Бункер. Часть 3

Глава 8. На грани.

Когда зашипела гидравлика и тяжёлая дверь бункера сдвинулась в сторону, открывая проход, Эмили лежала на спине, ноги широко расставлены, бёдра чуть приподняты, а Том — между ними, лицом к её лону, продолжал вылизывать: язык проходил по малым губам вверх к клитору, потом вниз к самому входу, высасывая последние остатки спермы и смазки. Он не остановился, услышав шаги — он должен был продолжать.

Виктор вошёл, неся поднос с ужином — две миски тушёного мяса с овощами, две чашки крепкого чая — и, увидев их, усмехнулся: не злобно, не язвительно, а с той удовлетворённой лёгкостью, с которой мастер смотрит на ученика, впервые безошибочно повторившего упражнение. Он поставил поднос на пол у решётки, аккуратно, не торопясь.

Том продолжал лизать.

— Как успехи? — спросил Виктор, голос ровный, почти дружелюбный.

Эмили не подняла головы. Не закрыла глаза. Она подавила жгучую волну стыда, поднявшуюся изнутри, и сказала, чётко, без пауз, без дрожи:

— Мы сделали десять раз.

Виктор кивнул. Улыбнулся — и в этой улыбке не было насмешки, только оценка:

— Молодцы. Так держать. Приятно видеть, как сын заботится о пизде своей матери.

Он сделал паузу. Голос стал твёрже, без улыбки, но и без злобы — просто требование:

— Но не расслабляйтесь.

Виктор открыл решетку в их камеру, вошел, посмотрел Эмили прямо в глаза — и в его взгляде не было вопроса. Был приказ:

— Давай-ка повтори правила. Они должны прямо от зубов отскакивать.

Она не колебалась. Не переспрашивала. Не сбивалась.

Голосом, лишённым интонации, как для записи в протоколе, начала повторять:

— Я не имею права закрываться. Пизда, соски — всегда видны, всегда доступны для Тома.

— Он следит за моим телом. Если появляется хоть один волосок — он немедленно удаляет его. Я не имею права сама. Только он.

— Он обязан следить за моей пиздой. Держать её чистой. Мокрой. Вылизывать после каждого полового акта.

— Как только у Тома встаёт член — у нас есть пятнадцать секунд, чтобы его член оказался в моей пизде.

— Пока его член стоит — он остаётся в моей пизде. Его можно вынимать только для смены позы.

— Мы обязаны ебаться минимум десять раз в день. Каждый день.

Она замолчала. Том всё ещё лизал.

Виктор кивнул — один раз, коротко.

— Отлично. И помни о наказании.

— Ну что ж, — сказал он, голос остался ровным, почти деловым, как у инструктора, завершающего тренировку, — поужинайте и спать. На завтра у вас уже есть план по ебле.

Он сделал паузу:

— Но не забывай — это минимальное число половых актов. Так что настоятельно рекомендую не злоупотреблять этим минимумом и ебаться нормально.

Он посмотрел на них — на Эмили, всё ещё лежащую с раскрытыми ногами, на Тома, прижатого к её пизде, с лицом, уже покрытым её смазкой, — и добавил, почти ласково, но с лёгкой угрозой:

— Твоя пизда и член твоего сына созданы друг для друга. Не забывайте об этом.

Потом развернулся, шагнул к выходу, не торопясь, как человек, который знает: они выполнят все чего бы им это не стоило. У самой двери он задержался, подошёл к железному шкафу, открыл его, вынул две новые, в целлофане, зубные щётки и маленький тюбик пасты и пластиковый стакан. Небрежным жестом он бросил их на матрас, рядом с ними.

— И помните, — усмехнулся он, уже поворачиваясь к выходу, — гигиена прежде всего.

Виктор вышел. Тяжёлая стальная дверь медленно закрылась, полностью отрезая их от внешнего мира — ни звука, ни света, ни воздуха извне. Только тишина, нарушаемая работой системы вентиляции. Только камеры. Только запах пота, спермы и еды с подноса.

Некоторое время они ещё лежали — Эмили на спине, ноги всё так же расставлены, пизда открыта, влажная, Том между её ног, лицо прижато к ее плоти. Его язык давно собрал последние капли, но не останавливался. Инстинктивно, жадно, он продолжал водить им по розовой, блестящей слизистой, раздвигая пальцами её малые губы, чтобы лучше видеть тёмно-розовое, слегка пульсирующее отверстие, которое только что сжималось вокруг его члена. Он смотрел в эту дырочку, в которую только что кончил, и жгучее, животное желание смешивалось со стыдом от осознания, что это вагина его матери. И самое страшное было не в желании, а в том, что эти два чувства — вожделение и стыд — уже не могли существовать отдельно.

— Нам надо поесть, — сказала Эмили, голос был тихим, но чётким, как будто возвращала его из другого мира.

Она осторожно поднялась, взяла миски с подноса, одну протянула Тому. Они сели рядом, бок о бок. Первый кусок мяса, попавший в рот Эмили, вызвал странный шок — она почувствовала вкус. Не пепельную пустоту, как вчера и сегодня утром, а насыщенный, глубокий вкус тушёной говядины, моркови и лука, с лёгкой нотой тимьяна. Она вдруг подумала, что их обычный с Томом ужин: паста с соусом из банки, курица-гриль из супермаркета не шли ни в какое сравнение с тем, как их кормил их тюремщик и мучитель. Глоток чая согрел ее изнутри. Она ела медленно. Вдруг пришло осознание: он не готовит их к смерти, которая положила бы конец их мучениям, он готовит их к долгому, методичному использованию, и он только начал. От этой мысли у Эмили похолодело внутри — не от страха скорой смерти, а от ужаса перед бесконечностью кошмара.

Когда они поели, она взяла миски, вымыла их, и поставила на поднос обратно под решётку — ровно, точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.

Потом они сели рядом, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, бедро к бедру. Эмили перебарывая стыд развела ноги в стороны так что бы сын мог видеть ее пизду.

Через минуту Том тихо спросил, глаза опущены, пальцы теребили край матраса:

— Мам... он сказал, что десять — это минимальное число... значит, нам надо больше?

— Да, — ответила она, не колеблясь. — Мы должны больше. Потому что он предупредил — нельзя злоупотреблять этим «минимумом». Если будем делать только десять... он может решить, что мы сопротивляемся. Что мы не годные.

Том помолчал. Его взгляд скользнул вниз — к её лону, к длинным малым губам, блестящим от влаги, к клитору, слегка набухшему.

— Значит... и сегодня нам надо ещё?

Эмили прижала его к себе — одной рукой обняла его за плечи, другой — медленно, почти невзначай — коснулась его члена. От ее прикосновения он сразу ожил. Она не стала дрочить сразу. Просто погладила — кончиками пальцев, от основания к головке, один раз, потом второй.

— Да, — сказала она, голос стал тише, но не слабее. — Мы должны делать столько, сколько сможем. Чтобы он видел, что мы подчиняемся ему, делаем то, что он приказывает.

Том не ответил. Только кивнул.

И через секунду, с той робкой прямотой, с которой задают вопрос, зная, что ответ будет болезненным, спросил:

— Мам... а почему за нами никто не приходит? Почему нас до сих пор не спасли?

Эмили замерла.

Не физически. Движение руки не прекратилось. Она продолжала дразнить его член, чувствуя, как он напрягается, как становится твёрдым, как головка набухает. Но внутри — пауза.

Сказать правду — значит сломать его, лишить надежды. Солгать - у него будут слишком большие ожидания и он сломается от разочарования.

Она решила — ограничиться полуправдой. Без упоминания своих сомнений в Марке — напыщенный, самовлюбленный карьерист, занятый только собой. Она не хотела, чтобы сын усомнился в последнем шансе.

— Потому что Виктор сделал всё, чтобы нас не искали, — сказала она. — Он подложил тела в нашу машину. Нашу одежду — ту, что он заставил нас снять. Полиция нашла нашу машину, наши вещи, смартфоны, часы. Они нашли обгоревшие тела — похожие на наши - и делает вывод: мы погибли.

Она сделала паузу.

— Но дядя Марк и тётя Клэр знают меня. Они не поверят в то, что я была пьяна. Особенно Клэр. Они потребует ДНК. Генетическую экспертизу. И когда поймут, что это не наши тела — тогда начнётся настоящий поиск. ФБР, полиция, все силы — будут прочёсывать каждый дом, каждый подвал.

Она сжала его член чуть сильнее, почувствовала, как он пульсирует в её руке, и добавила:

— А пока — мы должны выживать. Не раздражать его. Не провоцировать. Выполнять. Делать больше, чем требуется. Пока они не найдут след и не освободят нас.

Несмотря на разговор, несмотря на страх, несмотря на усталость — член Тома снова был готов.

Эмили легла на спину. Развела ноги в стороны. Том переступил через неё, встал на колени, направил член к входу — уже не осторожно, а уверенно, как делает человек, который знает свою роль — и сразу вошёл в неё.

Через несколько минут он, двигаясь в ней, тихо спросил:

— Мам, значит... нам надо это всё делать... и ждать, пока нас освободят?

Эмили обняла его крепче, прижала к себе, почувствовала, как его сердце бьётся в груди, и сжала пиздой его член, как будто говорила: ты здесь, ты мой, мы вместе.

— Да, солнышко, — прошептала она. — Мы обязаны выжить. И мы выживем. И дождёмся, когда нас освободят отсюда.

Они ебались — плавно, в отработанном ритме. И в этой самой предсказуемости Эмили почувствовала, как её тело начинает ей изменять. Она ощутила предательскую, влажную пульсацию глубоко внутри — признак просыпающегося возбуждения. Волна жгучего стыда тут же накрыла её с головой - это же член ее сына, но, парадоксальным образом, лишь разожгла этот внутренний огонь ещё сильнее. Её пизда судорожно сжимала член сына, по зову ее плоти, смазка обильно выделялась, и возбуждение только нарастало помимо ее воли.

И вдруг он замедлился. Не резко. Не от усталости. А остановился внутри неё, прижался всем телом, щекой — к её ключице, губами — к шее, и замер, как будто собирался с духом. Его дыхание стало поверхностным, руки слегка дрожали. Он чувствовал её влажную тесноту вокруг себя, предательский, захватывающий жар, и вопрос, который горел в нём с того утра, наконец вырвался наружу, перекрыв всё — и страх, и стыд.

— Мам... — прошептал он, почти беззвучно, и его губы, прижатые к её коже, чуть дёрнулись, — а ты... а ты. .. а тебе... бывает приятно?

Эмили почувствовала, как её собственное тело откликнулось на этот вопрос судорожным, горячим сжатием глубоко внутри. Он попал в самую суть — в то растущее, предательское возбуждение, которое она сама только что осознала и пыталась задавить. Но тут она поняла. Ей нужно поддержать его, дать ему ту опору, которая теперь была только в этом. Её вырвавшийся помимо ее воли ответ, перестал быть ложью.

— Да, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, но с новой, непривычной прямотой. — Да, сынок. Мне... приятно. Чувствовать тебя... внутри.... вот так.

Сказав это вслух, она словно открыла в себе последний шлюз, сдерживающий этот тёмный, влажный поток. Стыд, отчаянно цеплявшийся за остатки её прежнего «я», отступил. Эмили перестала сдерживаться. Её ноги обхватили его поясницу, пятки впились ему в спину, и она сама, мощно и жадно, двигала тазом навстречу каждому его толчку, поглощая его до самого основания.

Всё, что копилось годами — пустота после развода, холодные ночи, вынужденное воздержание, смутное, подавляемое желание, которое она хоронила под заботами матери-одиночки, — всё это, вдруг нашло выход. Тело, взбунтовалось и потребовало своё.

Она не сдерживала стоны. Её дыхание превратилось в хриплые, отрывисты, крики. Она чувствовала, как нарастает то самое, давно забытое напряжение в самой глубине — жгучее, неумолимое.

— Том... я... — успела она выдохнуть, глаза закатились, пальцы впились ему в плечи.

И тут он, не в силах больше сдерживаться под напором её яростных движений, дико застонал, тело его напряглось в последнем, отчаянном толчке, и она почувствовала как из него вырывается горячая, пульсирующая струя.

Это стало последней каплей. Спазм, сокрушительный и всепоглощающий, вырвавшись из глубины ее пульсирующего лона, затопил волнами наслаждения всё сознание. Она закричала — не сдавленно, не стыдливо, а громко, хрипло, на разрыв, отдавшись этой волне полностью. Её тело выгнулось дугой, пизда судорожно сжимала член сына, выжимая из него остатки спермы. Крик эхом раскатился по бетонным стенам, непристойный и очищающий, сметающий последние остатки той женщины, которой она была раньше. Она кончила. По-настоящему. И в этом падении не было уже ни стыда, ни борьбы — только животная, всепоглощающая разрядка.

Сознание вернулось к ней тяжёлой, липкой волной. Первым, что она увидела, было лицо Тома прямо над собой — бледное, с широко раскрытыми испуганными глазами. Его член всё ещё был внутри неё. Он замер, боясь пошевелиться.

— Мам... — его голос сорвался на шепоте. — Тебе... тебе больно? Ты так кричала...

Эмили, не говоря ни слова, обняла его. Одной рукой она прижала его голову к своей груди, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. Другой — мягко провела по его спине.

— Нет, малыш, не больно, — прошептала она, и её голос был хриплым, но тёплым, непривычно ласковым. — Я... я... я... кончила.

Он замолк, прислушиваясь к её словам, к стуку её сердца. И в этот момент она почувствовала знакомое изменение. Его член, начал наполняться с новой силой, снова становясь твёрдым и требовательным.

Эмили прижала его к себе сильнее, её пальцы вцепились в его волосы, спутанные и влажные. И прежде чем разум успел протестовать, слова вырвались сами, шёпотом, полным тёмной, влажной нежности:

— Поцелуй... Поцелуй меня здесь, сынок.

Её рука скользнула между их тел, мягко направила его губы к её груди, к набухшему, тёмно-розовому соску.

— Пососи маму... как раньше... когда был маленьким...

