К 2028 году стало очевидно: мир больше не вернётся в прежнее состояние. Он и не мог — слишком много трещин появилось задолго до того, как всё рухнуло окончательно.

Отсчёт новой реальности начался в 2026-м, с третьей мировой войны. Формально она не была объявлена сразу — первые месяцы всё происходило под привычными формулировками: операция, ответные меры, вынужденная защита интересов. Но уже к февралю стало ясно: это война. Масштабная, затяжная, с участием десятков стран.

Мир быстро и грубо разделили на два лагеря — «белых» и «чёрных». Названия были условными, почти детскими, и в этом было что-то особенно циничное. Идеологии лагерей отличались меньше, чем хотелось бы признать: одни и те же лозунги, те же методы давления, те же обещания светлого будущего. Различие заключалось лишь в лидерах и в том, какие территории они считали своими.

Каждая сторона говорила об экономическом превосходстве, о развитии «правильных» регионов планеты, о стабильности. На деле же — речь шла о ресурсах, контроле и влиянии. Всё остальное было декорацией.

В 2025 году я только закончил институт. Устроился по специальности — политология. С работой повезло быстро: диплом МГИМО всё ещё открывал двери, особенно в медиа. Меня взяли в одну из местных газет — писать политические материалы и аналитику.

Меня зовут Артём. Невысокий, худощавый, с коротко стриженными волосами. Я никогда не был сильным физически и прекрасно это понимал. Не из тех, кто решает проблемы кулаками. Если конфликт можно было уладить словами — я говорил. Если нельзя — уходил. Иногда бегством. Мне так было проще выживать.

Ещё в конце 2025-го, просматривая сводки, отчёты и исторические параллели, я почти не сомневался: большой конфликт неизбежен. Слишком много совпадений, слишком знакомая логика эскалации. Я видел это не как патриот или оппозиционер, а как аналитик.

У власти в нашей стране были «белые». Большинство населения их поддерживало — искренне или по привычке. Были и те, кто симпатизировал «чёрным», критиковал официальную линию, спорил. Пока это ещё было возможно.

Я настоял, чтобы родители уехали. Нашёл страну без серьёзного экономического потенциала — а значит, без стратегического интереса для обеих сторон. Там жили родственники. Это решение далось непросто, но я был уверен: так будет безопаснее. Я пообещал, что приеду к ним, как только ситуация обострится.

Я рассчитывал, что у меня есть минимум полгода.

Я ошибся.

В феврале 2026 года война началась резко. Без прелюдий. Без времени на подготовку. Всё, что я считал вероятным сценарием, реализовалось слишком быстро.

Когда объявили мобилизацию, вопрос хочу ли я уже не имел значения. Я не был готов к войне — не психологически, а по своей природе. Я был пацифистом. Мне было всё равно, как называется партия — белые, чёрные или хоть фиолетовые. Я не верил ни в одну из сторон настолько, чтобы за неё умирать.

Меня мобилизовали принудительно. Определили деловодом. Тыл.

Это считалось удачей.

Пока другие гибли на передовой, я занимался бумагами, списками, отчётами. Война для меня долгое время существовала в цифрах, фамилиях и печатях. Это было спокойно — насколько вообще может быть спокойно на войне.

Но война не любит дистанции.

Через несколько лет меня перебросили ближе к фронту. Там звания перестают иметь значение. Там выживает не тот, у кого правильные взгляды, а тот, кто способен проявить силу.

Силы, которой у меня не было.

В начале 2028 года я попал в плен к «чёрным».

Условия плена мало отличались от тюремных. Решётки, бетон, постоянный контроль, отсутствие приватности. Но для меня это было... приемлемо. Я всегда предпочитал избегать прямого столкновения. Если была возможность не драться — я ею пользовался. Плен, при всей своей унизительности, давал иллюзию стабильности. Здесь действовали правила, а правила я понимал.

К марту 2028 года я находился в лагере уже несколько месяцев. За это время я научился быть незаметным и лояльным. Говорил то, что от меня ждали, кивал в нужные моменты, не задавал лишних вопросов. Мне действительно было всё равно, кто у власти — лишь бы меня не трогали.

