Голос Вальца из динамика был почти ласковым, будто он гладил их по мозжечку:

— Отлично. Сопротивление воле — ноль целых, ноль десятых. Переходите к центру платформы. Тактильная калибровка. Кожа к коже. Сейчас.

Слова не просили. Они вбивались прямо в спинной мозг, как гвозди в мягкое дерево. У Льва подкосились колени. У Анны — тоже. Они сделали шаг одновременно, будто их тянула одна невидимая нить, привязанная к солнечному сплетению.

Расстояние исчезло.

Грудь к груди. Живот к животу. Ее соски, уже твердые от холода зала и от чего-то еще, впились в его кожу, как два раскаленных гвоздика. Лев ощутил это не только собой — он ощутил это ее телом: острую, стыдную вспышку, когда ее собственные соски предали ее и затвердели прямо на глазах у чужих людей. Она почувствовала его стыд — такой же яркий, такой же беззащитный.

Ее руки поднялись сами. Пальцы обхватили его шею, и Анна ощутила, как по ее запястьям прокатился его пульс — быстрый, панический, но уже не от страха, а от чего-то другого, запретного. Лев почувствовал, как ее ладони дрожат от унижения: «Я обнимаю собственного сына... голая... перед ними всеми... и мне это нравится». Эта мысль не была произнесена, но она ударила в него, как пощечина, и тут же вернулась к ней усиленной вдесять раз.

Его ладони легли ей на бедра. Пальцы вдавились в мягкую, горячую плоть, и он почувствовал ее стыд так ясно, будто это был его собственный: «Он трет мои бедра... мой мальчик... я теку от этого, я чувствую, как теку, и он это тоже чувствует». Внизу живота у Льва все сжалось от невыносимого, животного голода, и Анна тут же ощутила это сжатие внутри себя — как будто ее собственная матка отозвалась на его эрекцию.

Глаза в глаза. В ее зрачках он увидел себя: красного, потного, с расширенными, безумными глазами. В его зрачках она увидела себя: женщину за сорок, с тяжелой грудью, с мокрой щелью между ног, которая уже блестела под светом прожекторов. Оба поняли одновременно: сейчас будет поцелуй, и это будет конец всему, что осталось от «нормально».

Он наклонился. Она приподнялась на цыпочки, как шлюха, которую давно не целовали.

Первое касание губ было осторожным, почти целомудренным — и тут же взорвалось. Вкус. Соленый, чужой и до тошноты родной. Лев почувствовал, как ее язык скользнул к нему в рот, и в ту же секунду ощутил это с ее стороны: вкус собственного сына на языке, вкус его слюны, его стыда, его похоти. Она застонала — звук вырвался сам, без разрешения, — и этот стон отозвался у него в мошонке тяжелым, болезненным толчком.

Руки перестали церемониться. Его пальцы грубо вцепились в ее ягодицы, раздвинули их, будто проверяли, насколько глубоко можно зайти в унижение. Анна почувствовала, как ее анус сжался от стыда, и тут же ощутила его восторг от этого сжатия. Ее ладони скользнули вниз по его спине, вцепились в мальчишеские ягодицы, сжали — и она чуть не завыла от того, какие они твердые, какие молодые, как хочется прижать его к себе всем телом и забыть, что он ее сын.

Поцелуй стал грязным. Языки трахали друг друга, слюна текла по подбородкам. Она ощущала вкус его зубной пасты и вкус своего собственного позора. Он ощущал вкус ее помады и вкус того, что сейчас он войдет в нее — и она этого хочет не меньше.

Воздуха не хватило. Они оторвались на секунду, тяжело дыша одним ртом.

Импульс пришел одновременно — не из головы, а из сшитых препаратом нервов. Лев толкнул ее вниз. Анна упала спиной на холодную платформу, раздвинув бедра без малейшего сопротивления, и почувствовала, как ее щель раскрылась, как потекло по промежности, как все это видят десятки чужих глаз. Она хотела бы провалиться сквозь землю — и в то же время хотела, чтобы он вошел прямо сейчас, жестко, до боли, чтобы все увидели, какая она грязная мать.