Том замер на миг, а потом, повинуясь её просьбе и собственному внезапно вспыхнувшему голоду, обхватил её сосок губами. Сначала робко, лишь прикасаясь. Его язык заработал, скользя по ареоле, он кружил вокруг соска, потом прижимался к самому кончику, щекоча и лаская его, а затем, слегка захватывая его между зубами, начинал нежно покусывать и сосать. В тот же миг его бёдра пришли в движение, вгоняя вновь возбуждённый член глубже в её влажную, податливую плоть.

И снова, как от удара тока, волна накрыла её с головой. Но теперь это было не ослепляющее извержение, а что-то другое — глубокое, тёмное, первобытное. Ритмичное сосание её груди и толчки внутри сливались в один порочный, безумно возбуждающий цикл. Она закинула голову назад, она уже не пыталась сдерживать стоны. Её тело полностью отдалось этому чудовищному симбиозу, где материнская нежность переплелась с животной похотью, ее сын снова сосал ее грудь и снова входил в вагину, которая, казалось, ждала его все это время.

Остаток вечера прошел как в тумане, они соединялись снова и снова, каждый раз после соития Том вылизывал ее и они начинали новый цикл. Наконец они совсем выбились из сил и просто лежали друг рядом с другом, взявшись за руки.

Потом она сказала — тихо, почти шёпотом:

— Нам надо помыться.

Они подошли к крану. Сначала почистили зубы — непривычно долго и тщательно, с новой пастой, которая оставляла во рту резковатый, мятный холод. Потом — холодная вода по коже: сначала лицо, потом шея, грудь, живот, бёдра, ноги, спина. Вытереться было практически нечем — полотенец не было, только маленький кусочек тряпочки, размером с носовой платок, который Эмили нашла висящим на решетке, закрывающей воздуховод. Но, к счастью, в бункере было тепло, даже немного жарко.

Они легли на матрас. Эмили опустилась на спину, и Том сразу прижался к её боку, уткнувшись лицом в её шею. Его рука, неуверенно, легла ей на живот, потом медленно, будто случайно, скользнула чуть выше — и остановилась у нижнего края её груди. Эмили почувствовала его робкое, застывшее прикосновение.

Не говоря ни слова, она накрыла его ладонь своей и мягко, но решительно сдвинула вверх. Его пальцы коснулись тёплой, упругой кожи, а затем — уже твёрдого, чувствительного соска.

Том вздрогнул, но не убрал руку. Через секунду его большой палец начал двигаться — сначала почти незаметно, просто скользя по возвышению ареола, потом — осторожно, кончиком пальца касаясь самого соска. Движения были неумелыми, но настойчивыми. Эмили зажмурилась, подавляя стон, когда он слегка сжал сосок между подушечками пальцев, затем снова начал водить по нему медленными кругами.

Постепенно его движения становились всё более ленивыми, тяжёлыми от накатившей усталости. Давление пальцев ослабевало, ритм замедлялся, пока не превратился в едва ощутимое, сонное поглаживание. Его дыхание стало глубоким и ровным, горячим у неё на шее. Рука окончательно обмякла, но так и осталась лежать на её груди, ладонь теплой чашечкой прикрывая сосок, как будто охраняя последнее, что у него осталось.

Он заснул.

Эмили осталась в бодрствовании.

Она лежала, глядя в потолок, в красную точку камеры, и в её голове, как в бесконечной петле, проигрывался тот день.

Если бы мы не остановились... если бы Том потерпел... если бы я проехала до заправки... Машина уже плохо заводилась неделю — но откладывала — «завтра с утра, успею», «не так уж и срочно», «в сервисе очередь» — и теперь это «завтра» не наступило никогда.

А Виктор... он подъехал — не резко, не суетливо, а идеально: лицо, как будто сошло с обложки журнала «Надёжные люди»: спокойные глаза, лёгкая улыбка, голос — тёплый, с едва уловимой хрипотцой, будто от долгого разговора с клиентом, и акцент — не резкий, а приятный. И она поверила. Не потому что была глупой. А потому что хотела верить — в чудо, в помощь, в то, что мир ещё не сломался окончательно.

Потом мысли переключились на газету.

Марк... Он может поднять шум. Он должен. Но будет ли он бороться? Или ему удобнее будет принять версию с аварией? Экспертиза — дорого. Время — дороже. А его репутация — дороже всего. Да, он адвокат. Но чей? Не героев. Не жертв. А тех, кто платит, много, очень много платит. А они — мертвы. Или нет?

Клэр... Её родная сестра. Она должна знать: Эмили никогда не пила за рулём. Никогда. Даже бокал вина. Клэр должна убедить Марка... но... будет ли она? Клэр уже какой год никогда не звонила первой. Все их последние разговоры — о пластике, о массаже лица у нового специалиста в Беверли, о том, «как трудно найти хорошего косметолога, который не переборщит с ботоксом». Ей было неинтересно — как Том учится, как Эмили справляется одна, как они живут. Ей интересно только одно — как она выглядит.

И в этой мысли — не злость. Не обида. Глубокий, ледяной страх. А вдруг они решат, что это слишком сложно? Что проще закрыть дело?

Она закрыла глаза.

И тут её накрыла новая волна — не страха, а стыда. Горячего, удушающего, сжимающего горло. Стыда от того, что её тело не просто подчинилось, а отозвалось диким, неконтролируемым наслаждением. От крика, который вырвался из самой глубины, от судорожных объятий, от того, как она сама направляла его губы к своей груди. Она не просто терпела — она кончила. Под собственным сыном. Эта мысль жгла изнутри, как расплавленный металл.

Но почти сразу, сквозь пелену стыда, пробилась другая, холодная и расчётливая. А Том? Он видел её крик, её конвульсии. И спросил, не причинил ли он ей боль. Если бы она зажалась, отвернулась, скрыла свою реакцию — он бы и вправду решил, что делает ей больно. И тогда страх причинить страдание матери парализовал бы его, сломал бы тот хрупкий, необходимый для выживания механизм. Её откровенность, её признание, что она кончила, пусть и чудовищное в своей сути, дало ему уверенность. Он — причина её удовольствия. И для того, чтобы выполнять эти чертовы десять раз в день, день за днём, ему нужно была именно это.

Она закрыла глаза. И заснула — даже не от усталости, а от перегрузки.

Глава 9. Фото

Сон был беспокойным, прерывистым, с картинками: красная машина на дне обрыва, Виктор с шокером в руке, Том с открытым ртом, полным спермы, и вдалеке — тень человека, который мог бы прийти, но не идёт.

Под утро Эмили снилось, что она дома, на кухне, стоит у плиты, готовит омлет с ветчиной и сыром, как любит Том. Сквозь окно льётся утренний солнечный свет — тёплый, золотистый, освещает стол, на котором уже лежат тосты, банка мёда, ее любимая кружка с надписью «Best Mom Ever». Из раскрытого окна доносится щебетание птиц, которое смешивается с тихой джазовой мелодией, доносящейся из старого радиоприёмника на подоконнике. Она улыбается. Скоро надо будить Тома, иначе опоздает в школу. И она счастлива.

И она проснулась.

Но не открыла глаз. Не позволила реальности ворваться. Она лежала неподвижно, прижавшись к телу сына, и изо всех сил цеплялась за остатки сна, за призрачное ощущение тепла плиты, запах омлета, звук джаза. Она вжалась в матрас, стиснула веки, молясь, чтобы это продлилось хоть на секунду дольше.

Потом — звук.

Глухой, маслянистое шипение.

Дверь, — пронеслось где-то на краю сознания. Но нет. Она не пускала эту мысль. Это чайник на плите. Просто чайник. Скоро вставать...

Шаги. Тяжёлые. Быстрые. По бетону. Они врывались в её иллюзию, раскалывая её.

Щ-ххххххххххххх!

Острая, жгучая молния ударила в грудь. Сон разлетелся в прах. Тело выгнулось дугой, сдавленный крик вырвался из спазмированного горла. Рядом — дикий, отчаянный вопль Тома.

Щ-хххх!

Удары посыпались градом — в бок, в живот, в спину, в ноги. Спазм сковал всё тело. Она дергалась на матрасе, захлёбываясь воздухом. Сквозь пелену боли она слышала треск шокера и крики Тома.

Щ-хххх! — её снова тряхнуло.

Щ-хххх! — и снова крик сына.

В короткие, жуткие промежутки между ударами, когда сознание прояснялось на долю секунды, она увидела. Том согнулся калачиком, трясясь в конвульсиях, лицо залито слюной и слезами. И его член. Он стоял. Несмотря на боль, на шок, на судороги — неестественно твёрдый, напряжённый, с багровой головкой, будто насмехаясь над всем, что с ними происходило.

Пятнадцать секунд. Мысль пронеслась, холодная и ясная, сквозь боль.

Собрав в кулак всё, что осталось от воли, Эмили рванулась к нему. Её тело плохо слушалось, мышцы дёргались, но она доползла, перевернула его на спину — он безвольно поддался — и, не теряя ни мгновения, из последних сил, насадила себя на его член. Он вошёл в неё до самого основания одним резким, почти болезненным движением. Она замерла, тяжело дыша, чувствуя под собой всё ещё содрогающееся тело сына и пульсацию внутри себя.

Виктор стоял рядом, держа шокер наготове. На его лице не было ярости — лишь холодное, презрительное выражение, какое бывает у человека, заметившего нечто неприятное и досадное.

— У тебя правило — пятнадцать секунд, — произнёс он ровно, без повышения голоса, но каждая фраза резала воздух, как нож. — Ты проснулась и лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спишь. А у твоего щенка уже стоял член. Думала, я этого не замечу? Думала, прокатит?

Эмили бешено прыгала на члене сына, как будто это могло искупить ее вину. Она буквально заголосила:

— Прости! Прости меня! Я не хотела! Я проснулась и... я думала, что ещё сон... я чувствовала его, но я думала — что еще сплю... я... я... забыло про время... я не поняла, что время пошло! Это моя вина! Я должна была открыть глаза и сразу! Я вижу! Я понимаю! Больше не повторится! Никогда! Я буду смотреть! Сразу! Я обещаю! Клянусь!

Виктор молчал. Смотрел. Шокер опустил — но не убрал. И в этом молчании — был шанс.

В панике, хватая сына за запястья, прижала его руки к своей груди, к набухшим, чувствительным соскам, и прошипела ему в лицо, почти не разжимая зубов:

— Ну давай же! Только не лежи просто так как бревно! Да делай же что-нибудь!

Том, всё ещё оглушённый от ударов током, услышал ее. Его руки сжали мамину грудь, пальцы начали мять упругую плоть, большие пальцы нашли соски и принялись тереть их, а затем, инстинктивно схватив ее уже твердые и набухшие соски он начал сдавливать их и крутить, усиливая нажим с каждым движением её бёдер. Его же бёдра, повинуясь давно усвоенному рефлексу, начали коротко, резко подниматься вверх, входя в ритм с её отчаянными движениями.

Виктор холодно наблюдал за этим отчаянным спектаклем покорности. Потом он еле заметно усмехнулся

— Ладно. Здесь есть и моя вина — надо было обозначить утренние процедуры чётче.

Он сделал паузу.

— Вот вам новое правило: утром, сразу после пробуждения. Если ты просыпаешься первой — должна немедленно сесть на член сына. Если просыпается первым Том — он должен немедленно ебать тебя. Все понятно?

— Да! — выдохнула Эмили, с диким, животным облегчением от того, что худшее, кажется, миновало. — Да, всё понятно!

— Хорошо, — кивнул Виктор, и в его тоне вновь появилась та методичная, неумолимая логика. — И вот ещё один момент, для полной ясности. Теперь утренняя ебля до завтрака в счёт дневной нормы не идёт. Десять раз — это отдельно. Уяснила?

— Я поняла, — выдохнула Эмили, её голос был хриплым, но абсолютно чётким, лишённым и тени колебаний. Она продолжала двигаться, её взгляд, полный покорности, был прикован к Виктору. — Всё поняла. Я... мы... будем делать всё в точности. Утром — сразу. А десять раз — это уже после завтрака. И никогда. Никогда больше не нарушим.

— Продолжайте, — коротко бросил Виктор, делая шаг назад. — Ебитесь. А я пока схожу и принесу вам завтрак.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь с глухим шипением гидравлики закрылась за ним, оставив их в привычной, гнетущей тишине бункера, нарушаемой только звуками их совокупляющихся тел.

Как только шипение гидравлики стихло, Том, всё ещё находясь внутри неё, спросил сдавленно, с обидой и болью в голосе:

— Мам... а за что он меня... за что он так бил? Я же ничего не сделал...

Эмили почувствовала, как сжимается сердце. Она приостановилась, наклонилась к нему, прижавшись лбом к его лбу.

— Это моя вина, солнышко. Только моя. — её голос дрогнул. — Я проснулась и... притворилась, что ещё сплю. Я знала, что у тебя стоит, но думала, что это всё ещё сон, что времени много... а правила — пятнадцать секунд. Он наказал тебя за мою ошибку. За то, что я не открыла глаза вовремя. Прости меня. Прости, пожалуйста. Это я подвела нас.

Она поцеловала его в щеку, солёную от слёз, и снова начала двигаться, теперь с новой, покаянной нежностью, пытаясь этим движением, этим теплом, хоть как-то облегчить его боль.

— Это больше не повторится, — прошептала она ему. — Я обещаю. Клянусь. Я — твоя мама, я должна была тебя защитить, а не подставить. Я больше не подведу. Никогда.

И, словно подкрепляя свои слова действием, она сжала влагалище вокруг его члена. Это был немой язык её тела, на котором она говорила: «Ты во мне, я с тобой». Каждое сжатие было и лаской, и мольбой, и клятвой, сплетёнными в один физический акт покаяния и покорности новой реальности, где защитить сына можно было только так.

Когда зашипела дверь и вернулся Виктор, Эмили всё ещё сидела на члене сына, двигаясь в усталом, но неумолимом ритме. Виктор молча поставил поднос с едой на пол под решёткой. Затем отошёл к железному шкафу, открыл его и достал оттуда бутылочку с прозрачной густой смазкой.