В начале марта стало ясно: наша страна окончательно переходит под влияние чёрной партии. Историю я знал достаточно хорошо, чтобы понимать, что будет дальше. Репрессии. Зачистки. Устранение «остатков» противоборствующей стороны. В первую очередь — пленные.

Нам позволяли смотреть новости. Это выглядело почти издевательски. С экранов говорили о конце войны, о победе, о новом этапе, о восстановлении страны и идеологического фундамента. За кадром оставались лагеря, переполненные людьми, которых некуда было девать.

С начальником лагеря у меня сложились странно хорошие отношения. Возможно, он ценил мою спокойную покорность. Возможно — просто любил поговорить. Однажды он сказал прямо:

— Боевые действия закончены. По всему миру. Лидер чёрных уже официально президент. Теперь начинается самое сложное — отстройка. И домов, и умов.

15 марта 2028 года наступил пик неопределённости.

В тот день он вызвал меня к себе.

— Артём, — начал он без обычных предисловий, — лагеря переполнены. Содержать пленных становится невозможно. Запущена двухнедельная кампания по решению судьбы каждого.

Он сделал паузу, будто проверяя, готов ли я слушать дальше.

— Сегодня я получил приказ: всех пленных сфотографировать, внести в базу, провести учёт. Пока предлагается один вариант — продажа в рабство. Так мы наполним бюджеты. Покупатели будут разные. Это не публично. Для вас это будет выглядеть как обычная дислокация.

Я не сразу осознал услышанное.

Рабство.

Слово, которое я считал архаизмом, частью учебников, внезапно стало частью моей реальности. Я не хотел в рабство. Но и возражать не мог. Я выбрал единственное, что умел лучше всего, — наблюдать.

Полторы недели лагерь напоминал рынок. Приходили люди — мужчины, женщины, семьи. Хорошо одетые, уверенные, спокойные. Осматривали, обсуждали, забирали или уходили. Будто выбирали мебель. Будто войны не было.

Меня не выставляли на общий показ. Начальник лагеря держал слово. Но людей вокруг становилось всё меньше.

Я надеялся, что это временно. Что после «кампании» нас просто отпустят.

Я снова ошибся.

— До конца осталось три дня, — сказал он мне тихо. — Сегодня пришёл приказ о ликвидации всех оставшихся пленных по итогам кампании. Если хочешь жить — путь один.

Времени почти не осталось.

Я пытался продумать побег, но каждый сценарий заканчивался одинаково — провалом. Это было не в моём стиле. Тогда я решил играть по их правилам. Выжить, даже если цена — унижение.

Следующие два дня ничего не изменили. Приходили в основном мужчины — владельцы заводов, плантаций, полей. Им нужны были сильные. Я был слишком худым. Слишком «неподходящим».

В последний день нас осталось десять. Самые слабые.

Нас вывели на площадку. Раздели. Поставили на колени.

Я почти смирился с мыслью о смерти, когда увидел их.

Женщина лет пятидесяти — высокая, ухоженная, с холодным взглядом. Рядом с ней — девушка. Длинные ноги, уверенная осанка, знакомые черты.

Я узнал её сразу.

Александра. Саша.

Мы учились вместе в МГИМО. Пять лет. Одна компания. Мажоры. Я попал туда случайно — не из-за денег, не из-за связей, а из-за упрямства и умения держаться. Саша была особенной. Аристократичная, строгая, умная. Не показная, не громкая. Недосягаемая.

После выпуска мы не общались.

А теперь я стоял перед ней — голый, грязный, сломанный.

Я ловил её взгляд.

Она узнала меня.

— А... Артём?.. — произнесла она, не скрывая удивления.

— Да, Саша. Это я.

— Мам, это мой одногруппник... Может, поможем ему?

Женщина посмотрела на меня холодно, оценивающе.

— Сашенька, мы пришли за рабом. Но я уточню, что можно сделать позже.

Я знал: позже у меня не будет.

— Прошу... возьмите меня. Вы меня спасёте.

Она заинтересовалась. Подошла ближе. Осмотрела внимательно.

— Он здоров?

— Полностью. Анализы свежие, — вмешался начальник лагеря. — Единственный в таком состоянии, за которого мы ручаемся.

— Мы ещё посмотрим в других лагерях, — сказала она.

— База закрывается через час, — спокойно ответил он. — Если уедете — оформить его уже не получится.