Он навис над ней. Его член, твердый, горячий, уже мокрый на кончике, терся о ее живот, оставляя липкие следы. Она ощутила это и своим клитором, и его головкой одновременно — двойное, невыносимое удовольствие.

— Мам... — вырвалось у него жалко, почти по-детски.

— Лева... — ответила она тем же тоном, и оба поняли, что это последнее, что осталось от прежних них.

Их тела сплелись окончательно, как два животных, которых заперли в одной клетке и обкололи афродизиаками. Платформа под ними уже блестела от их пота и ее соков. Зрители за стеклом тихо переговаривались, кто-то снимал на телефон.

Они больше не были матерью и сыном. Они были двумя кусками мяса, которые наконец-то разрешили трахаться. И они собирались сделать это так, чтобы никто в этом зале никогда не забыл.

Поза возникла не по их выбору, а как будто ее кто-то извне втиснул в их тела: она оседлала его лицо, но развернутая спиной к его глазам, тяжелые, зрелые бедра сжали виски сына так плотно, что свет из зала почти погас. Остался только полумрак между ее ног: густой, животный, влажный запах взрослой женщины, который ударил ему прямо в мозг, будто его нос уткнули в мокрую, горячую тряпку. Он задохнулся от этого запаха — своего детства, стирального порошка, пота и чего-то нового, запретного, что теперь текло по ее складкам.

А его собственный член, уже твердый против воли, оказался прямо у ее губ. Он почувствовал ее прерывистое, горячее дыхание на головке — и тут же стыд раскаленным гвоздем вонзился в живот. «Это мама... это же мама...» — мелькнуло где-то на краю сознания, но сыворотка тут же размазала эту мысль, как грязь по стеклу.

Она не поцеловала его сразу. Сначала ее губы прижались к внутренней стороне бедра — нежно, почти матерински, и от этого стало еще страшнее. Он дернулся, как от удара током: прикосновение прокатилось внутри его таза, отдаваясь прямо в ее клиторе. Она вздрогнула сверху, и он почувствовал ее дрожь своими щеками. Потом ее язык — широкий, материнский, тот самый, что когда-то вытирал ему сопли — медленно провел от основания мошонки вверх, обводя каждую складку. Он выгнулся, выдавливая из горла хриплый, жалкий стон, который тут же отозвался у нее между ног влажным спазмом.

Он должен был ответить. Должен. Протокол требовал симметрии. Руки сами легли на ее тяжелые бедра — кожа была горячей, липкой от пота. Он приподнял голову и уткнулся носом в ее промежность. Запах ударил снова — теперь уже невыносимо близко: спелый, резкий, с кислинкой и чем-то металлическим. Он выдохнул дрожащей струей прямо в ее губы и услышал, как она всхлипнула — звук был одновременно ее и его собственным.

Язык вышел сам. Сначала он коснулся складки, где бедро переходило в ягодицу — кожа там была тоньше, соленее. Он лизнул — и она дернулась так, что чуть не задушила его бедрами. В тот же миг он почувствовал, как ее язык делает то же самое с ним: обводит край его ануса, осторожно, но настойчиво. Стыд залил его до ушей — он буквально ощутил, как краснеет все тело, как будто спонсоры за стеклом сейчас видят, что сын лижет собственную мать в зад, а мать лижет сына.

Потом они оба, одновременно, поддались.

Ее язык нырнул прямо в него — теплый, настойчивый, влажный. Он завыл в ее пизду, заглушенный ее плотью, и тут же его собственный язык вошел в ее анус — скользкий от геля, горячий, пульсирующий. Они оба задрожали, как от удара током. Каждое движение языка в ее заднице отдавалось у него внутри, будто это его собственную дырочку растягивали и лизали. Каждое ее проникновение в него — он ощущал у нее между ног, будто это ее клитор сейчас трахали языком.