Он открыл решётку, шагнул в камеру, не спеша снял ботинки, затем брюки. Подойдя к ним сзади, он положил ладонь между лопаток Эмили и сильно, но без жестокости, надавил вниз. Она, подчиняясь нажиму, легла грудью на Тома, продолжая ощущать его член внутри себя. Виктор щёлкнул крышкой бутылочки, выдавил обильную порцию смазки себе на ладонь, смазал свой толстый, внушительный член. Затем нанёс холодную, липкую жидкость ей на анус, размазал пальцем, грубо проникнув внутрь на пару фаланг, готовя вход.

Он взял её за бёдра, пальцы впились в плоть, направил головку своего члена к тёмному, сжатому отверстию — и одним мощным, уверенным движением вошёл. Эмили дёрнулась всем телом, из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, но она не прекратила двигаться на члене сына, лишь сильнее вцепилась пальцами в его плечи.

И тогда она ощутила это в полной мере эту распирающую наполненность. Член Тома, привычный уже, пульсировал глубоко во влагалище, а массивный, как кулак, член Виктора раздвигал узкий анальный проход, входя всё глубже с каждым толчком.

И тут, сквозь шок и унижение, к ней пришла странная мысль-вспышка. Она, наверное, впервые в жизни была благодарна своему бывшему мужу за его настойчивые, а иногда и грубые требования анального секса в последние годы их брака. Если бы не он, этот громадный член Виктора сейчас не просто растягивал бы её — он разорвал бы её на части. Именно тогда, под давлением мужа, она инстинктивно научилась главному — не сжиматься, а наоборот, максимально расслабляться, поддаваться проникновению.

Эмили чувствовала, как два члена движутся внутри неё, заполняя до предела, раскачивая ее на волнах грубого, двойного ритма. Она обняла Тома, прижалась губами к его виску в немом, отчаянном поцелуе, ища в нём точку опоры в этом водовороте насилия.

Виктор кончил в её анус с глухим стоном, вытащил свой влажный, липкий член и подошёл к её голове. Не дожидаясь приказа, Эмили тут же взяла его в рот, обхватив губами до основания, и начала сосать глубоко и интенсивно, работая языком по чувствительной уздечке. Всё это время её бёдра продолжали отчаянно прыгать на члене сына — теперь это движение стало не просто исполнением правила, а частью её новой, отчаянной стратегии выживания: доставить Виктору как можно больше удовольствия, отвлечь, ублажить, стать настолько полезной, чтобы мысль о замене даже не возникла. Она сосала с полной отдачей, создавая вакуум, её щёки втягивались, а горло принимало его глубоко, в такт толчкам её таза на члене Тома.

Виктор кончил ей в рот густой, горьковатой струей. Не глотая и не выплёвывая, Эмили наклонилась к сыну, притянула его лицо к своему и поцеловала его в губы, глубоко, влажно, с отчаянной нежностью — и передала ему часть тёплой, липкой спермы Виктора, делясь с сыном самым последним, что у неё оставалось: этим актом предельного унижения, в котором они становились соучастниками в собственном порабощении.

Виктор молча оделся, застёгивая брюки с той же методичной аккуратностью, что и во всём. Затем он снова подошёл к ним. Эмили, всё ещё сидя на члене сына, инстинктивно сжалась, ожидая нового удара, новой вспышки боли — наказания за что-то, чего она ещё не понимала.

Но удар не последовал. Вместо этого он положил ей на голову тяжёлую, теплую ладонь и слегка потрепал её по волосам, как большую, провинившуюся, но всё же послушную собаку.

— Так больше не делай, — сказал он ровно, без угрозы в голосе, но с окончательной, не терпящей возражений интонацией. — Не притворяйся спящей. Правила — есть правила.

Потом он развернулся, вышел из их камеры и с лёгким металлическим лязгом закрыл за собой решётку, снова запирая их в бетонной нише. Потом он подошёл к шкафу, вынул что-то и бросил на матрас — стопку фотографий, аккуратную, перетянутую резинкой.

— Это, чтобы вам не было скучно. Посмотрите вместе — всё. Все фотографии. И ты, — он посмотрел на Эмили, голос стал твёрже, — должна прокомментировать каждую своему сыну. Потом вам надо будет выбрать три, которые вам, скажем так, понравятся больше других. И вечером объяснить мне ваш выбор.

Он развернулся и вышел из бункера. Дверь закрылась.

Остались они — соединённые, ебущиеся, с членом Тома внутри, с каплей спермы Виктора на губах, со стопкой фотографий на матрасе, как последнее задание перед новым кругом.

День начался.

Они совокуплялись — не в спешке, не под угрозой, а в той отработанной, почти ритуальной последовательности, с какой выполняют обязательные действия: член вошёл, бёдра двигались в привычном ритме, пизда сжималась вокруг него. И когда Том кончил — глубоко, густо, с тихим стоном, — Эмили сразу перевернулась на спину, раздвинула ноги, и он, молча, не спрашивая, сразу начал вылизывать: язык проходил по малым губам, вглубь, к клитору, к самому входу, высасывая остатки спермы и смазки, пока кожа не стала гладкой, блестящей, без единого следа.

Когда он закончил, она сказала — тихо, но чётко, как делает человек, который знает, что каждый момент должен быть использован правильно:

— Давай поедим. И посмотрим фото.

Они поели — быстро, молча, как люди, которые знают: еда — не удовольствие, а необходимость, чтобы были силы. Эмили вымыла миски под холодной водой, аккуратно, как всегда, поставила их обратно на поднос, задвинула его под решётку — ровно и точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.

Не успела она повернуться к сыну, как он тихо сказал:

— Мам...

Она всё поняла. Член стоит. Он хочет. Надо начинать без промедления. Сразу.

Она тут же легла на спину, и Том уже сам раздвинул её ноги — не осторожно, не робко, а уверенно и сразу вошёл в неё до самого основания, одним движением, и начал двигаться — ритмично, глубоко.

Она скрестила ноги у него на пояснице, крепко обняла его и прошептала ему на ухо, пока он двигался внутри неё:

— Спасибо, что сразу сказал. Что не ждал... не дал нам опоздать.

Том, двигаясь в ней, прижался губами к её шее и ответил сбивчиво, сдавленно:

— Мама... когда ты повернулась... чтобы поставить миски... ты... ты такая красивая... У меня... встал сразу... Я... я хочу тебя...

Эмили на мгновение замерла, её взгляд скользнул по его лицу — раскрасневшемуся, с тёмными от возбуждения глазами. Стыд кольнул, но она подавила его, позволив вместо этого появиться лёгкой, почти кокетливой улыбке.

— Неужели? — прошептала она, обнимая его крепче и слегка выгибаясь под ним, чтобы его член вошёл ещё глубже. — Старая, измученная мама? Ты правда так сильно хочешь свою старую маму?

— Ты не старая, — тут же, страстно выдохнул он, его бёдра дёрнулись в ответ. — Ты... ты самая красивая.

Тогда она притянула его лицо к своему, так что их губы почти соприкоснулись, и продолжила тихим, хриплым шёпотом, который был слышен только ему:

— Спасибо, солнышко, — прошептала она, и её язык кончиком лизнул его губу. — Знаешь что? Я тоже... я тоже тебя хочу. Страшно хочу. — Она обняла его ещё крепче, её пальцы впились в его спину, а бёдра начали двигаться навстречу его толчкам с новой, жадной энергией. — Чувствуешь, как... — она на секунду замерла, слово, которое ей предстояло произнести, обожгло её изнутри, как раскалённое железо. Она хорошо помнила тот первый урок «анатомии», ту боль и унижение, с которыми Виктор выколачивал из неё правильные слова, — моя пизда тебя хочет, какая она мокрая каждый раз когда ты входишь в меня? Как она сжимается, когда ты внутри?

— Да... — выдохнул Том, его голос сорвался в стоне, когда её влагалище в очередной раз сильно сжало его член. — Чувствую...

Эмили улыбнулась, прижимая к себе своего сына, своего мальчика, ощущая биение его сердца, совпадающее с биением ее сердца. В этот миг она знала. Теперь они выполнят норму. Они выживут. Он не сломается, не откажется, не зажмётся от страха причинить ей боль.

Цена этой уверенности была чудовищна. Она принесла в жертву последние остатки материнского достоинства. Она сознательно превратила себя в шлюху для собственного сына, разжигая в нём похоть к своему телу, делая себя его единственной и самой страшной привязанностью. Она отдавала ему свою плоть, чтобы сохранить его рассудок. И она знала — будет продолжать. Будет ебаться с ним, возбуждать его, говорить грязные слова, принимать любые позы, делать всё, что от неё потребуется. И в этом кошмарном, извращённом самопожертвовании, в этой абсолютной отдаче ради его выживания, она была его матерью больше, чем когда-либо прежде.

Наконец, когда Эмили почувствовала знакомое напряжение, учащённый ритм его сердца и короткие, прерывистые толчки, означавшие, что Том подходит к оргазму, она изо всех сил прижала его к себе. Её руки впились ему в спину, ноги сомкнулись на его пояснице ещё туже, ее влагалище судорожно сжалась вокруг его пульсирующего члена.

— Солнышко... — зашептала она прямо в его ухо, губы почти касались кожи, голос был хриплым от собственного стыда, который жёг её изнутри, как раскалённые угли. — Давай... кончи в меня. Отдай маме всё. Пожалуйста.

Произнося эти слова, она вся сжималась от внутреннего ужаса и отвращения к себе. Но она должна была это говорить. Она должна была просить об этом. Чтобы он ассоциировал свой пик, свою разрядку не с болью и унижением, а с её желанием, с её принятием. Чтобы его тело, его инстинкты видели в ней не жертву, а объект своего вожделения. Только так они смогут пережить ещё один день в ожидании спасения, которое, возможно, никогда не придёт.

Том кончил, его тело выгнулось в последнем, сдавленном рывке, и он, тяжело дыша, сполз с неё.

Опустившись между её ног, он замер на коленях и посмотрел. Впервые — не потому, что его заставляли, не из страха наказания, а потому что хотел. Он смотрел на её пизду, распахнутую, влажную и блестящую от его же спермы, вытекающей из переполненной дырочки. Малые губы, тёмно-розовые и набухшие, слегка раздвинуты, обнажая тёмную, пульсирующую щель. И он вдруг с поразительной ясностью осознал: она не сдвинет ноги. Не оттолкнёт его голову. Не скажет «нет». Она лежит, полностью доступная и покорная, и он обладает ей, её телом.

И это осознание, дикое и пьянящее, переполнило его. Он не стал ждать команды. Наклонился и, почти с жадностью, впился губами прямо в её малые губы, захватив их, всасывая, ощущая под языком их нежную, солёно-сладкую текстуру. Его язык немедленно проник глубже, в самую щель, выискивая и собирая тёплую, густую сперму, смешанную с её смазкой. Он лизал не как раб, исполняющий приказ, а как хозяин, впервые по-настоящему вкушающий то, что принадлежит ему. Его пальцы сами собой раздвинули её бёдра ещё шире, чтобы получить лучший доступ, чтобы видеть то, что ему принадлежит теперь по праву.

Когда он закончил, она протянула руку, погладила его по волосам, и сказала, голос уже спокойный, почти будничный:

— Давай садись рядом. И посмотрим фото, которые он принёс.

Том и Эмили сели рядом — плечо к плечу, бедро к бедру, ноги Эмили были слегка разведены, как требует правило, и она взяла стопку фотографий, перевернула её обратной стороной вниз и вытащила первую.

На фото женщина и, видимо, ее сын того же возраста, что и Том привязаны к той же железной скамье, к которой их привязывали в первый день — руки за головой, ноги растянуты, тела напряжены до предела; на коже — тёмные пятна от ударов шокером, особенно на бёдрах, на животе, на шее; оба плачут — слёзы блестят на щеках, губы дрожат, но рты всё равно прижаты к телам друг друга: женщина сосёт член сына — не глубоко, только головку, с закрытыми глазами, как будто делает это, чтобы остановить боль, а ее сын лижет её пизду — язык еле касается ее длинных малых половых губ.

Эмили посмотрела на фото, потом перевела взгляд на Тома. Его лицо было бледным, он узнал и бункер, и скамью. Эмили не могла позволить себе смягчать объяснения. Виктор оставил эти снимки не просто так — это был урок. И она должна была провести его до конца.

— Видишь? — её голос звучал методично, как у инструктора. — Это другие. Те, кто были здесь до нас. Виктор привязал их точно так же, как нас. К той же скамье. Смотри на их руки — за головой, кисти зафиксированы. Ноги растянуты и тоже зафиксированы.

Она указала пальцем на тёмные, почти чёрные отметины на коже женщины и ее сына. — Их тоже он бил шокером как и нас, когда они не подчинялись. Когда не делали того, что он от них требовал, или делали это недостаточно быстро.

— Видишь они сопротивлялись как и мы. Но это здесь бесполезно.

Том молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от доказательств чужой, но такой похожей агонии.

Она взяла вторую фотографию.

Здесь та же сцена — та же скамья, те же ремни, те же слёзы, та же поза 69 — но теперь за женщиной стоит мужчина: высокий, широкоплечий, с коротко стриженными волосами, в рубашке с закатанными рукавами — судя по фигуре, по постановке ног, по тому, как он держит бёдра женщины, — Виктор. Его член — толстый, слегка изогнутый — глубоко вошёл в её пизду. Ее же сын лижет ей клитор.

— Прямо как было у нас... — прошептал Том, и его голос задрожал от ожившего воспоминания. — Я тоже лежал и лизал тебе клитор... и смотрел, как его член входит в тебя. Тогда мне было... очень, очень страшно. Я был в ужасе. И... — он замолчал, глотая слова.

— И что? — мягко спросила Эмили.

— И я не мог оторвать глаз, — выдавил он, краснея. — Я смотрел, как он двигается... как его член входит в тебя... это было... но я не мог оторвать глаз.