Пауза.

— Ладно. Берём. Сколько?

— Двадцать тысяч.

Торговались долго. Остановились на шестнадцати.

Я стоял на коленях и слушал, как меня продают.

Это было унизительно. Но это был мой способ выжить. Убежать от смерти.

И в тот момент я был уверен: я вытянул счастливый билет.

Дальше всё закрутилось стремительно.

Мне выдали мыло и шампунь и отвели в душевую.

— Десять минут, — коротко сказал Серёга. — Не больше.

Пока меня «оформляли», я стоял под горячей водой и впервые за долгое время чувствовал себя... человеком. Смывал грязь, запах лагеря, месяцы страха и ожидания. Казалось, будто вместе с водой с меня стекает прошлая жизнь.

Когда я вышел, на мне всё ещё не было одежды. Только резиновые тапки.

Серёга провёл меня в комнату. Там уже ждали Саша и её мать.

— Ну вот, — удовлетворённо заметила женщина. — Так ты выглядишь куда лучше. Согласна, Саш?

— Конечно, — улыбнулась та. — Только... как мы его повезём?

— С одеждой у нас туго, — сухо ответил Серёга. — Выдать ничего не можем.

— Ладно, — пожала плечами мать. — Что-нибудь найдём в машине.

Он поднял папку.

— Прежде чем вы уедете — подписи. Контракт. Ваши, его и моя, как представителя лагеря.

Я подписал. Не читая. Мне было всё равно — я уже понимал, что этот документ не про равенство.

Серёга застегнул на моей шее ошейник. На первый взгляд — обычный. Затем протянул пульт женщине.

— Электронный. Когда приедете на место, позвоните по номеру в контракте — произойдёт калибровка территории. Вы задаёте границы. За их пределами — разряд, близкий к потере сознания. Отключить невозможно. Контроль идёт также с военной базы.

Он говорил спокойно, почти буднично.

— Пульт — для дисциплины. Ошейники остались только розовые. Женщин в плену было меньше — их разобрали быстро.

— Розовый? — Саша усмехнулась и посмотрела на меня. — Даже символично.

— Мне подходит, — ответил я слишком быстро.

Мы вышли из лагеря. Мартовский воздух был холодным, но после душа он казался почти освежающим.

— Спасибо вам... — не выдержал я. — Вы спасли мне жизнь.

Женщина остановилась и посмотрела на меня внимательно.

— Не спеши радоваться. Мы купили тебя как раба. Не как друга моей дочери. Мы заплатили большие деньги. И, поверь, нынешние суммы — это не довоенные цифры.

Она говорила ровно, без злобы.

— Возможно, смерть была бы проще - уточнила она.

Саша рядом сияла — будто получила новую игрушку. Слова матери её не задели.

Машина оказалась новым «Мерседесом». Чистым, ухоженным, будто война проходила где-то очень далеко. В багажнике — аккуратно сложеная спортивная сумка.

Женщина открыла спортивную сумку. Сразу стало понятно — это её вещи. Аккуратно сложенные, дорогие, пахнущие чем-то свежим, с лёгким оттенком парфюма и спортзала. Не резким, а чистым — запах ухоженного тела и привычки заботиться о себе.

— Это мои, — сказала она буднично. — С утра была в зале. День ног, не кардио. Так что считай, тебе повезло.

Она достала лосины — розовые, плотные, явно недешёвые. Ткань тянулась, была гладкой и прохладной на ощупь. Я взял их не сразу. Руки дрогнули — не от холода, а от осознания происходящего.

— Надевай, — добавила она спокойно. — После тебя я их всё равно не надену.

Я натянул лосины. Материал плотно облегал ноги, непривычно, слишком точно повторяя форму тела. Это ощущение сбивало с толку — не физически, а психологически. Я словно перестал быть собой в привычном смысле. Будто граница между «мной» и тем, во что меня превращали, стала тоньше.

Следом она протянула спортивный топ.

— И это тоже.

Я надел его. Ткань коснулась кожи — мягко, почти заботливо, что ощущалось особенно странно на фоне всего происходящего. Это не вызывало возбуждения — только острую, почти болезненную неловкость. Я чувствовал себя раздетым сильнее, чем был минуту назад, стоя голым в лагере.