Они уже не знали, кто из них стонет. Горячие слезы текли по его щекам и капали ей на лобок; она глотала их вместе с его предэякулятом. Их дыхание стало одним — прерывистым, животным. Запахи смешались: ее пизда, его яйца, пот, слезы, гель. Они лизали друг друга в самые постыдные места, глубже, жаднее, будто хотели вылизать друг друга изнутри, стереть последние границы.

Где-то далеко, за стеклом, раздавались приглушенные аплодисменты и щелчки камер. А здесь, в этом темном, мокром, вонючем коконе из двух тел, уже не было ни матери, ни сына. Были только две дыры и два языка, которые знали друг друга лучше, чем кто-либо на свете, и которые сейчас, под действием сыворотки и чужой воли, жадно пожирали друг друга, захлебываясь стыдом и наслаждением одновременно.

За молочными стенами, в комнате наблюдения, профессор Вальц водил пальцем по планшету, не отрывая взгляда от двух дрожащих, идеально синхронных пиков на графике.

«Протокол «Симбиоз». Полное сенсорное слияние. Эмпатия — 98, 7 %. Возбуждение — 99, 2 %. Спонсоры в восторге. Переходим к финальной демонстрации физической совместимости».

Голос Вальца врезался в их общий кокон, будто нож в живое мясо.

— Этап предварительного изучения завершен. Переходим к стресс-тесту нейроэмпатической связи при интенсивной внешней стимуляции.

Слова не нужно было понимать — они действовали напрямую на мозжечок. Тела Льва и Анны разъединились с влажным, неприличным чмоканьем. Руки дрожали, ноги подкашивались, но они уже встали — послушные, как марионетки, которых дернули за одну и ту же нить.

— Позиция для калибровки. На колени. Локти на платформу. Спины параллельно полу. Колени максимально в стороны.

Они опустились рядом, почти касаясь боками. Две одинаковые, унизительно выставленные задницы — мать и сын, как близнецы в позе покорности. Анна чувствовала, как воздух холодит мокрые складки между ног, как капли ее собственной смазки медленно стекают по внутренней стороне бедра. Лев ощущал то же самое — ее стыд, ее жар, ее дрожь — будто это происходило с ним самим. Его член, твердый до боли, бессильно болтался вниз, подрагивая в такт ее сокращениям.

Дверь открылась. Медсестра Ирина вошла без единого лишнего звука. В руках — металлический лоток, инструменты тихо звякнули, как столовое серебро перед обедом.

Она остановилась позади Анны.

— Расслабьте сфинктер, А-7. Процедура расширения.

Лев вздрогнул, хотя холодный пластик коснулся не его. Он почувствовал все: как гладкая головка расширителя уперлась в мамину тугую дырочку, как она инстинктивно сжалась — и тут же обмякла, подчиняясь препарату. Глубокий, постыдный вздох вырвался у Анны, когда инструмент медленно, миллиметр за миллиметром, вошел внутрь. Ее лицо горело; она знала, что сын чувствует каждое движение внутри нее, будто это его собственную задницу растягивают на глазах у чужих.

Ирина крутила рукоятку, увеличивая диаметр.

— Субъект А-7. Отличная эластичность, — голос ровный, будто она меряет температуру. — Видимо, когда-то уже тренировалась... сознательно или нет. Диаметр 4, 8 см достигнут без сопротивления. Отмечаю остаточную мышечную память.

Анна зажмурилась. Стыд залил ее до корней волос: дочь, жена, мать — а теперь просто «субъект с тренированной задницей». Ее тело предало ее, расслабившись и приняв все, что в него вставляли.

Потом Ирина перешла к Льву.

— Субъект Б-3. Первичная девственность ануса, — она чуть улыбнулась уголком губ. — Как трогательно. Придется быть аккуратнее... хотя вы все равно почувствуете каждую долю миллиметра.