— Я знаю, — тихо сказала Эмили, и её голос дрогнул, обнажая ту боль. — Мне тогда было невыносимо, — начала она, глядя на фото, но обращаясь к Тому. — Стыд сжигал меня изнутри. Не только от того, что он был во мне... а от того, что ты это видел. Ты, мой сын, смотрел, как другой мужчина трахает твою мать. Я боялась, что это убьёт в тебе что-то навсегда, сломает тебя. И я безумно боялась потерять тебя. Я кожей чувствовала твой ужас. И это было хуже любой боли.

Эмили заметила, как его взгляд застыл на изображении, как дыхание стало чуть чаще. Она медленно опустила руку, провела ладонью по его бедру, и когда её пальцы скользнули дальше, к основанию его члена, она ощутила уже знакомую твёрдость, набухающую, почти готовую.

Она не убрала руку. Наоборот, её пальцы мягко обхватили его, начали ласкать, медленно двигаясь вверх-вниз.

— Но знаешь, — продолжила она, её пальцы ласкали его член все настойчивее. — Мы пережили это. Сделали то, что было нужно. И мы смогли... И вчера... — она наклонилась к его уху, её голос стал тише, интимнее, —. ..когда Виктор трахал меня, а мы лежали в позе 69, а ты лизал мне клитор... да, мне было невыносимо стыдно. Но это было совсем не так, как в тот первый раз. — Она сделала паузу, сжимая его член чуть сильнее, чувствуя, как он пульсирует в её руке, —. ..мне было безумно приятно чувствовать твой язык на моём клиторе... слышать, как ты дышишь... знать, что ты.. ты... там.

Под её прикосновениями его член окончательно напрягся, став твёрдым и требовательным. Эмили убрала руку, отложила фотографии в сторону и мягко, но уверенно надавила ему на плечи.

— Ложись, — сказала она.

Он послушно лёг на спину. Эмили перекинула ногу через его бёдра, одной рукой направила его пульсирующий член к себе и медленно, принимая всю его длину, опустилась на него, ощущая знакомое и уже родное наполнение.

— Вот видишь, — прошептала она, начиная двигаться. — Мы — другие. Мы не они. Мы боремся и мы сможем. Мы выживем. Дождёмся.

Том положил ей руки на талию, его пальцы впились в её кожу, и с новым, почти осознанным наслаждением он начал поднимать бёдра навстречу её движению вниз, стараясь каждый раз проникнуть в маму как можно глубже, ощутить эту влажную, сжимающуюся тесноту у самого своего основания.

— Мам... — выдохнул он, запрокинув голову, — но мы же... наоборот, сдаёмся. Мы делаем то, что он хочет.

Эмили не замедлила ритм. Она наклонилась к нему, её груди коснулись его груди, а губы оказались рядом с его ухом.

— Нет, солнышко, — прошептала она твёрдо. — Сдаться — это заплакать и отказаться. Сломаться. Перестать бороться. Это самое простое. Смотри. — Она бросила взгляд на отложенные фотографии. — Те, кто были до нас... они, наверное, в какой-то момент сдались. Не смогли или не захотели делать то, что требовал Виктор. Они посчитали это невозможным, слишком унизительным. И вот... он их заменил. Сжёг в машине, как мусор.

Она сжала его член внутри себя сильнее, подчёркивая свои слова физическим ощущением.

— Мы не сдаёмся. Мы выживаем. А чтобы выжить здесь, нужно делать всё, что требуется. Каждый день. Каждый раз. Даже самое страшное. Даже самое постыдное. Потому что пока мы это делаем — мы живы. И пока мы живы — есть шанс, что нас найдут. Мы боремся за этот шанс. Вот это и есть настоящая борьба. Не кричать и кусаться, а терпеть и делать. Чтобы дожить до завтра.

И, словно для того, чтобы придать вес своим словам, Эмили сжала влагалище вокруг его члена, ощущая, как он пульсирует в ответ, и резко ускорила ритм. Её бёдра задвигались быстрее, и её ягодицы с гулким шлепком бились о его бёдра.

Пальцы Тома впились в ее талию до боли, и он начал двигаться ей навстречу с новой, отчаянной силой. Он наслаждался каждым мгновеньем: как головка его члена раздвигает тёплые, влажные складки у самого входа, как стенки маминого влагалища, гладкие и упругие, обволакивают его ствол, плотно сжимаясь вокруг с каждым её вздохом, с каждым его толчком. Ощущение было всепоглощающим — мокрая, живая, сжимающаяся плоть, принимающая его целиком, глубже, чем когда-либо. Напряжение росло у самого корня, жгучее и неумолимое, сметая все мысли, кроме одной — о его маме, о её теле, о её пизде, которая сейчас принадлежала только ему. Его дыхание стало хриплым, судорожным, глаза закатились.

— Мам... я... — еле успел он выдохнуть.

И кончил. Глубоко, мощно, с серией судорожных толчков бёдер, в попытке войти еще глубже внутрь мамы. Горячая струя спермы вырвались из него, и он почувствовал, как её влагалище в ответ сжалось ещё сильнее, выжимая из него последние капли.

Эмили замерла на мгновение, ощущая такое уже знакомое тепло, разливающееся в ее лоне. Потом медленно, поднялась, и член сына выскользнул из неё, оставляя за собой липкую струйку спермы.

Не говоря ни слова, она перевернулась на спину и развела ноги. Том, ещё дыша прерывисто, уже двигался, подчиняясь инстинкту и правилу. Он оказался между её бёдер, наклонился, и прежде чем начать вылизывать, поцеловал её — в губы, давшие ему жизнь. Потом его язык прикоснулся к её плоти — сначала осторожно, а затем с новой, неутолимой жаждой, глубоко проникая внутрь, чтобы собрать то, что он только что оставил в ней.

Они снова сели. Эмили взяла третье фото. На нём женщина лежала на спине, ноги были широко расставлены и согнуты в коленях, открывая всё с унизительной отчётливостью. Между её ног, на коленях, сидел её сын. Его лицо было сосредоточено, брови сведены, а рука — была погружена в её влагалище почти до половину предплечья. Лицо женщины ничего не выражало — ни боли, ни удовольствия, лишь пустое, отстранённое терпение. Она не сопротивлялась но и не участвовала — просто была..

— Это называется фистинг, — произнесла Эмили, её голос приобрёл ровный, обучающий тон, как на уроке анатомии. — Когда вся кисть, сжатая вот так, Эмили показала как надо, вводится во влагалище. Смотри, как глубоко он вставил ей руку.

Том внимательно разглядывал снимок, его взгляд перебегал с погружённой в плоть руки на лицо женщины.

— Мам... — прошептал он, — а ей... ей было больно?

Эмили еще раз посмотрела на снимок, её взгляд скользнул по неестественно поднятым бёдрам женщины, по её отстранённому взгляду.

— Нет, — ответила она наконец. — Я не думаю, что ей было больно. Если всё сделать правильно, с достаточной смазкой и осторожностью, это... наоборот, может доставить очень сильное, почти невыносимое наслаждение. Оно другое. Глубже. Но дело не в этом.

Она указала пальцем на лицо женщины.

— Посмотри на её выражение. Она не наслаждается. Она даже не страдает. Она просто... терпит. Её здесь нет. Её сознание ушло. Она делает это только потому, что, наверное, он стоит рядом с шокером. Вот они — сдавшиеся люди. Именно о чём я тебе говорила. Они перестали бороться. Перестали даже пытаться найти в этом что-то своё, чтобы выжить. Они просто превратились в пустые оболочки, они уже умерли внутри. И Виктор заменил их. Потому что никому не интересно, Том, смотреть на такое. На пустое, формальное подчинение. На скучающие лица, которые просто «отбывают номер», и просто ждут, когда это закончится.. Надо бороться, Том. Даже здесь. Особенно здесь. Бороться — значит не сломаться внутри. Значит оставаться живыми, чувствовать, хотеть... даже если то, что ты теперь чувствуешь и хочешь, — это самые постыдные, самые невозможные вещи на свете. Так нельзя, как они.

Она взяла четвёртое фото, и её руки на миг дрогнули, едва не выпустив снимок. Она глубоко вдохнула, заставив себя посмотреть снова. Она должна, должна. Это было то, что возможно, нет, точно их ждёт.

— Смотри, — сказала она, голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, неуловимая хрипотца. — Здесь... она сидит на сыне в позе наездницы. При этом сосёт одному мужчине, а второй трахает её в зад. Все её отверстия используются одновременно. А её сын... он тоже сосёт третьему.

Том молча разглядывал сцену. Его взгляд задержался на деталях.

— Мам... — тихо сказал он, — смотри... у того, которого она сосёт... он намотал её волосы на руку и крепко держит.

Эмили кивнула, её глаза сузились, будто она анализировала технику.

— Видимо, ему пришлось так сделать, — прокомментировала она почти отстранённо. — Иначе она могла бы отстраниться, не брать глубоко, не сосать как надо.

Потом взгляд Тома переместился ниже.

— А тот... который трахает ее сына в рот... — продолжил Том, его голос стал ещё тише. — Он держит его за голову двумя руками. Как будто... насаживает на свой член.

— Да, — подтвердила Эмили, и в её голосе прозвучала тень усталого понимания. — Возможно, он не хотел брать в рот. Или сосал неглубоко, поверхностно — чтобы только формально выполнить. Поэтому приходится силой вставлять ему член.

Она перевела дыхание, положила руку на плечо сына, ощущая под пальцами его напряжение.

— Видишь? Они, наверное, были ещё не готовы. Не до конца поняли, что от них требуется. Им надо было бороться за выживание, а не сопротивляться тому, что от них уже не зависело.

Она взяла очередное фото. В глазах у неё потемнело, но рука оставалась твёрдой. На снимке была выстроена сложная, живая пирамида из тел. На матрасе лежал мужчина на спине, его член глубоко вошёл в анус женщины, которая лежала на нём спиной к нему, её ноги были широко расставлены. На женщине, в классической миссионерской позе, лежал её сын, его член был полностью внутри её влагалища, а руки впивались в её плечи. Позади него, тесно прижавшись, стоял второй мужчина, член которого уже вошёл в его анус. По бокам стояли ещё двое — их члены были в ртах у женщины и ее сына: она сосала одного, он — другого, их губы были плотно сомкнуты вокруг чужих членов, глаза закрыты от сосредоточенного напряжения.

Эмили несколько секунд молча смотрела на это изображение полного, тотального порабощения. Потом её голос, низкий и ровный, нарушил тишину.

— Смотри, — произнесла она глухо, указывая пальцем, который чуть дрожал. — Мама и сын... они в миссионерской позе. Но видишь... у них заняты... все дырочки. Все. Каждая. Спереди, сзади, рот... Всё используется.

Она замолчала, не в силах продолжать. Она не знала, что еще она должна сказать. Она просто сидела, держа перед ними фотографию.

— Мам, он... он будет делать это и с нами? — Том прошептал, и в его голосе был, детский страх.

Эмили медленно выдохнула. Она не стала врать.

— Не знаю, — сказала она честно, глядя прямо на него. — Возможно, да. Мы не в силах помешать или как-то предотвратить то, что он задумал. Но я знаю другое. Что бы ни было — мы пройдем через все вместе. Ты и я.

Она обняла его за плечи и негромко продолжила:

— Но посмотри вокруг, Том. Посмотри. Всё чисто. Здесь тепло. Вентиляция работает — воздух свежий, не спёртый. У нас есть эта камера — не подвал, сырой и полный крыс. Нас не держат на цепях в грязи. Нас кормят. Каждый день. Горячей, хорошей едой. И поверь мне — могло быть хуже. Гораздо хуже. Грязный, сырой, холодный подвал. Ржавые цепи на запястьях. Вонь, крысы, гниль. Отбросы вместо еды. Избиения каждый день, просто так, ради забавы — и не просто шокером, а кулаками, ногами, палками. Нас же не пытают просто так, не ломают кости, не режут ножами.

Она кивнула в сторону стопки фотографий.

— То, что на этих фото... Да, это, возможно, не то о чем мы с тобой мечтали. Но понимаешь? Там, наверху, в том мире, люди... делают такое. По своей воле. Для удовольствия. Это просто... секс. Другой. Без границ. Но просто секс. Физический акт. Не пытка огнём, не переломы, не голодная смерть в луже собственных испражнений.

Эмили повернула его лицо к себе. В её глазах не было слёз — только стальная решимость.

— Наша задача теперь — не думать о том, что может быть. А думать о том, что мы можем и должны сделать. А мы должны выжить. Любой ценой. И если для выживания нужно будет... пососать член, подставить попу, принять в себя кого-то — мы это сделаем. Потому, что мы не должны сдаваться, нам надо выжить. Иначе мы закончим как те, кто на этих фото. Ты понял меня?

Том молча кивнул головой.

Следующее фото явилось разительным контрастом. Та же, мама с сыном, только теперь в обычной одежде: она в светлом платье, он в футболке и джинсах, идут по улице, под ярким солнцем, между деревьями; она смеётся, прикрывая рот рукой, он смотрит на неё с улыбкой, как будто рассказывает что-то смешное. Фото выглядит как кадр из нормальной жизни.

— Это — до, — сказала Эмили, голос стал чуть мягче, но не менее чётким. — До того, как их привезли сюда. Они ходили, разговаривали, смеялись. Как мы раньше.

На следующем — те же двое в уличном кафе: сидят за столиком, перед ними кофе и пирожные, она показывает ему что-то на телефоне, он смеётся, голова запрокинута, рука опущена на её плечо. Кажется, будто это просто день, как любой другой.

— Это тоже — до, — сказала Эмили. — Они жили. Дышали. Ели. Говорили. Как и мы. Но теперь они — там. А мы — здесь. И наша жизнь — это то, что происходит сейчас.

Дальше шли другие фото — представляющие собой бесконечную цепь унижения и подчинения.

Эмили комментировала каждое — не торопясь, не пропуская деталей, отвечая на вопросы Тома, когда он задавал:

— «А это больно?» — «Сначала да. Потом привыкаешь».

— «А они хотели этого?» — «Нет. Но потом стали делать. Потому что выбора нет».