Саша наблюдала с интересом, не вмешиваясь. В её взгляде не было жалости — скорее любопытство, даже удовлетворение.

— В целом... подходит, — сказала она. — Даже слишком, по цвету к ошейнику: все розовое.

Женщина кивнула, оценивая меня как вещь, которую только что привели в порядок перед использованием.

— Этого достаточно. Больше предложить нечего. Поехали.

Саша всегда симпатизировала чёрным. Не открыто, не агрессивно — но последовательно. В студенческих разговорах она всегда отстаивала их позицию. Тогда это казалось просто позой. Теперь — частью большой картины. Её отец был дипломатом. Человеком, который знал, когда и на чью сторону встать.

Теперь многое вставало на свои места.

Не вставал только один вопрос:

Почему его нет рядом?

Я сел на заднее сиденье.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно — и этот звук почему-то показался окончательным. Как точка в предложении, которое больше нельзя переписать.

В машине было тепло. Слишком тепло после лагеря. Запах кожи, дорогого пластика, лёгкий аромат женского парфюма — всё это резало восприятие. Мир, в котором люди гибли и продавались, каким-то образом не касался этого салона.

Я сидел прямо, стараясь не касаться сидений лишний раз. Лосины и топ ощущались на теле постоянно — не как одежда, а как напоминание. Ошейник на шее был холодным и тяжёлым, будто отдельным органом.

— Ремень, — коротко сказала женщина, не оборачиваясь.

Я замер. Потом понял, что речь обо мне. Потянулся, пристегнулся.

— Быстро учишься, — заметила она.

Саша повернулась ко мне, разглядывая с откровенным интересом.

— Забавно, — сказала она. — Ты всегда был таким... собранным. Даже сейчас.

Я не ответил. Любое слово могло прозвучать неправильно.

Машина выехала на трассу. За окном мелькали остатки мира после войны: полуразрушенные здания, рекламные щиты с новыми лозунгами, блокпосты. Всё это проносилось мимо, будто не имело ко мне отношения. Будто моя жизнь сузилась до размеров этого салона.

— Артём, — неожиданно произнесла женщина. — Давай сразу обозначим границы.

Я напрягся.

— Ты теперь не гость. И не спасённый. Ты — собственность.

Она говорила спокойно, без эмоций.

— Это не наказание и не жестокость. Это порядок. И чем раньше ты его примешь, тем проще тебе будет.

Саша молчала, но внимательно следила за моей реакцией.

— Сейчас будет небольшая демонстрация, — продолжила женщина. — Чтобы не было иллюзий.

Она взяла пульт.

Я сразу понял, что сейчас произойдёт.

— Не бойся, — сказала она. — Это не больно. Просто... неприятно.

Она нажала кнопку.

Ощущение было странным. Не удар, не боль — скорее резкое внутреннее напряжение, будто всё тело на мгновение сжалось изнутри. Воздух перехватило, мышцы свело, сознание на секунду поплыло.

И всё.

— Это минимальный режим, — сказала она, убирая пульт. — Напоминание.

Повернулась ко мне.

— Без команды не говоришь. Без разрешения не двигаешься. Без необходимости — не смотри в зеркала. Понятно?

— Да, — ответил я сразу.

— Громче.

— Да, понятно.

Она кивнула, удовлетворённо.

Саша улыбнулась. Не зло — скорее с интересом, как человек, который наблюдает за экспериментом.

— Видишь, — сказала она. — Всё не так страшно, если не сопротивляться.

Я опустил взгляд.

В этот момент до меня окончательно дошло:

меня не везут. Меня доставляют.

Ехали мы действительно долго. Часа три, не меньше. Машина шла мягко, ровно, и в какой-то момент я задремал. Полусон был тягучим, вязким. Тело расслабилось, и я внезапно поймал себя на странных ощущениях — одежда, в которую меня нарядили, была слишком мягкой, слишком плотно прилегающей. Лосины словно не оставляли телу ни единого шанса забыть о себе. Я чувствовал это и старался не заострять внимания, уводя мысли куда угодно, лишь бы не туда.

Когда я открыл глаза, машина уже замедлялась.

Мы остановились у ворот. Через несколько секунд они начали медленно разъезжаться в стороны, и мы въехали внутрь.

