал как часы, дом подчинялся её воле, сын превратился в идеального слугу, а дочь боготворила её мудрость. Она чувствовала себя непотопляемой.

Поэтому звонок в домофон в тот вечер, когда Катя уехала к подруге на ночь, а Сергей заканчивал уборку на втором этаже, не вызвал у неё ничего, кроме легкого раздражения.

— Кто? — буркнула она в трубку, глядя на монитор, где были видны двое крепко сбитых мужчин в дорогих, но спортивных костюмах у кованых ворот.

— Лариса Дмитриевна? К вам по делу. От «Сферы-Безопасности». Обсудить условия продления договора, — произнёс низкий, спокойный голос. Фирма эта действительно обеспечивала «крышу» нескольким её ларькам в неспокойных районах.

Лариса нахмурилась. Оплата была внесена за квартал вперёд. Но деловые визиты в неурочное время иногда сулили дополнительные преференции. Она отперла калитку.

— Сергей! — крикнула она. — Гостей встречать! Чистые тапки!

Но Сергей, мывший пол в дальней спальне, не услышал. Лариса, цокнув языком, сама открыла тяжелую дубовую дверь.

Мужчины вошли без стука. Первый, постарше, с умными, холодными глазами и шрамом у виски, осмотрел прихожую оценивающим взглядом. Второй, молодой, плечистый, с шеей быка, молча встал у двери, перекрывая выход.

— Проходите в гостиную, — сказала Лариса, её голос вдруг стал чуть тоньше. Она почувствовала неладное. Это не был деловой визит.

Они прошли, не снимая обуви. Старший, которого звали Геннадий, опустился в кресло Ларисы-«трон», развалился и закурил, не спрашивая разрешения.

— Дело, Лариса Дмитриевна, в следующем, — начал он, выпуская струю дыма. — Тарифы меняются. Инфляция, рост рисков. Ваша сеть растёт, доходы ваши мы знаем. Прежние пять процентов с оборота — это уже несерьёзно. Теперь будет пятнадцать.

Лариса остолбенела. Пятнадцать процентов — это было граничащее с разорением.

— Вы с ума сошли? — вырвалось у неё. — У нас договор! Я плачу исправно! Пятнадцать — это неприлично!

— «Неприлично» — это когда ларьки горят, а ментов вызывать бесполезно, — мягко, почти ласково произнёс Геннадий. — «Неприлично» — это когда дочка твоя, Катюша, из клуба поздно возвращается одна. Дороги нынче опасные. Или вот сынок твой, Серёжа, из Питера на каникулы ездит. Обратно может не доехать...

Каждое его слово било, как молоток по наковальне. Лариса побледнела. Она поняла — это не переговоры. Это ультиматум. И речь идёт не только о деньгах.

— Я... у меня не найдётся таких сумм, — попыталась она найти слабину.

— Найдётся, — уверенно парировал Геннадий. — А чтобы мотивация была... есть и другой вариант. Платеж может остаться прежним. Но с личным участием. Мы ценим лояльность партнёров. Особенно таких... видных.

Его взгляд, медленный и тяжёлый, прополз по её фигуре, от каблуков до декольте. Молодой парень у двери тихо хихикнул.

Лариса Дмитриевна, всегда державшаяся как королева, почувствовала, как подкашиваются ноги. Весь её мир, выстроенный на деньгах, контроле и власти над мужчинами, рухнул в одно мгновение перед лицом грубой, примитивной силы. Страх за детей, за бизнес, за себя — всё смешалось в ледяной ком в животе.

— Что... что вы имеете в виду? — прошептала она.

— В смысле, Гена? — ухмыльнулся молодой, отходя от двери.

— А в прямом. На колени, бизнес-леди. Покажи, как ты умеешь договариваться.