Когда последнее фото легло на матрас, Эмили сжала руку сына в своей, её пальцы были холодными, но твёрдыми.

— Том, мы справимся, — сказала она тихо, но так, что каждое слово звучало как клятва. — Мы выживем. И всё это... пройдёт. Забудется. Как страшный сон.

Она ещё раз медленно перебрала все фотографии. Виктор велел выбрать три. Лучших. И она прекрасно понимала, какие три он хотел бы видеть.

Она выложила их перед Томом:

Фото 1: на матрасе лежит мужчина, на нём — женщина спиной к нему, его член глубоко в её анусе; на ней — ее сын в миссионерской позе, член в её влагалище; за ним — второй мужчина вводит член его анус; по бокам — ещё двое: женщина сосёт член одного, ее сын — второго. Все дырочки работают.

Фото 2: женщина лежит на спине, ноги широко разведены, малые губы набухшие, клитор обнажён; ее сын на коленях между ее ног, кисть полностью погружена в ее влагалище; она сосёт член мужчины, стоящего перед ней; за ее сыном — второй мужчина, трахает его в попу.

Фото 3: женщина в позе наездницы на одном мужчине, второй держит ее за бедра и его член в ее анусе; она целуется со своим сыном, который стоит рядом на четвереньках и его в попу трахает третий мужчина.

— Вот смотри, — сказала Эмили, мы скажем, что выбрали эти..

Том посмотрел на неё:

— Мам... но почему эти?

— Потому что, Том, — сказала она ровным, почти отстранённым тоном, — Виктор похитил нас именно для этого. Не просто чтобы мучить. Чтобы использовать... на полную. Он ждёт именно такого выбора. И этим выбором мы покажем, что мы поняли, что мы не будем просто лежать и плакать, что мы сделаем все, что он скажет, что нас не надо менять.

Эмили собрала все фотографии в аккуратную стопку и положила три отобранных сверху. Они снова сидели, прижавшись друг к другу, и их окружала гнетущая, густая тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением вентиляции. Эмили понимала — план никто не отменял. Десять раз. Нужно было продолжать.

Не говоря ни слова, она медленно легла на спину, развела ноги, взяла руку Тома, нежно прижала её ладонью к своему животу, а затем повела вниз, к влажному теплу между бёдер. Он не сопротивлялся. Она сама ввела два его пальца в своё уже готовое влагалище, которое сжалось вокруг них.

— Малыш, — прошептала она, глядя ему в глаза, её голос был низким и густым, как тёплая смола. — Попробуй... Как мама тебя заждалась. Почувствуй, какая я мокрая... как я хочу моего маленького мальчика.

Том замер, его пальцы были поглощены её плотью. Эмили начала плавно двигать бёдрами, он чувствовал каждую складку, каждое пульсирующее сжатие. Это было интимнее, чем всё, что было до этого — и его член моментально наполнился кровью, став твёрдым и тяжёлым. Том быстро переместился между её ног и вошел.

И они начали ебаться, мама и сын, не как в предыдущие разы — в истеричном темпе стараясь избежать наказания или механически только бы выполнить норму, а как два тела, нашедшие в этом извращённом симбиозе единственную возможную форму близости. Том, двигаясь в ней и уже не боялся причинить боль. Его бёдра работали с новой, уверенной силой, каждый толчок вгонял его член до самого конца, так, что его лобок бился о её клитор, посылая судорожные волны удовольствия по её животу.

Эмили, в ответ, обхватила его ногами на уровне поясницы, сомкнув лодыжки у него на спине. Она поднимала таз навстречу, её влагалище, мокрое и разгорячённое, с жадным, хлюпающим звуком принимало его целиком, сжимаясь вокруг ствола пульсирующими, ритмичными спазмами, будто пытаясь полностью вобрать его в себя. Её руки скользили по его потной спине, ощущая каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу.

— Да... вот так... мой мальчик... — стонала она. — Трахни свою маму... глубже... сильнее... Я вся твоя... вся...

Её слова, грязные и нежные одновременно, неимоверно возбуждали его. Он начал двигаться быстрее, его бёдра зашлёпали по её плоти громче. Его член, скользящий в её хорошо смазанном, разогретом влагалище, стал ощущаться ещё твёрже, ещё больше. Эмили почувствовала, как внутри неё начинает нарастать знакомое, коварное напряжение.

Она опустила руку ниже, туда, где их тела соединялись. Её пальцы нашли её клитор — набухший, твёрдый, пульсирующий от каждого толчка. Она начала тереть его быстрыми, отрывистыми круговыми движениями, не закрывая глаз, глядя прямо на сына.

— Я... я сейчас кончу, малыш... — выдавила она, и её голос сорвался. — Кончу от того, что мой сын трахает меня... Кончи со мной... Пожалуйста...

Это было всё, что ему было нужно. Её слова, её открытый, жадный взгляд и её пальцы, яростно работающий на её клиторе, свели все его ощущения в одну точку. Его тело затряслось, лицо исказила гримаса, и он, сдавленно крикнув, вогнал член в неё в последнем, глубоком толчке. Горячая струя спермы выплеснулись в неё, и в тот же миг её собственный оргазм накрыл её волной — глубокой, пульсирующей, исходящей из самого цента ее существа, заставляя её влагалище сжиматься вокруг его члена судорожными, ритмичными спазмами. Она выгнулась, впиваясь ногтями ему в плечи, и издала долгий, хриплый стон.

Они замерли — соединённые, дрожащие, покрытые липким потом и спермой. Воздух в камере стал тяжёлым от запахов секса и отчаяния. Постепенно его член, выскользнул из неё, оставив ощущение пустоты и тёплую струйку, вытекающую на матрас.

Без слов, едва переведя дыхание, Том сполз вниз. Его лицо снова оказалось между её бёдер и он жадно впился губами в источник своей жизни.

Они ебались — не для Виктора. Не для счёта. Не для выживания. А друг для друга. И в этом — была их последняя, нерушимая свобода.

Когда зашёл Виктор — с подносом в руках — они ебались в миссионерской позе: Том сверху, член глубоко внутри матери, бёдра двигались ритмично, без спешки, без страха, а Эмили обхватив его ногами, прижила его к себе. Они не остановились, даже когда дверь зашипела, даже когда он подошёл ближе и открыл решётку.

Виктор, не говоря ни слова, снял брюки и опустился на колени рядом с ними, так что его яички — тяжёлые, покрытые редкими чёрными волосками, с синеватыми венами — оказались прямо над лицом Эмили, а его член — толстый, с багровой головкой, с каплей жидкости на кончике — оказался рядом с лицом Тома.

Эмили мгновенно всё поняла. Бездействовать, ждать приказа — нельзя. Это могло быть расценено как пассивное сопротивление. Том должен был взять член Виктора в рот. Сейчас. До того, как прозвучит команда. Она прошептала сыну:

— Солнышко... не останавливайся... двигайся, как двигался. А теперь... поцелуй сначала головку. Аккуратно. Губами. Нежно.

Том колебался долю секунды, не больше. Мама сжала влагалищем его член, приободряя его: сынок давай, мы вместе, мы должны, я с тобой. Он наклонился вперёд и прижал губы к влажной, солёной головке нежно, почти робко, и поцеловал.

— Молодец, — прошептала Эмили, её голос звучал ободряюще. — Теперь... оближи её. Языком. Снизу вверх.

Том послушно провёл кончиком языка по уздечке, под головкой, потом поднялся выше, чувствуя её твёрдость и специфический, мускусный вкус кожи и смазки. Виктор тихо вздохнул, его рука легла на затылок Тома, не давя, а просто обозначая присутствие.

— А теперь... возьми её в рот, — продолжила Эмили, её собственные движения стали чуть глубже, как будто она направляла сына своим телом. — Только головку. И пососи. Как сосёшь мамин сосок.

Том открыл рот, обхватил губами багровую головку и начал сосать — сначала осторожно, потом, почувствовав одобряющее движение руки Виктора в своих волосах, увереннее, создавая лёгкий вакуум, работая языком по чувствительной нижней части, пытаясь копировать действия мамы, когда она сосала его член. Всё это время его бёдра продолжали мерно двигаться, вгоняя его собственный член вглубь влагалища матери.

Эмили, приподняв голову, стала облизывать, целовать и сосать мошонку Виктора. Она взяла в рот кожу мошонки, втянув её вместе с одним яичком, и начала массировать языком, круговыми движениями, с лёгким давлением.

— Теперь, — прошептала она, — возьми глубже... не до горла сразу... сначала ствол... обхвати губами, как можно больше... язык — под членом, чувствуешь ту самую большую вену?... дави на неё... чуть-чуть... и жди... сейчас он начнёт двигаться... не сопротивляйся... расслабь горло... как будто глотаешь тёплую воду...

Виктор не стал ждать. Он взял голову Тома — не грубо, но уверенно, пальцы впились в волосы, и начал трахать его в рот: медленно, ритмично, вводя член глубже с каждым толчком, не до упора, но настойчиво. Эмили тут же добавила:

— Расслабь челюсти... не зажимай зубами... дыши через нос... когда он войдёт глубже — не кашляй... просто прими... расслабь гортань. Ты молодец... мой мальчик... всё правильно...

Том не дёргался. Не закрывал глаз. Он работал: губы сжимались вокруг ствола, горло — слегка сжималось при входе, но не выталкивало. Виктор, почувствовав податливость, ускорился, начал двигаться сильнее, глубже, и в какой-то момент — задержался, вогнав член почти до самого основания, и густая, горьковатая струя спермы хлынула Тому в горло. Том сглотнул, не выплюнул, не закашлялся.

Когда Виктор вынул член — блестящий, покрытый слюной и остатками спермы, — Том наклонился к матери — и так же, как она делала раньше, поцеловал её в губы, глубоко, передавая ей остатки спермы — тёплую, солёную, с металлическим привкусом, — как будто делился тем, что принял.

Виктор усмехнулся с той лёгкой, почти отеческой одобрительностью, с которой смотрят на ученика, впервые выполнившего упражнение без ошибок:

— Молодец, — сказал он, взгляд скользнул по Тому, всё ещё двигающемуся в матери, — начинаешь помогать маме.

Потом — перевёл взгляд на Эмили, и голос стал чуть твёрже, но без угрозы:

— Ну, как сегодня успехи?

— Это — тринадцатый раз, — ответила она, не замедляя ритма, бёдра всё ещё двигались вверх-вниз, сжимая член сына, как будто каждое движение — подтверждение, а не отчёт, — мы уложились.

— Ну, да уложились, — кивнул он, и в его голосе не было недовольства, но и одобрения то же не было.

Она почувствовала это.

И тут же — добавила, голос стал чуть ниже, чуть срывающимся, покорным, как у должника, просящего об отсрочке:

— Пожалуйста, прости нас... мы просто долго выбирали фото... но мы сегодня будем ещё ебаться.

Виктор усмехнулся — уже шире, уже с удовольствием. Ему нравилась её покорность.

— Ах, да, — сказал он, как будто вспомнил. — Так какие фото выбрали?

Эмили, протянула руку, взяла три верхние фотографии со стопки и протянула их Виктору.

Он взял, просмотрел:

— Интересно, — сказал он. — А почему эти? Вы же могли выбрать, например...

Он отложил три фото, взял стопку, пролистал — и выудил пару: женщина с сыном в уличном кафе, смеются, держатся за руки, перед ними кофе и пирожные, солнце в волосах.

— Вот это, — сказал он, держа фото перед ней. — Или вот это, где они идут по парку.

— Потому что это не имеет значения, — сказала она ровным, бесстрастным голосом. — Кем они были там, наверху, — смеющимися в кафе или гуляющими в парке — здесь это уже значения не имеет. Это было их прошлое. Оно исчезло, как только они попали сюда.

— На этих трёх — они работают всеми своими дырочками. Это то, ради чего мы здесь. Все наши дырочки должны работать.

Слова сорвались с её языка прежде, чем она успела их отфильтровать. Она осознала оговорку мгновенно — она сказала «мы» и «наши дырочки». — но было уже поздно. Она застыла, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Виктор медленно повернул к ней голову, и на его лице расплылась широкая, довольная улыбка. Он тихо рассмеялся — не злобно, а с тем удовольствием, с каким слушают долгожданное признание.

— О-о-о, — протянул он, его глаза блеснули холодным весельем. — «Наши дырочки». Вот оно как оказывается. Не сомневайся. Скоро. Очень скоро все твои дырочки... и дырочки твоего сыночка... заработают в полную силу. Каждая. Без исключения. Ты сама только что всё правильно сформулировала. И мы проверим, насколько хорошо вы усвоили этот урок на практике.

Он закрыл решётку в их камеру и вышел из бункера. Тяжелая металлическая дверь закрыла проход, отрезав их от мира, в который Эмили уже и не надеялась вернуться.

В наступившей тишине Том наклонился к ней, прижался лбом к её плечу, и прошептал — тихо, почти неслышно, будто боялся, что сам звук его голоса сделает сказанное неизбежным:

— Мам... мам... — его шёпот был горячим и влажным у неё на коже. — Ты и правда думаешь, что он будет всё это делать с нами?

Эмили закрыла глаза. В этот момент она поняла, что любая ложь, любая попытка дать ложную надежду будет не добротой, а жестокостью. Это будет мина замедленного действия под тем хрупким доверием, которое начало возникать между ними в этом аду. Она должна была говорить правду, какой бы страшной она ни была.

— Да, солнышко, — ответила она тихо, но без колебаний. Её рука поднялась, чтобы погладить его волосы. — Он будет. Не сразу. Не сегодня, может быть, не завтра. Но со временем — да. Он для этого нас и похитил. Для этого держит. Для этого кормит. Не из доброты. Не из жалости. Из расчёта. Он готовит нас, чтобы использовать полностью. Как на тех фото. Чтобы все наши... все наши дырочки заработали.