Территория была огромной. Широкий, аккуратный заезд к дому, кольцо для разворота у входа, отдельная парковка. На ней стояли две машины — белый новый Porsche и Range Rover. По обе стороны дороги — деревья, ухоженный газон, ровные линии. Всё выглядело слишком правильно, слишком спокойно для мира, который ещё недавно воевал.

У входа — будка охраны. Мужчина выбежал, кивнул. Без лишних слов. Здесь всё было отлажено.

Мы припарковались и вышли из машины. Я оглядывался, не скрывая растерянности.

— Это твоё новое место работы, — сказала женщина. — Вся территория. За этим будешь ухаживать. Деревья здесь с историей, относись к ним с уважением.

— Я понял... хорошо, — ответил я вяло.

Мы вошли внутрь.

Дом был... ошеломляющим. Большой, светлый, дорогой. Не показная роскошь, а та, что не нуждается в объяснениях. Такие дома я видел только в фильмах. У меня перехватило дыхание.

— Это наш дом, — сказала она. — Здесь ты тоже будешь работать. О правилах и обязанностях поговорим позже. А сейчас — покажу твою комнату.

Мы прошли по коридору. Она открыла одну из дверей.

Комната для гостей. Аккуратная, почти стерильная. Кровать, небольшой столик с зеркалом, шкаф. Отдельная ванная — не душевая, а полноценная ванна, унитаз, биде.

«Охренеть», — подумал я.

— Располагайся, — сказала она. — И ещё. Меня зовут Екатерина Владимировна. Но обращаться ко мне будешь «хозяйка». Думаю, к Саше — так же, но это ты у неё уточнишь. Понятно?

— Да, хозяйка. Понятно.

Она кивнула, удовлетворённо.

— Хорошо. А теперь давай сразу откалибруем местность.

Она набрала номер из контракта. Говорила минут пять — спокойно, деловито. После этого мне указали пройтись по всему периметру участка. Я шёл, отмечая границы, чувствуя, как с каждым шагом пространство сжимается вокруг меня.

Когда я замкнул круг, ошейник на шее коротко запищал.

— О, запикал, — довольно сказала она. — Значит, всё.

Она снова заговорила в телефон:

— А если мне нужно, чтобы он сопровождал меня?. .. Ага... Поняла. То есть я нажимаю сюда, и если расстояние больше пятидесяти метров — срабатывает. Хорошо.

Она закончила разговор и посмотрела на меня.

В этот момент я осознал это окончательно:

я был не пленным и не заключённым.

Я был её собственностью.

Когда калибровка была завершена, Екатерина Владимировна посмотрела на меня оценивающе — так, как смотрят не на человека, а на объект, который предстоит привести в порядок.

— Хорошо. Тогда следующий этап, — сказала она. — Одежда.

Она открыла шкаф в комнате, которую мне выделили. Внутри уже висели вещи. Много вещей. Все — женские. Аккуратно развешанные, подобранные по цвету и стилю. Было очевидно: это не покупали специально. Это были вещи, которые больше не нужны Саше.

— Пока будешь носить это, — сказала хозяйка. — Подойдёт по размеру. Позже купим ещё.

Она сделала паузу.

— Форму. Что-то ближе к горничной. Удобно и понятно по статусу.

Я кивнул.

— И ещё, — добавила она, словно между делом. — Всё тело должно быть гладким. Волосы — убрать полностью. Это требование. Сегодня. И следи за этим. Моя домашняя сучка должна быть красивой.

Слова прозвучали спокойно. Не как приказ — как констатация нормы.

В ванной я долго смотрел на себя в зеркало. Чужая одежда, ошейник, усталое лицо. Когда я начал брить тело, внутри не было протеста. Только странное чувство — будто я готовлюсь не к унижению, а к роли, в которую меня уже вписали.

После душа я вернулся в комнату. Открыл шкаф. Там было все. Колготки. Чулки. Аккуратное нижнее бельё. Простое, но явно дорогое. Платья, юбки, кофточки.

Я брал их осторожно, почти с благоговением. Ткань была мягкой, скользящей, непривычной. Я взял трусики и лифчик красного цвета. Черные колготки, платье до колен, тоже черное.