Лев задохнулся, когда холодный пластик прижался к нему самому. Он знал, как это будет — потому что только что пережил это через маму. Но знать и почувствовать — разные вещи. Горячая волна унижения прокатилась по спине: он, взрослый парень, стоит раком рядом с собственной матерью, и ему сейчас будут растягивать задницу, как какой-то игрушке. Его член дернулся, предательски выплеснув каплю на пол.

Ирина работала неторопливо, с легким профессиональным интересом.

— Морфологическое сходство сфинктеров матери и сына — поразительное, — произнесла она в микрофон. — Только у А-7 уже есть опыт, а Б-3... ну что ж, сейчас будет. Диаметр доведен до 4, 8 см. Синхронизация полная.

Последний поворот — и оба задрожали, чувствуя, как внутри них одинаково широко, неприятно, постыдно пусто и растянуто.

Ирина взяла большой шприц без иглы, наполненный густым, холодным лубрикантом. Сначала Анна: носик вошел глубоко, и струя медленно, вязко заполнила ее прямую кишку. Она не смогла сдержать тихий стон — ощущение было слишком интимным, слишком грязным. Она чувствовала, как жидкость растекается внутри, как ей становится тяжело и мокро, как все это вытечет потом... на глазах у всех.

То же самое — Льву. Он закусил губу до крови, когда холодная жижа хлынула в него. Его тело содрогнулось, принимая унижение полностью: он теперь такой же, как мама — раскрытый, смазанный, готовый.

Ирина отступила на шаг, окинула их взглядом, будто проверяя выставку.

— Подготовка завершена. Отверстия синхронизированы по диаметру и уровню лубрикации. Можно начинать фазу стимуляции.

Она вышла. Дверь закрылась с мягким шипением.

Оставив мать и сына на коленях, рядом, с одинаково растянутыми, блестящими от смазки дырочками, дрожащими от предвкушения и стыда, который уже невозможно было отделить от желания.

Наступила гнетущая тишина, прерываемая лишь их тяжелым, прерывистым дыханием, будто они оба уже знали, что сейчас произойдет нечто непоправимое. Сердце Анны колотилось так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди; Лев, ее родной сын, стоял рядом, и она физически ощущала, как его колени дрожат, как он пытается не смотреть ей в глаза.

Затем — мягкое, почти ласковое шипение. Из потолка, прямо над ними, медленно опустилась конструкция. Два черных матовых манипулятора, холодные, бездушные, каждый заканчивался толстым, безупречно реалистичным силиконовым членом, уже блестящим от густого лубриканта. Внизу — широкая платформа с мягкими, но абсолютно неумолимыми фиксаторами.

Лазерные точки пробежались по их бедрам, словно прицеливались.

— Фиксация. Не двигайтесь, — голос Вальца звучал спокойно, будто он заказывал кофе.

Зажимы сомкнулись. Сначала нежно, почти заботливо, а потом — с такой силой, что Анна невольно вскрикнула. Ее бедра оказались разведены и зафиксированы так широко, что она почувствовала, как воздух холодит ее раскрытый, уже подготовленный анус. Лев рядом дернулся — и тут же замер, потому что его тоже поймали намертво. Он был голый, член уже стоял, предательски твердый, и Анна это видела. Видела и ненавидела себя за то, что ее собственное тело отзывается влагой между ног при виде этого.

Манипуляторы навелись. Два толстых, безжизненных конца медленно, но неотвратимо прижались к их растянутым отверстиям.

Анна зажмурилась. «Только не сейчас, только не при нем...» — пронеслось в голове. Но было поздно.

Вход был мгновенным и беспощадным. Гидравлика вдавила оба фаллоса до упора за один точный, механический рывок. Анна почувствовала, как ее анус растянулся до боли, до ощущения, что ее разрывают пополам. Рядом — тот же хриплый, почти девичий стон Льва. Их голоса слились в один унизительный дуэт.