Она помедлила, глядя на него — не мимо, не в сторону, а прямо, в упор, как смотрит в глаза человеку, которому нужно сообщить, что лекарство закончилось, а болезнь — нет:

— Ты же видел на фото — они были здесь. В этом бункере. На этой скамье. Он играл с ними точно так же. Но что-то пошло не так. Может, они стали сопротивляться внутри. Может, перестали слушаться. Может, вдруг решили что могут победить. А может... просто сдались и умерли внутри, как мы сегодня видели на фото. И стали бесполезны. И он просто... заменил их. Нами.

Она положила руку ему на щеку — не для ласки, а для контакта, тобы он чувствовал: она здесь, она в этой реальности с ним, и добавила, чуть тише, но отчётливее:

— Для него мы — всего лишь пять дырочек, Том. Три моих. Две твоих. Но для нас — это всё, что у нас есть. Наше оружие и наша слабость. И мы должны пройти через это. И они должны работать. Бесперебойно. Потому что это наш единственный шанс выжить и дождаться, пока нас найдут. А для этого... нам нужно принять всё, что он захочет с нами сделать. Всё. Без исключений.

Эмили смотрела прямо в глаза сына.

— Понимаешь, что это значит? Это значит, что нам нельзя бояться того, что будет. Надо... принять это. Том... солнышко... это всего лишь — лишь дырочки. И если цена нашего выживания — заключается в лишь том, что бы принимать в себя члены... то нам крупно повезло. Это такая малая цена. И в этом — наш шанс.

Она не сказала мы выберемся, во что она уже не верила. Она сказала у нас будет шанс.

Эмили обняла его крепче, прижала к себе, и прошептала, голос стал низким, почти хриплым, наполненным новой, ужасающей интимностью:

— И знаешь, что, малыш — одна из этих дырочек — специально для тебя... Чувствуешь, какая она мокрая? Как она принимает тебя... как ждёт, когда ты заполнишь её своей спермой?

Она наклонилась, прижалась губами к его уху, и продолжила, не шёпотом, а с той похабной, почти животной прямотой, с которой говорят в темноте, когда больше нечего терять:

— Ты родился в этой дырочке... И вот ты снова входишь в неё... Она — твой дом, малыш... Твой родной дом...

Том задвигался всё быстрее, обхватил её за плечи, прижался лбом к её шее, и в самый пик напряжения, когда дыхание сбилось, когда яички подтянулись к телу, прохрипел, голос сорвался, но в нём не было уже ни страха, ни вопроса — только признание неизбежного:

— Мам... я кончаю...

Эмили не отстранилась. Она поцеловала его и прошептала:

— Кончи в меня, малыш... кончи в свою маму...

Он не вскрикнул. Не дёрнулся. Только вдавился в неё до упора, выгнулся, и густая, тёплая струйка хлынула внутрь, и она чувствовала каждую каплю.

Том молча сполз вниз, лег между её ног и начал вылизывать: язык проходил по малым губам, вглубь, к клитору, потом вниз ко входу, высасывая остатки своей спермы, пока кожа не стала гладкой, блестящей, чистой.

Потом они поели — быстро, молча, как всегда, — и сели рядом, плечо к плечу, бёдра почти касались, ноги Эмили были слегка разведены, как требует правило.

Но Том был напряжён. Внешне — спокоен. Внутри — как туго натянутая струна, готовая лопнуть.

Эмили почувствовала это напряжение всем телом, будто оно исходило от него волнами.

— Малыш... — тихо спросила она, — что случилось?

— Ничего, — ответил он, сухо, без интонации, как будто выдавливал слова из себя.

Она не стала настаивать. Не стала давить. Она просто обняла его одной рукой за плечи, а другой взяла его руку, мягко положила себе между ног, чуть надавила, введя его пальцы внутрь себя — не резко, не глубоко, а ровно настолько, чтобы он почувствовал её тепло, её влажность, и сказала, голос стал низким, почти хриплым:

— Просто попробуй... какая я мокрая.

Член у него сразу встал — твердый как камень, с багровой головкой. И он переместился между её ног, вошёл в неё до самого основания, одним движением, и начал трахать ее — не с яростью, не с отчаянием, а как будто пытался этим заглушить то, что мучало его. Но в какой-то момент он не выдержал — прижался лбом к её лбу и выдохнул:

— Мам... я просто взял его член... Я даже не сопротивлялся... Я так боялся боли... шокера... что просто... взял его...

— Я горжусь тобой, — сказала Эмили, прижав его к себе крепче, пальцы впились в его спину, — ты очень сильный. Ты поступил как настоящий мужчина, ты спас нас.

— Мам... — его голос дрогнул, не от слёз, а от стыда за себя, — да в чём сильный? Я просто испугался... и стал сосать ему... какой я после этого мужчина?

Эмили сжала пиздой его член, резко, как будто для того, что бы придать вес своим словам:

— Если бы ты был слабым, ты бы закричал. Отстранился. Стал бы плакать. Это проще всего сделать. А потом — шокер. По половым губам. По клитору. По яйцам. Так больно, что дышать невозможно. А ты не сделал этого. Ты подумал о нас. Ты поступил как настоящий мужчина. Ты спас нас. Ты спас меня.

Он помолчал. Его дыхание стало тише.

— Но... мужчины не сосут у других мужчин... Только пидоры...

Эмили взяла его лицо в свои ладони, заставив посмотреть на себя, и резко, почти болезненно сжала его член внутри себя, заставляя его встрепенуться и встретить её взгляд.

— Мужчины делают то, что должны, — отрезала она, и в её голосе не было места для сомнений. — Не то, что хотят. А то, что должны. Чтобы выполнить долг. Чтобы защитить тех, кто им дорог. Ты сделал именно это.

Она приподнялась на локте, её лицо оказалось в сантиметре от его.

— А «пидор», Том, — это не тот, кто сосёт член. «Пидор» — это тот, кто сидит и истерит, когда на его глазах пытают его мать, но не может переступить через свой гордыню, чтобы эту пытку остановить. Кто выбирает свою гордость вместо того, чтобы спасти близкого от адской боли. Вот это — слабость. Вот это — трусость.

Она сделала паузу.

— Если бы ты не сделал то, что сделал, Виктор стал бы нас бить шокером. По твоим яичкам. По моему клитору. Долго. Больно. Так, что мы бы молили о смерти. Вот тогда ты бы и был «пидором». А ты — спас нас. Ты не сломался. Ты сделал выбор сильного. Самый трудный выбор. И я горжусь тобой за это. Потому что из-за твоего выбора мы живы. И мы будем жить. Это как раз то, что делает мужчину мужчиной.

Эмили поцеловала сына, прижала к себе. Потом она резко сжала влагалище вокруг его члена, чувствуя, как он пульсирует внутри.

— А это что такое в моей пизде, а? — прошептала она, её губы почти коснулись его. — Такой твёрдый, такой горячий... И какой же ты «пидор», малыш, когда у тебя так стоит на родную маму? Когда ты трахаешь меня по десять раз на дню, и каждый раз кончаешь в меня, как в самую желанную шлюху? Брось эту чушь. Ты не пидор. Ты — мой мальчик. Мой мужчина. Мой сын. И сейчас ты внутри меня. Где и должен быть.

— Но, мам... — прошептал он.

— Нет, — Эмили не дала ему договорить, — и ещё раз — нет. Для того, чтобы поступить, как ты, нужна сила. Не физическая. Внутренняя. У тебя она есть! Ты — настоящий мужчина!

— Поэтому еби меня, — сказала Эмили, голос низкий, хриплый, почти животный, без стыда, без пафоса, — еби свою маму. Еби пизденку, которая дала тебе жизнь. И наполни меня своей спермой.

И Том взорвался. Всё, что копилось внутри — страх, стыд, гнев, невысказанное признание — вылилось в одном единственном, всепоглощающем действии. Его бёдра задвигались с новой, яростной силой. Каждый толчок был глубоким, мощным, от которого матрас хлопал о бетонный пол, а их тела с гулким, влажным шлепком ударялись друг о друга. Он не просто входил — он вгонял себя в неё до самого основания, так что его лобок с силой бился о её клитор, а яички хлестали по её промежности.

Эмили закинула голову назад. Она более не сдерживала звуков — низкие, хриплые стоны вырывались из её сжатых губ с каждым его входом. Её влагалище, растянутое и разгорячённое, судорожно сжималось вокруг его члена, пытаясь удержать его внутри, когда он выходил почти полностью, и жадно принимало обратно, когда он с силой возвращался.

Том забыл обо всём. Не было бункера, не было Виктора, не было фото. Было только это — жгучая, влажная теснота внутри матери, её стоны у него в ушах, запах её пота и их выделений, и нарастающее, неумолимое давление в самом низу живота. Его дыхание превратилось в короткие, хриплые выдохи. Мускулы спины и ягодиц напряглись.

— Мам... я... сейчас... — выдавил он.

— Да... — прохрипела она в ответ, её ноги сжались на нём ещё туже. — Кончи в меня... прямо в матку, где ты родился... давай...

Он издал короткий, сдавленный рык, его тело на мгновение застыло в максимальном напряжении, вогнав член на всю длину, а затем его затрясла серия мощных, пульсирующих спазмов. Густая, горячая струя спермы вырвалась из него и хлынула глубоко в её лоно. Он кончал долго, судорожно, каждый выброс отзывался спазмом во всём его теле. Эмили чувствовала каждую пульсацию, как сперма сына заполняет ее, и её собственное влагалище в ответ сжималось в серии мелких судорог, выжимая из него последние капли.

Он обмяк на ней, тяжело дыша, сполз вниз, не медля, не колеблясь, прижался лицом к её лону и начал вылизывать: язык проходил по малым губам — длинным, тёмно-розовым, блестящим от смеси её смазки и его спермы, потом между ними ко входу, откуда ещё сочилась тёплая струйка, и он целовал, сосал, лизал не останавливаясь, пока кожа не стала гладкой, блестящей, чистой.

У них была ещё пара половых актов — уже тихих, почти ленивых, в которых не было ни ярости, ни страсти, только привычная, усталая механика тел, сливавшихся в уже знакомом, почти автоматическом ритме. Потом они поднялись и подошли к крану. Прохладная вода стекала по их коже, смывая липкий слой пота, смешанной спермы, её смазки, его слюны. Затем вернулись на матрас и легли рядом, прижавшись друг к другу в темноте, нарушаемой лишь тусклым светом лампы и красными точками камер. Ноги Эмили, по привычке, были слегка разведены в стороны. Рука Тома лежала на её бедре, его пальцы почти касались влажной кожи внутренней поверхности её бедра, у самого края её лона. Дыхание постепенно выравнивалось, тела, наконец, сдались под тяжестью усталости, и сон, тяжёлый, без сновидений, начал медленно накрывать их, стирая на несколько часов ужас бодрствования.

Глава 10. Крушение надежд.

Утром Эмили проснулась резко, как просыпаются в панике, что проспали нечто важное. Мысль пронзила сонную мглу прежде, чем успели открыться глаза: правило. Как только просыпаешься — сразу на член. Немедленно. Ни секунды промедления.

Её веки распахнулись. Тусклый свет лампы, белые стены, красные точки камер. Рядом — Том, лежащий на боку, спиной к ней, его дыхание ровное. И её взгляд, ещё затуманенный, уже искал, сканировал, падал ниже его талии. И там — он стоял. Уже. Напряжённый, твёрдый, с тёмно-лиловой слегка влажной головкой.

Паника, ледяная и беззвучная, схватила её за горло. Сколько секунд прошло? Пять? Десять? Пятнадцать? Урок Виктора, боль от шокера, крик Тома — всё это вспыхнуло в памяти яркой, жгучей вспышкой. Движения её были резкими, лишёнными всякой нежности. Она быстро перевернула сына на спину — он хмыкнул во сне, но не проснулся полностью, — и, не давая себе ни мгновения на раздумье или стыд, перекинула ногу через его бёдра.

Одной рукой она раздвинула свои уже влажные половые губы, другой нащупала его пульсирующий член и направила в себя. И опустилась. Резко. Глубоко. До самого основания.

Тёплая, влажная плоть приняла его, обхватила знакомым, родным объятием. И только тогда, когда его член полностью вошёл в неё, заполнив собой ту пустоту, что секунду назад была заполнена чистым ужасом, — только тогда паника отступила. Её дыхание, которое она задерживала, вырвалось сдавленным, хриплым выдохом. Сердце бешено колотилось, но уже не от страха наказания, а от адреналина и этого внезапного, интимного соединения.

Она замерла на мгновение, сидя на нём, чувствуя под собой тепло его тела, пульсацию внутри себя. Урок был усвоен отлично. Она проснулась. И она сделала. Немедленно. Теперь они были в безопасности. По крайней мере, от этой конкретной угрозы. Медленно, уже осознанно, она начала двигать бёдрами, разбудив сына не словом, а движением, плавно вытягивая его из сна в ту суровую реальность, в которой теперь они существовали оба.

Том медленно открыл глаза, ещё не до конца вырвавшись из объятий сна. Первое, что он увидел сквозь пелену утреннего сознания, было лицо матери над ним — сосредоточенное, с тенью напряжения между бровей, но такое знакомое и родное. Потом его взгляд скользнул ниже — на её грудь, небольшую, упругую, колышущуюся в такт её дыханию и ритмичным движениям бёдер.

И только тогда он осознал ощущение — плотное, тёплое, влажное, глубоко внутри, там, где соединялось их тела. Её пизда принимала его член, мягко обволакивая его с каждым плавным погружением. Не было боли, не было страха — только странное, уже знакомое успокоение от того, что он находится именно здесь, внутри мамы. В этом месте, в этой тёмной, пульсирующей глубине, куда теперь были устремлены все его желания и помыслы.

Инстинктивно, ещё не полностью проснувшись, он потянулся — не отстраняясь, а наоборот, как бы вытягиваясь всем телом, — и улыбнулся ей. Легко, без тени напряжения или стыда, так же безмятежно, как делал это раньше, когда она будила его в школу, а он не хотел вставать. Это была улыбка ребёнка, видящего маму — самый важный, самый близкий и самый желанный образ в своём мире, даже если этот мир теперь был бетонной коробкой, а её нежный поцелуй в лобик теперь заменили её влажные половые губы, обнимающие его член, и её влажное, жаркое лоно, принимающее его внутрь.