Когда я надевал бельё, ощущения оказались неожиданно... приятными. Не резкими, не стыдными — а тёплыми, интимными. Будто тело отзывалось само, без участия разума.

Я поймал себя на том, что мне нравится. Это пугало сильнее всего.

Лифчик сел ровно. Он не делал меня смешным — наоборот, придавал странную завершённость образу. Я смотрел на себя и чувствовал, как внутри поднимается волна возбуждения, тихого, стыдного, но настойчивого. Я не отталкивал "её". Я позволил ей быть.

Когда я вышел, Саша посмотрела на меня внимательно. Долго.

— Тебе идёт, — сказала она наконец. — Правда, симпатичная у нас рабыня)).

За ужином меня посадили за стол вместе с ними. Впервый и в последний раз.

— С этого дня ты ешь после нас, — сказала Екатерина Владимировна, глядя прямо. — Это исключение. Чтобы ты понял правила. Пока мы едим, ты стоишь рядом, прислуживаешь. Надеюсь ты этому быстро научишься.

Она говорила медленно, отчётливо.

— Первое. Ты обращаешься ко мне — хозяйка. К Саше — так, как она скажет.

— Второе. Ты не перебиваешь. Внимательно слушаешь, выполняешь.

— Третье. Ты не носишь мужскую одежду. Никогда.

— Четвёртое.

Она сделала паузу.

— С сегодняшнего дня ты не Артём.

Саша улыбнулась.

— Тебя будут звать Арина, — сказала она. — Привыкай. Общение — только от женского имени. Ошибёшься — напоминание будет быстрым. Мы к тебе будем обращаться по разному: рабыня, горничная, Арина, сучка, как угодно. Но для всех, ты - Арина.

Я опустил взгляд.

— Понятно... — тихо сказал я.

И, сделав усилие:

— Понятно, хозяйка.

Она кивнула.

— Вот и хорошо. Далее. Пятое: Если тебя кто-то зовет, бежишь к нам, и становишься на колени, ожидая приказа. Шестое: Следишь за физ подготовкой. Каждое утро пробежка по территории, вместе с Сашей, она бегает каждое утро. Стирка, готовка, уборка, все на тебе. Со временем привыкнешь к графику. Седьмое: Если у нас гости, ты такая же любезная к гостям как и к нам, такая же сервисная, такая же безотказная. С готовкой тебе будет помогать Евгений, это наш повар. У него еще месяц с нами. Потом он уезжает. Он тебя всему научит. Также, у нас два охранника, Они чередуются между собой. Ранее были горничная и садовник, но теперь у нас есть ты. В иерархии, ты в самом низу. Также беспрекословно выполняешь все что говорят и они. Три раза в неделю к нам приходит фитнес-тренер. Будем заниматься втроем. Лосины спортивне у тебя уже есть, ахаха. Систему наказаний и поощрений тоже выработаем, но позже. Ошейник - мера крайняя.

— Я все поняла, хозяйка.

Я ел молча. Впитывая не вкус еды — новую реальность.

Это был мой первый ужин с ними.

И последний — как равный.

Я сидел в женских красных трусиках и лифчике, колготках и аккуратном платье, с бритым телом.. Ощущения женственности наполнили меня мигом.

Я доел первый. Наконец-то наелся. Хозяйка сказала:

— Можешь приступать к уборе стола. И сделай нам чай.

— Да, хозяйка - сказал я.

Я принялся убирать со стола. Сделал чай и стоял рядом. Как бы показывая что я принял правила игры. Стоял покорно.

— Ты знаешь, я думаю будет правильнее, если ты будешь ожидать приказа на коленях - сказала хозяйка.

— Да, хозяйка - сказал я, опускаясь на колени.

Я ждал. Хозяйки обсуждали день. Обменивались мнениями по поводу поездки в лагерь.

— Доча, видишь как получилось, мы ж хотели девочку-рабыню, вот так оно и вышло))

— Да, мам, если честно я не думала что Артем сойдет для этого, но он такой послушный.. я думала будет сложнее.. а тут в первый же день.. сучка ахахахахха

— Ну так-то у нее нет выбора. Отдаю должное, что она быстро проанализировала ситуацию и приняла реальность такой, какая она есть..