И машина начала работать.

Ритм был идеально ровный, безжалостный, будто их трахал станок. Вперед-назад, вперед-назад, каждый раз до самого конца, до того места внутри, о котором Анна даже не подозревала, что оно может так гореть и пульсировать. Сыворотка делала все невыносимо ярким: она чувствовала каждый миллиметр силиконового ствола внутри себя и — хуже всего — внутри сына. Чувствовала, как он вздрагивает, когда машина входит в него особенно глубоко, как его сфинктер судорожно сжимается, пытаясь сопротивляться, и тут же бессильно расслабляется.

Лев уже не мог сдерживаться. Его член дергался в такт толчкам, головка блестела от предэякулята. Он пытался не смотреть на мать, но глаза сами находили ее лицо — раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, по которому текла слюна. Он видел, как ее грудь колышется от каждого удара машины, как ее бедра дрожат в зажимах, и это было невыносимо стыдно и невыносимо возбуждающе одновременно.

— Мам... — вырвалось у него жалобно, почти по-детски.

Анна открыла глаза и встретилась с его взглядом. В этот момент она почувствовала, как ее собственный анус начал пульсировать в такт его — они кончали одновременно, хотя их никто не трогал руками. Она ощущала, как сперма сына бьет мощными толчками прямо в воздух, как ее собственная киска сокращается и выдавливает из себя прозрачную влагу, стекающую по промежности и смешивающуюся со смазкой на механическом хуе.

Они кричали. Громко, непристойно, не в силах больше сдерживаться. Их тела бились в конвульсиях, но зажимы держали крепко — они были просто мясом на вертеле.

— Продолжить стимуляцию после первой кульминации, — все тем же ровным тоном объявил Вальц.

Машина не остановилась. Она даже не сбавила темп.

Второй оргазм пришел быстрее и был уже болезненным — будто из них выжимали последнее. Анна завыла, чувствуя, как ее растянутый анус начинает гореть, как мышцы сводит судорогой. Лев рядом уже не кричал — только хрипел, слезы текли по его щекам, а член, все еще твердый от препарата, снова начал извергаться, хотя семени почти не осталось — только мутные капли.

Третий оргазм был уже пыткой. Они оба дрожали, как в лихорадке, их голоса превратились в сиплые, надломленные всхлипы. Анна чувствовала, что ее сознание расползается, что она уже не человек, а просто дырка, которую долбит машина, и что ее сын рядом — такая же дырка. И эта мысль, вместо отвращения, вызвала еще одну волну унизительного, животного наслаждения.

Десять минут. Всего десять.

Когда наконец манипуляторы с тихим шипением вышли, Анна и Лев рухнули на платформу, как тряпичные куклы. Их ноги не держали. Анусы были раскрыты настежь, красные, блестящие, неспособные сомкнуться. Сперма Льва стекала по его бедрам и капала на пол. Из Анны текло — и смазка, и ее собственные соки, и что-то еще, чего она не хотела признавать.

Они лежали рядом, не в силах пошевелиться, и чувствовали друг друга: запах пота, спермы, унижения. И где-то глубоко внутри — темное, постыдное знание, что часть их уже хочет, чтобы это продолжилось.

Из динамика раздались аплодисменты — редкие, ленивые хлопки, будто зрители в дорогом театре, которым все уже давно приелось. Затем голос Вальца, сухой и торжествующий:

— Протокол «Полевые испытания» завершен. Показатели синхронизации — 99, 7 %. Сенсорная отдача — выше расчетной в три раза. Спонсоры в восторге.

Они больше не были Анной и Львом.

Они были субъектами А-7 и Б-3.

Успешно оттраханными.

Собранными данными.