В этот момент Сергей, наконец закончив уборку, вышел из-за поворота лестницы. Он замер, услышав чужие голоса и увидев мать, стоящую бледную как полотно перед двумя незнакомцами. Инстинкт самосохранения, давно задавленный, но не убитый окончательно, дёрнул его назад. Он шмыгнул в чулан для хозяйственного инвентаря под лестницей, прикрыв дверь, но не до конца. Сквозь узкую щель он видел часть гостиной.

— Я... я заплачу, — безнадёжно сказала Лариса, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Дайте время.

— Время как раз есть, — сказал Геннадий, не вставая с кресла. Он расстегнул ширинку. — Но авансом. Подойди. Покажи, на что способна женщина, которая хочет сохранить своё дело и своих деток.

Лариса Дмитриевна закрыла глаза на секунду. Внутри всё кричало от отвращения и унижения. Но перед её мысленным взором встали лица Кати и Сергея. И все её философии о «твердой женской руке» рассыпались в прах перед простой животной угрозой. Она сделала шаг. Ещё один. Её ноги, всегда такие уверенные в шпильках, подкосились, и она опустилась на колени на персидский ковёр. Молодой парень подошёл сбоку, грубо взял её за волосы и наклонил голову.

— Так, ласковее... Ты же бизнесвумен, ты знаешь, как угодить клиенту, — усмехался Геннадий.

Сергей в чулане зажал рот ладонями, чтобы не вскрикнуть. Он видел, как мать, его грозную, всемогущую мать, принуждали... Его тошнило от ужаса, но и странное, леденящее душу любопытство приковывало взгляд к щели. Он видел, как она, сжавшись вся, выполняла приказ. Слышал хриплое, незнакомое дыхание мужчин, её сдавленные звуки. Потом Геннадий встал, и молодой парень занял его место.

Сергей чувствовал не только жгучее унижение, а парализующий страх и острое, почти болезненное сострадание к матери. И ещё — чудовищное, невыносимое подтверждение того, о чём они с Катей говорили. О настоящей силе. О том, что их власть — лишь театр в безопасной песочнице.

Когда с первым «авансом» было покончено, Геннадий поднял Ларису за руку.

— Ну что, партнёрша? Договорились? Платеж прежний, но с периодическим личным общением. Для укрепления доверия.

Лариса, с подтекающей тушью и растрёпанными волосами, молча кивнула, не в силах выговорить ни слова.

— А теперь — закрепим договорённости, — сказал молодой, уже расстегивая ремень. Он грубо толкнул её на широкий диван. — На четвереньки, королева.

Дальше Сергей не мог смотреть. Он уткнулся лицом в старые тряпки, зажал уши, но заглушить звуки не мог. Грубые смешки, хлюпающие звуки, короткие, подавленные всхлипы матери... Он плакал сам, тихо, беззвучно, кусая кулак. Его мир, уже перевернутый, теперь был не просто перевернут, а раздавлен, оплёван и выставлен на посмешище. И главное — он был абсолютно беспомощен.

Казалось, это длилось вечность. Наконец стихли звуки, послышались шаги, голоса.

— Месяц даёшь на сбор первого повышенного платежа. Или жди нас снова. Чаще. И не вздумай в полицию, — бросил Геннадий на прощание. Хлопнула входная дверь. Затих звук удаляющегося внедорожника.

В доме воцарилась могильная тишина. Сергей боялся пошевелиться. Прошло минут десять. Потом он услышал тихие, неуверенные шаги. Шарканье по паркету.

Осторожно выглянув из чулана, он увидел мать. Она сидела на краю того самого дивана, прислонившись головой к спинке. Платье на ней было порвано, волосы в беспорядке, взгляд отсутствующий, устремлённый в одну точку. Она выглядела не просто оскорблённой, а сломленной. Такой он её никогда не видел.

Он выбрался из укрытия, замер на месте, не зная, что делать, что сказать.

Лариса медленно повернула голову. Её глаза, тусклые и опухшие, встретились с его взглядом. В них не было ни ярости, ни стыда. Была лишь пустота, а на дне этой пустоты — холодная, отточенная как бритва решимость.