Эмили наклонилась, поцеловала его и прошептала:

— Доброе утро, мой малыш.

И сжала влагалищем его член — сильно, на мгновение, как бы напоминая: ты здесь, ты мой.

Он обнял её крепче, прижал к себе, и начал поднимать бедра навстречу её движениям, глубоко, ритмично, наслаждаясь тем, как его член, твёрдый и горячий погружается в её мокрую, горячую плоть, и тихо, с той же лёгкой улыбкой, сказал:

— Доброе утро, мам.

Они ебались медленно, чувственно, нежно. Но каждое движение сына внутри неё Эмили ощущала с болезненной остротой, и каждый раз, когда он заполнял её до предела, её раздирало пополам.

С одной стороны — стыд. Горячий, тошнотворный, прожигающий изнутри. Стыд не только от того, что она трахается с сыном. От того, что она сама садится на него. Что её тело жадно принимает его член, что её бёдра двигаются навстречу, что где-то в глубине пробуждается что-то, что не должно было просыпаться никогда. Она была его матерью. Она родила его. А теперь принимала его внутрь себя с таким отчаянием, которое уже нельзя было списать только на насилие.

С другой стороны — холодное, ясное, как лезвие, понимание. Этот акт, этот самый чудовищный и неестественный союз, был её единственным способом защиты сына. Пока его член будет в ней — он будет в безопасности. Её материнский инстинкт, тот самый, что кричал от ужаса при одной мысли об этом, теперь разрывался надвое: одна его часть билась в истерике, взывая к ней — остановись, это неправильно, ты его мать! Другая — та, что была сильнее, первобытнее, — требовала одного: чтобы её детёныш выжил. И для этого он должен был быть внутри. Защищён. Скрыт в её лоне, как когда-то до рождения, но теперь — через этот извращённый, грязный акт. Её тело протестовало и вожделело одновременно, разрывая её на части, а она продолжала двигаться, потому что в этом разрыве и было теперь её существование.

И тут — шипение гидравлики.

Дверь открылась. Вошёл Виктор — с подносом в руках, на котором две миски с овсяной кашей с кусочками свежих фруктов, дымились тосты, две чашки какао с пенкой — и бункер наполнился запахом: тёплого хлеба, какао как будто в этом стерильном мире вдруг открылась кофейня. Настроение у него было отличное — не злобное, не насмешливое, а удовлетворённое, как у мастера, видящего, что система работает без сбоев.

Он поставил поднос на пол, почти улыбнулся и сказал, голос звучал почти по-домашнему:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответили они — в унисон, как делают семьи за завтраком, и в этом совпадении не было лжи, не было игры — была привычка, норма, их новая реальность.

Виктор открыл решётку, снял брюки, аккуратно сложил. Эмили уже сама наклонилась вперёд, выставила попку, но при этом ее бёдра продолжали двигались вверх-вниз сохраняя ритм, как будто подтверждая: мы здесь. мы работаем. мы готовы.

Он взял бутылочку со смазкой, которую оставил в их камере еще в прошлый раз, — выдавил ее себе на член, потом смазал анус Эмили.

Виктор вошёл в неё резко и властно, одним мощным толчком, раздвигая сжатые мышцы её ануса и заставляя её тело прогнуться под двойной нагрузкой. Его руки обхватили её бёдра, пальцы впились в плоть, и он начал двигаться — не так, как Том, с его ещё неуверенной силой, а с отлаженной, неумолимой методичностью, входя в неё сзади глубокими, размеренными толчками.

Эмили замерла на мгновение, захлёбываясь этим новым, всепоглощающим ощущением. Она была заполнена до предела, распираема с двух сторон, превращена в живой чехол для двух членов. Том. Его член, глубоко вошедший во влагалище, пульсировал в такт его сердечным сокращениям. И ощущение от того, как он заполнял её было... родным. Почти уютным в своей чудовищности.

Виктор. Его член был толще, длиннее, он входил глубже, растягивая и заполняя узкий проход с почти болезненной, властной полнотой. Каждое его движение отдавалось эхом в её животе, сталкиваясь с движением Тома, создавая внутри неё двойной, противоречивый ритм — сын входил, когда Виктор выходил, и наоборот, раскачивая её на волнах нестерпимого давления.

И где-то в глубине, под слоем стыда, страха и отчаяния, начало медленно, предательски тлеть что-то ещё. Жар. Не просто физическое тепло от трения, а тлеющий уголёк возбуждения. Это дикое, невозможное чувство от двойного проникновения, эта абсолютная заполненность, эта потеря всех границ — её тело, вопреки всему, начало на это откликаться. Влагалище, уже мокрое от Тома, выделило новую порцию смазки, обволакивая его член ещё сильнее. Мышцы ануса, сначала сжатые в панике, начали понемногу расслабляться, подстраиваясь под размер и ритм Виктора, принимая его. Она не просто терпела. Это было медленное, ужасающее привыкание. Её сознание кричало, но её плоть начинала отзываться на эту порочную, всепоглощающую полноту глухим, нарастающим возбуждением. Она чувствовала каждый сантиметр обоих членов, их пульс, и где-то в самой глубине, в ее матке, начало зарождаться знакомое, проклятое напряжение — предвестник того наслаждения, которое она уже испытала однажды и теперь боялась больше всего.

Когда Виктор кончил — горячая струя хлынула внутрь, — он вышел, обошёл матрас и встал на колени над лицом Тома.

Том не ждал команды. Сразу — прижался губами к мошонке, лизнул — сначала по коже, потом по венам, поцеловал, всосал одно яичко, потом другое, как будто выучил урок, как будто понял: это — часть его обязанностей.

Эмили, не прекращая плавных движений на члене сына, потянулась к Виктору. Она взяла его влажный, ещё пульсирующий член в рот, обхватив губами сначала головку, собрав остатки спермы и смазки, а затем, скользнув губами вниз по стволу, приняла его глубже. Она сосала не спеша, но сосредоточенно: её язык водил твёрдыми кругами по чувствительной уздечке под головкой, потом прижимался к самому стволу, ощущая над собой набухшие вены. Каждое движение её головы было отлажено и почтительно — она не просто выполняла действие, а демонстрировала принятие его власти, подтверждая их новую реальность без единого слова.

Виктор потрепал её по голове, как хозяин треплет любимую собаку, и сказал, голос был тёплым, почти нежным:

— Вы сегодня молодцы. Оставайтесь такими же.

Он кончил второй раз — ей в рот, и Эмили не проглотила, не выплюнула — наклонилась и поцеловала сына в губы, глубоко, с открытым ртом, и передала ему остатки — тёплые, солёные, с горьковатым привкусом, как будто делилась с ним самым важным доказательством того, что они — вместе, что их не разделят, что это — их жизнь.

Виктор уже выходя из их камеры, на мгновение задержался и достал из внутреннего кармана смятый лист газеты, протянул его Эмили

— Читай. Похоже, про вас.

Эмили ощутила, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Рука, которую она протянула, была влажной от пота и дрожала мелкой, предательской дрожью. Ничего хорошего ждать не приходилось. Каждая «новость» от Виктора была лишь очередным слоем бетона, наглухо замуровывающим их в этом подземном мире.

Чёрная траурная рамка — толщиной в полсантиметра — обрамляла треть страницы.

В ПАМЯТЬ ОБ ЭМИЛИ И ТОМАСЕ РОСС

(1988–2024) · (2012–2024)

Светлая память — наша единственная дань

[Фото: слева — Эмили, 30 лет, в саду, в синем платье, с чёрными волосами до плеч, улыбается, держит в руках ромашку; справа — Том, 10 лет, в школьной форме, с растрёпанными чёрными волосами, с зелёными глазами и неуверенной улыбкой.]

С огромной болью и невосполнимой утратой мы сообщаем о кончине ЭМИЛИ РОСС и её сына ТОМАСА (ТОМА) РОССА, произошедшей 20 ноября 2024 года в результате трагической аварии.

Эмили была яркой, доброй, неутомимой матерью, чья любовь к Тому была её главным смыслом. Она верила в честность, трудолюбие и силу семьи. Её улыбка, её смех, её забота — всё это навсегда останется в наших сердцах.

Том был умным, чувствительным мальчиком, который мечтал стать программистом. Он любил математику, видеоигры и долгие прогулки с мамой. Его тихий голос и тёплый взгляд успокаивали всех, кто знал его.

Церемония прощания состоится в субботу, 23 ноября, в 14:00, на кладбище «Пайнвью» (Oakwood Pines). Венки и цветы — у входа в часовню.

«Она ушла слишком рано, но оставила после себя самое ценное — воспоминания о любви. Мы будем помнить их всегда», Клэр Хендерсон, сестра Эмили, тётя Тома.

«Эта трагедия — жёсткое напоминание: вождение в нетрезвом виде может стоить человеческих жизней. Надеемся, что она заставит каждого задуматься, прежде чем сесть за руль после выпивки», Марк Хендерсон, зять Эмили, дядя Тома.

Семья благодарит всех за поддержку в это тяжёлое время и просит уважать их приватность.

Руки её дрожали так, что лист хлопал в воздухе, как крылья птицы, пойманной в ловушку, и в этом движении не было страха — была абсолютная ясность: все кончено — их не ищут. Их не спасают. Их вычеркнули. Не как пропавших. Не как похищенных. А как мёртвых. Окончательно. Без возврата. Церемония прощания — завтра. Венки — у входа в часовню. А они — здесь, в бункере, ебутся по приказу, пока камеры записывают каждый их вздох.

И слова сестры.

«Она ушла слишком рано, но оставила после себя самое ценное — воспоминания о любви. Мы будем помнить их всегда».

Эмили почувствовала, как что-то внутри рвется. Не надежда. Не вера. Последняя нить, связывавшая её с прошлым.

Клэр не искала. Не требовала проверить ДНК. Не собирала свидетельства. Она написала некролог. Как будто приняла это. Как будто рада, что больше не надо думать о сестре, что больше не надо отвечать на звонки, не надо демонстрировать заботу. Эти слова — не о любви. И в них — не скорбь. Цинизм. Голый, ледяной, без прикрас: ты умерла — и мне от этого легче.

А потом — Марк.

«Эта трагедия — жёсткое напоминание: вождение в нетрезвом виде может стоить человеческих жизней».

И тут — удар. Не в тело. В сердце. Потому что они оба знали.

Клэр и Марк знали: Эмили не пила. Ни на Рождество. Ни на день рождения Тома. Ни на свадьбу Клэр — там она отпила полбокала шампанского и тут же поставила бокал, сказав: «Мне за руль, а Том дома один». Они смеялись над этим — «какая ты правильная», «ну хоть капельку!», «ты же не святая».

А теперь — «пьяная авария». И он это пишет. Он позволяет миру думать, что она — алкоголичка, которая убила сына.

И в этом — не ошибка. Это сговор. Не с Виктором. С реальностью. Они приняли версию. Потому что она удобна. Потому что не требует усилий. Потому что не разрушает их жизнь.

А её — уже разрушили.

Лист газеты выпал из её пальцев на матрас, раскрылся на некрологе — на её собственном лице, улыбающемся из прошлого, на фото Тома, который ещё не знал, что его заставят сосать её клитор, что его заставят ебать её, что его заставят жить в этом.

И тогда — тихо, но с такой ледяной, выжженной ненавистью, что даже голос не дрогнул, она прошептала:

— Какие лицемерные мрази.

И Эмили яростно запрыгала на члене сына, как будто могла стереть эти слова движением бёдер, как будто могла вытолкнуть эту ложь из себя, пока Том — всё ещё внутри, всё ещё её, всё ещё живой — стал единственной правдой в этом мире.

Том с испугом посмотрел на маму, и в его взгляде мелькнула растерянная, животная тревога, как у зверька, учуявшего, что привычный мир внезапно изменился и безопасность исчезла. Он тихо, почти задыхаясь, спросил:

— Мам... что случилось? Ты это про кого?

Эмили не остановилась. Не сбавила ритма. Наоборот — ускорила: бёдра двигались резко, жёстко, почти судорожно, как будто каждое движение — попытка заглушить не только боль, но и мысль, и её голос, когда она ответила, был не злым, не холодным, а раздражённым — не на него, нет, на всё, на мир, на ложь, на беспомощность, и в этом раздражении не было места объяснениям, потому что объяснять — значит останавливаться, а остановка — это наказание, а наказание — это его боль, и она больше не могла рисковать:

— Это уже не важно. — её голос звучал сдавленно, как будто она говорила сквозь стиснутые зубы. — Просто еби меня. Мы должны ебаться. Это всё, что у нас осталось.

Том почувствовал, как воздух в камере стал другим — густым, тяжёлым, пропитанным не просто ужасом, а какой-то новой, окончательной безнадёжностью, исходящей от матери. Это была не паника, а тихое, леденящее оседание дна под ногами. Он не понимал, что именно она прочитала, но всем нутром ощутил: случилось что-то, что убило последнюю надежду. Что-то плохое.

Том спросил — не с надеждой, а с той робкой, обречённой прямотой, с которой дети спрашивают о том, что уже чувствуют кожей, понимая, что ответ навсегда изменит оставшуюся картину мира:

— Мам... что с нами теперь будет?

Эмили не остановилась.

Продолжала прыгать — резко, настойчиво, как будто каждое движение — попытка удержать его в настоящем, пока он ещё не ушёл внутрь себя, и в этот момент — сжала влагалищем его член, не больно, но надёжно, как будто говорила без слов: я здесь, ты здесь, мы ещё вместе.

Она знала: правда убьёт его. «Нас никто не ищет. Мы для всех мертвы. тётя Клэр и дядя Марк решили, что так удобнее, и подписали наш приговор» — эти слова превратят его в тень. Он замкнётся. Перестанет выполнять. А значит — умрёт.

Но и ложь — опасна. «Скоро придут» — тогда он будет ждать, пройдёт день, другой, месяц — и ничего — он перестанет верить во что-либо. Даже в неё.