Я сидел слушал. Делал вид что не слушал. Однако, ко мне обратились:

— Арина, прибери на кухне, и почисти мои сапожки после прогулки, и мамины кроссовки тоже. Наша обувь должна быть как новой. Я пошла к себе. - сказала Саша.

— Да, я тоже уже иду отдыхать. - Подтвердила хозяйка.

— Да, конечно, все сделаю. - ответил я, не зная как обращаться к Саше.

— И еще, после того как все сделаешь, зайди ко мне. - Распорядилась Саша.

Я быстро прибрал на кухне, и пошел к входной двери. Взял сапожки Саши, губку, пошел в ванную. Прошелся губкой по коже сапог, решил и подошву помыть. Тоже самое сделал с кроссовками. Убедился что они чистые, поставил на коврике сушиться.

Выдохнул. Не легко прошло. Помыл руки, посмотрел на себя в зеркало и убедился что передо мной в зеркале стоит девушка в аккуратном платье. Словил себя на мысли, что она даже симпатичная.

Пошел наверх к Саше. Постучал. Услышал: "Да, заходи". Я зашел, увидел сто Саша лежит на кровати, уже переодевшись в ночнушку. Она не старалась прикрыться или постесняться, не смотря на то, что ее ночнушка еле прикрывала попу. Более того, я заметил красивые ажурные трусики голубого цвета.

Я подошел к углу кровати, и сел на колени ожидая приказа.

Я сидел так минут 30. Просто смотрел на ножки Саши. Изучал их. Они были аккуратные, красивые и продолговатые. Казалось размер ножки был 39. Ноготки аккуратные, розовые, френч. Саша же, лежала то на спине, то на животе, смотрела в телефоне тик токи, или рилсы. Я был словно часть интерьера, про которого забыли. Но в миг вспомнили:

— О, дорогая, соберешь мои грязные вещи в стирку, я их бросила вон там - Саша показала рукой на кресло, которое было обвешено одеждой. - но до этого, помни мне ножки. Я устала.

— хорошо, . .. - я замялся. - можно вопрос?

— задавай.

— а как мне обращаться? На вы? На ты? Хозяйкой называть?

— дорогая, называй меня... ммм.. Госпожа банально.. хозяйка уже занято... пока что называй меня Александра Николаевна. И конечно же на вы. А я пока подумаю что-то попроще. А теперь к ногам!

— да, Александра Николаевна.

Я прикоснулся к её ножкам. Они были мягкими. Невероятно нежными. Я возбудился. После плена любое очертание женского тела возбуждает.. удивлен что не кончил сразу..

Я маскировал. Её ножки были у моего лица, я чувствовал их запах. Запах чистоты, мыла, свежести. Я делал массаж старательно. Мне хотелось ей сделать приятно.

Саша начала постанывать но не от возбуждения, а от приятных ощущений. Меня это мотивировало и возбуждало еще больше. Пока я делал массаж, она сказала:

— Интересно жизнь повернулась, еще несколько лет назад мы с тобой учились вместе, а сейчас ты на коленях сидишь и делаешь мне массаж ног... хочу так каждый вечер! И на ночь, будешь ножки целовать, и утром, в знак приветствия.

— хорошо, Александра Николаевна.

Она продолжила залипать в телефон. Она не стеснялась расставить ножки, как будто издевалась, показывала мне свои трусики, которые для меня абсолютно недоступны. Меня удивляло, что она совершено меня не стесняется, будто не воспринимает меня вообще за противоположный пол. Наверное, так и было.

Еще где-то пол часа я массировал ножки. После чего она скомандовала: «хватит, можешь идти отдыхать, дорогая».

Я поцеловал ей ножки, и сказал «спокойной ночи, Александра Николаевна». Она меня остановила, подбежала к шкафу, взяла что-то ярко красное, и протянула мне - "У тебя ж нет ночнушнки! Держи! Завтра закажем тебе. Все, иди"

Я поблагодарил, забрал её вещи с кресла и вышел. Отнес их в комнату с бельем и стиральной машиной, оставил вещи в корзине и пошел к себе в комнату.

Я любовался собой в зеркало. Начал возбуждаться. Снял медленно платье и передо мной было женское тело в нижнем белье и колготках. Я возбудился до предела. Начал мастурбировать. Кончил быстро. Хорошо..

Помылся, надел ночнушку, лег спать..