— Видел? — её голос был хриплым, но тихим и совершенно ровным.

Сергей кивнул, не в силах произнести ни слова.

— Тогда лижи, — приказала она тем же бесстрастным тоном. Она откинулась на спину, раскинула ноги, обнажив перед ним следы только что произошедшего насилия. — Очисти меня от этой грязи. Сделай то, для чего ты рождён.

Это не было приглашением. Это был приказ, последний бастион её рушащейся власти, отчаянная попытка восстановить хоть какой-то контроль над ситуацией, пусть и в извращённой, привычной для неё форме. Но теперь это звучало иначе. Это было не воспитанием, а констатацией факта: он — инструмент для уборки последствий того мира, который она же и построила.

Сергей, всё ещё дрожа от пережитого ужаса, пополз к ней. Запах чужих мужчин, смешанный с её собственным, ударил ему в нос. Он почувствовал не возбуждение, а острую, леденящую жалость и странное чувство долга. Он закрыл глаза и припал губами и языком к её телу, стараясь, как его учили, тщательно, методично. Он смывал с неё позор, пытаясь вернуть ей хоть тень того достоинства, которое было попрано. Вкус был горьким и отвратительным, но он продолжал, пока не осталось ничего чужого.

Когда он закончил и отполз, Лариса медленно приподнялась. Она посмотрела на него, и в её глазах появилась какая-то сложная, невыразимая смесь — благодарность, презрение к самой себе, и та же холодная расчётливость.

— Хорошо, что Кати дома не было, — тихо произнесла она, будто про себя. Потом её взгляд сфокусировался на сыне. — Ни слова ей. Никогда. Ты ничего не видел и не слышал. Понял?

— Понял, мама, — прошептал он.

— Убирайся. На второй этаж. И ложись спать. Завтра тебе в Питер. В твой интернат.

Она встала и, не глядя на него, медленно, как очень старая женщина, пошла к лестнице, держась за стену. Её королевская осанка исчезла без следа.

На следующее утро в доме царило ледяное, формальное спокойствие. Катя, вернувшаяся под утро, ничего не заметила. Лариса Дмитриевна была одета безупречно, макияж скрывал следы усталости, но в глазах была сталь, а в движениях — резкая, почти механическая чёткость.

За завтраком никто не говорил. Сергею подали его чемодан, уже собранный.

— Машина подана, — сухо сказала Лариса. — Катя отвезёт тебя на вокзал.

Сергей посмотрел на мать. Он ждал напутствий, напоминаний о правилах, о его «предназначении». Но она лишь кивнула в сторону двери.

— Учись хорошо. Звони реже. У меня дел много.

Никакого «прощай», никакого взгляда. Она уже повернулась к окну, словно рассматривая сад. Её спина была прямая и неприступная.

В машине Катя болтала о своих делах, о планах. Сергей молчал, глядя в окно на мелькающие дачи. Он думал о вчерашнем вечере. О страхе в глазах матери. О её приказе. О том, как рушится одна «правда» и на её обломках возникает другая, куда более жестокая и безнадёжная.

На перроне Катя похлопала его по щеке.

— Не скучай, братик. Осенние каникулы скоро. Мама, может, передумает, и ты останешься с нами.

Он кивнул, зная, что это неправда. Мама уже передумала. Обо всём. Теперь она будет думать только о выживании. А его место — в интернате, подальше от зоны её нового, страшного поражения.

Электричка тронулась. Сергей смотрел на удаляющуюся Москву и понимал, что домой он не едет. Он едет в убежище. А дом, тот самый, с кованым забором и бильярдным столом, превратился в поле боя, где его мать проиграла решающее сражение. И его роль в этой войне, которую они ему так старательно прописали, внезапно оказалась никому не нужной. Он был лишь свидетелем краха. И самым страшным было осознание, что её приказ «лижи» в тот вечер был не продолжением воспитания, а признанием полного, абсолютного поражения их с Катей прекрасной, жестокой, выдуманной вселенной.