Она наклонилась к нему, прижала лоб к его лбу, почувствовала его дыхание, его пот, его страх, и сказала — не шёпотом, не с грустью, а с той безжалостной нежностью, с которой готовят ребёнка к суровой реальности:

— Теперь у нас есть только мы. Больше ничего. Никто не придёт. Никто не спасёт. Но мы — не сломаемся. Потому что пока ты внутри меня, пока я чувствую тебя, пока мы выполняем — мы живы.

Она снова сжала его член — сильнее, на мгновение, как подтверждение, и добавила, голос стал тише, но не слабее:

— И пока мы живы — мы можем что-то изменить. Не завтра. Не через неделю. Не через месяц. Но когда-нибудь. А до тех пор — мы выживаем. Вместе.

Она не сказала «когда-нибудь нас найдут». Она сказала «мы можем что-то изменить». Потому что больше ничего не осталось. И в этом — вся правда.

Том почувствовал — не страх, не боль, не отвращение. Что-то другое. Неясное. Глубокое.

Как будто его тело отключило разум и перешло в другой режим — не эмоциональный, а физический, как будто в нём что-то переключилось: он больше не думал о газете, не думал о Клэр, не думал о Марке, не думал о том, что они мертвы для мира. Он чувствовал — только её тело, только её лоно, которое сжимало его член, только её голос, который говорил: «мы живы», и в этом — не надежда, а факт.

И вдруг что-то странным образом изменилось. Вместо ужаса, было облегчение. Но не то, которое приходит после спасения. А то, которое приходит, когда перестаёшь бороться с неизбежным. Когда понимаешь: мир рухнул, но ты — всё ещё здесь. Ты — не сломан. Ты — внутри неё.

А потом — возбуждение.

Не как раньше, не от страха или стыда, а как будто тело нашло новую цель: не выжить, не спастись, а существовать. Здесь. Сейчас. С ней. В этом движении. В этом ритме. В этом соединении.

Он крепко схватил её за бёдра — пальцы впились в плоть, ногти чуть врезались в кожу, и стал встречать её движения вниз — резким, сильным, почти яростным движением бёдер вверх, вглубь, до упора, как будто хотел вдавить себя в неё навсегда, как будто это — последняя точка опоры в падающем мире.

И тогда — без предупреждения, без паузы, без мыслей — он кончил. Не медленно. Не тихо. Судорожно. Густая, тёплая струйка хлынула глубоко во влагалище матери, и он почувствовал, как оно сжимается вокруг него.

Он не сказал ни слова. Просто лежал, тяжело дыша, и знал: пока он внутри неё — он не потерян. А это — всё, что ему нужно.

Наконец Эмили слезла с сына, медленно, с той усталой, почти ритуальной осторожностью, с которой выходит из машины после долгой поездки, и легла на спину: ноги — в стороны, колени — вверх, бёдра — приподняты, чтобы её лоно было полностью доступно, полностью видимо, полностью готово.

Том не стал ждать. Он переместился между её ног, опустился на локти, и первым делом — поцеловал её в малые половые губы: не в клитор, не в щель, а прямо в плоть — губами к губам, как будто приветствовал их, и в его поцелуе не было стыда, не было робости, а была уверенность, почти привычка, как будто это — язык, на котором они теперь говорят.

Потом — язык. Он провёл по всей длине от ее дырочке к клитору, медленно, с лёгким давлением; он чувствовал — как малые губы пульсируют под его языком, как клитор, обнажённый, набухший, чуть вздрагивает при каждом прикосновении, как из глубины — сочится смесь её смазки и его спермы, густая, тёплая, с лёгким перламутровым отливом.

Затем он поднял руку, кончики его пальцев — слегка дрожащие, но точные, и раздвинули ее малые губы — не резко, не грубо, а осторожно, и перед ним открылась дырочка — вход в ее влагалище, тёмно-розовый, слегка приоткрытый, с тёплыми, влажными краями.

Он наклонился. И поцеловал дырочку — губами, плотно, с вакуумом, и сразу засосал: не поверхностно, а глубоко. Он целовал мамину пизду, втягивая губки внутрь, как будто высасывал её суть, её тепло, её жизнь; его язык вошел внутрь, нашёл остатки спермы, и начал вылизывать: круговыми движениями, вверх-вниз, по стенкам, по складкам, пока кожа между губками не стала гладкой, чистой, блестящей, как требует Виктор.

Он не остановился на входе. Язык, влажный и горячий, скользнул выше, к самому центру её возбуждения — к набухшему, тёмно-багровому клитору, выступающему из-под капюшона, как напряжённая, пульсирующая бусина. Сначала он просто прикоснулся к нему кончиком языка — лёгкое, едва ощутимое касание, от которого всё её тело дёрнулось. Потом он обхватил его губами целиком, втянув в рот, и начал сосать — медленно, глубоко, заставляя тонкую кожицу капюшона растягиваться, обнажая сверхчувствительную головку. Его язык в это время работал без устали: он водил снизу вверх по головке клитора, потом сузив кончик языка и совершал крошечные, вибрирующие круги прямо по его кончику. Он чувствовал, как клитор пульсирует у него во рту, как он становится ещё твёрже, наливаясь кровью, и Эмили, начала тихо, прерывисто стонать, её бёдра непроизвольно приподнимались навстречу его губам. Он сосал её клитор с той же сосредоточенной жадностью, с какой когда-то сосал её грудь, и это был уже не акт очищения, а акт обладания и отдачи, самый интимный и самый чудовищный диалог, на который они были теперь способны.

Когда он закончил — её пизда была безупречна: малые губы — набухшие, но чистые, с лёгким блеском слюны и смазки; клитор — обнажённый, пульсирующий, вход — немного приоткрытый, влажный, зовущий.

Он отстранился. Вытер рот тыльной стороной ладони. И посмотрел на неё. Всё, что у него осталось в этом мире, была она — его мама.

Эмили сказала — не громко, не с надеждой, а с той усталой, почти механической интонацией, с которой говорят о погоде:

— Солнышко, давай поедим.

Они ели — быстро, молча, без разговоров, как люди, которые знают: еда — не удовольствие, а необходимость, и пока есть возможность — надо восполнять силы. Эмили аккуратно собрала миски, сполоснула и поставила поднос на пол у решётки — ровно, точно.

Потом они сели рядом — бок о бок, плечо к плечу, бедро к бедру. Ноги Эмили были слегка разведены — не для того, чтобы привлечь внимание, а потому что правило стало теперь ее инстинктом, и она не думала об этом. Оно просто управляло её телом.. Оно просто было.

Через минуту Том тихо спросил — не с тревогой, не с надеждой, а с той странной, почти философской отстранённостью, с которой дети иногда спрашивают о смерти, уже предчувствуя ответ:

— Мам... а может так получится, что мы здесь пробудем месяц?

Эмили молчала несколько секунд. Вопрос висел в воздухе, и на него не было правильного ответа. Любая ложь была бы жестокой, а правда — слишком тяжела. Внутри неё боролись два порыва: материнский инстинкт, требовавший утешить, обнадёжить, сказать «нет, конечно, нет», — и холодный расчёт выживания, диктовавший принять реальность и научиться в ней существовать. Слова казались пустыми, бесполезными в бетонной тишине. И тогда её тело, отключившись от бесплодных раздумий, действовало само.

Она молча положила руку ему на бедро — простое, почти случайное касание. Потом ладонь медленно, будто нехотя, скользнула вниз по внутренней поверхности бедра. Её пальцы коснулись кожи у самого основания его члена. Это прикосновение было единственным, что давало ей сейчас чувство хоть какой-то стабильности, твёрдой, осязаемой реальности в этом рухнувшем мире. Затем она мягко обхватила его — не сжимая, а просто начала гладить: кончиками пальцев, от корня к головке, медленно, ритмично, почти механически. Это был не жест страсти, а просто единственный способ сказать то, что нельзя было выразить словами: Я здесь. Ты мой. Мы всё ещё можем это контролировать.

— Может, — ответила она, голос был тихим, но без колебаний. — Но мы справимся. Мы в тепле. Здесь чисто. Он нас кормит. Мы не в холодном, грязном, сыром подвале. Это не тюрьма. Это... место, где мы можем жить. Пока.

Она сделала паузу. Пальцы скользнули ниже, к мошонке, и начали играть с яичками — лёгкими, круговыми движениями, и член начал реагировать — медленно, но уверенно, набухая, становясь твёрдым.

Том помолчал. Его взгляд скользнул вниз — к её рукам, к своему члену, к её пизде, которая была всё ещё открытой, влажной, блестящей от предыдущего оргазма.

— А пол года? — спросил он, голос чуть тише, но не дрожащий — а скорее, как будто считает дни.

Эмили продолжала дрочить — нежно, ритмично и ответила, не отводя глаз:

— Пол года — тоже возможно. Мы будем делать всё, что прикажет Виктор. Будем ждать. Все делают ошибки. И он тоже. И когда он сделает ошибку — мы попробуем воспользоваться этим. Потому что мы — вместе. И пока мы вместе — мы не сломаемся.

Она не сказала «нас найдут». Не сказала «нас спасут». Она сказала «попробуем воспользоваться». Потому что надежда на чудо извне — это роскошь, которую они больше не могли себе позволить. А всё, что у них осталось - не вера в спасение, а хлипкая, отчаянная готовность к мимолётной возможности, которая могла и не наступить никогда.

Том кивнул. Не в знак согласия или несогласия. Это был кивок принятия — того тяжёлого, неопровержимого факта их существования, которое она только что обрисовала. И тогда, как будто в ответ на это внутреннее решение, его тело отреагировало само. Кровь прилила, и член, резко напрягся, увеличился, став твёрдым и готовым. Головка налилась густым багрянцем, а на самом кончике дрожала и росла прозрачная, блестящая капля.

Эмили не стала ждать. Просто легла на спину, раздвинула ноги — и попросила:

— Солнышко... войди в меня.

Он послушался.

Перевернулся, встал на колени, направил член к входу — не осторожно, а уверенно, как делает человек, который знает свою роль — и вошёл до упора, одним движением, и начал двигаться — ритмично, глубоко, как будто это — не просто половой акт, а функция, как дыхание, как сердцебиение.

— А год?

А Эмили, чувствуя его внутри, продолжала говорить — не громко, не с эмоциями, а с той отстранённой, методичной точностью, с которой объясняют ребёнку, непреложный закон природы:

— Год — тоже возможно. Значит, мы должны быть ещё сильнее. Ещё выносливее. Нашем телам придётся привыкнуть. Нашему разуму — тоже. Мы будем выполнять все его приказы беспрекословно. Мы будем... ебаться столько, сколько нужно. Мы превратим это в рутину. В привычку. Как умываться. Как чистить зубы. Как дышать. А когда он допустит ошибку, когда расслабится — мы будем готовы.

Том продолжал трахать маму — не с яростью, не с отчаянием, а с той усталой, почти механической настойчивостью, с которой работают люди, знающие: остановка — это риск, и ритм их движений стал глубже, медленнее, но сильнее, как будто он пытался вновь полностью войти в маму, туда, где его тело помнило себя в безопасности.

Том почувствовал приближение оргазма — не как взрыв, а как медленное, неотвратимое нарастание. Давление копилось где-то внизу живота, переходя в густой, пульсирующий жар, который расползался по члену с каждым толчком. Он начал входить в неё глубже, сильнее. Тело уже содрогалось мелкой дрожью, мышцы спины и ягодиц напряглись в предчувствии разрядки, дыхание стало прерывистым и хриплым. И в этот самый момент — на самой грани, когда всё внутри него уже рвалось наружу, из него вырвался вопрос. Голос сорвался, но не от страха — а от какой-то странной, извращённой надежды, как будто в ответе на него заключалась последняя точка опоры в этом падении:

— Мам... а если он не сделает ошибку? Что тогда?

Эмили не ответила сразу.

Она чувствовала его — как бурю, как наводнение, как поток, который вот-вот вырвется, и знала: если сейчас она скажет «он обязательно ошибётся», он поверит. Но если скажет «мы просто выживем», он тоже поверит.

Она обняла его крепче, пальцы впились в его спину, и сказала — не шёпотом, не с ложной надеждой, а с той материнской, почти клинической точностью, с которой объясняют ребёнку, что боль — это часть исцеления:

— Тогда мы будем жить так, как живём. Ебаться. Делать всё, что он говорит. Потому что пока мы делаем это — мы живы. А если мы живы — значит, есть шанс. И тогда этот шанс — будет не в том, что он ошибётся. А в том, что однажды... когда-нибудь... может быть... кто-то другой... возможно заметит, что здесь что-то не так... и может быть решит разобраться в этом.

Том кончил.

Не с криком, не с воплем, а с тихим, сдавленным стоном, похожим на облегчение от сброшенной тяжести. Его тело на мгновение замерло, выгнувшись в последнем, судорожном движении. Последовала серия мощных, глубоких пульсаций — и густая, тёплая струя спермы выплеснулась из него, возвращаясь в то самое лоно, из которого он когда-то вышел.

Эмили не отпустила его. Она просто прижала к себе, поцеловала в висок, как делала, когда он был маленьким, и прошептала:

— Мы справимся, солнышко.

Том сказал — тихо, почти шёпотом, но с той чёткостью, с которой говорят о вещах, которые не подлежат обсуждению:

— Мам... я тебя люблю.

Эмили не ответила. Она просто прижала его к себе — и поцеловала, как делала всегда, перед сном, когда он был маленьким, когда пугался грома, когда болел, когда ему было страшно в темноте.

Потом он сполз вниз, движение было привычным, лишённым нерешительности. Он переместился между её бёдер и прижался лицом к её лону. Его губы коснулись её малых половых губ, нос упёрся в набухший клитор, щека прильнула к внутренней поверхности её бедра. И он начал лизать. Не жадно, не со страстью, а с той методичной, отлаженной тщательностью, с какой выполняют обязательный ритуал. Потому что правило требует чистоты. Потому что любое нарушение — риск, а риск — это боль. Его язык медленно и безошибочно скользил по всем складкам, собирая остатки его спермы, пока кожа не заблестела гладко и безупречно.

Продолжение следует: Глава 11. Проверка.