Тишина упала тяжелым покрывалом. Только два тела, слипшихся потом и спермой, тяжело дышали на мягкой платформе. Внутри все еще дрожала тонкая, ржавая струна «Синэстэзина»: каждый нерв кричал, что они — одно целое. Анна ощущала, как внутри Льва все еще пульсирует смазка, будто она текла по ее собственным кишкам. Лев, в свою очередь, чувствовал, как растянутая, воспаленная дырочка матери медленно сжимается, выталкивая теплую струю наружу — и это было его собственное тело, которое предавали снова и снова.

Дверь открылась.

Вошел Вальц, не поднимая глаз от планшета. За ним — Ригель. Тот самый, чье имя произносили только шепотом. Костюм сидел как влитой, но воротник расстегнут — будто ему было лень притворяться цивилизованным до конца.

Ригель остановился в двух шагах от платформы и просто смотрел. Не на лица. На спины, на дрожащие ягодицы, на тонкие дорожки спермы, стекающие по бедрам. Взгляд был холодный, как у мясника, оценивающего тушу.

— Выключите запись, — сказал он тихо. — И выйдите. Все.

Красные глазки камер погасли. Вальц поклонился и исчез. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Тишина стала невыносимой.

Ригель медленно закатал рукава. Белая рубашка, дорогие запонки. Пальцы — ухоженные, но сильные. Он подошел ближе. Его тень легла на их спины, как клеймо.

— Встать на колени. Как было, — голос ровный, без угрозы. Просто факт.

Тела послушались раньше, чем мозг успел понять. Анна и Лев поднялись на дрожащих руках, прогнули спины, выставили задранные ягодицы. Они знали эту позу лучше, чем собственные имена. Растянутые, красные дырочки подрагивали на холодном воздухе, все еще не сомкнувшись до конца. Из них медленно вытекало — густое, белое, с чужим запахом.

Ригель встал сзади. Молния. Шуршание ткани.

Тяжелый, уже твердый член хлопнул по ягодице Анны.

Он не спросил. Не предупредил. Просто вошел — одним резким, беспощадным толчком до самого основания.

Анна задохнулась. Глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Внутри все обожгло — растянутое, воспаленное, но все еще судорожно сжимающееся вокруг чужака. Через остатки связи Лев почувствовал все: давление, жжение, унижение, будто это его собственную задницу разрывали пополам. Его член, несмотря на усталость и боль, болезненно дернулся.

Ригель трахал ее грубо, глубоко, без ритма — как хотел. Руки крепко сжимали бедра, оставляя синяки. Каждый удар отдавался в матке, в животе, в горле. Анна хрипела, слезы текли по щекам, но тело само подалось навстречу — сыворотка все еще правила.

Через пару минут он вышел — резко, с чавкающим звуком. Не вытираясь, переступил к Льву.

Тот уже дрожал всем телом, зная, что сейчас будет. Вторжение оказалось еще жестче: Ригель вошел одним движением, до упора, с такой силой, что Лев уткнулся лицом в платформу и завыл — тонко, жалко, по-щенячьи. Анна почувствовала это внутри себя: чужой член, толчки, растяжение, стыд. Ее собственный сын, которого она рожала, которого кормила грудью — сейчас стоял на коленях и принимал в себя другого мужчину, как последняя шлюха.

Ригель кончил быстро — два-три глубоких толчка, и горячие струи ударили внутрь Льва. Он задержался на секунду, будто проверяя, все ли вылил, затем вышел. Член все еще стоял, блестящий от смазки и семени.

Он оделся. Ни слова. Только перед выходом бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Очистите друг друга. Я не люблю грязь.

Дверь закрылась.

Команда повисла в воздухе, как приговор.

Они медленно повернулись лицом друг к другу.

Глаза — пустые, мутные, с расширенными зрачками. Ни стыда, ни любви, ни ненависти — только остатки программы.

Анна первой наклонилась. Ее язык, дрожащий и послушный, коснулся бедра сына — там, где стекала свежая сперма Ригеля. Соленое. Горькое. Чужое. Лев вздрогнул, но раздвинул ноги шире, подставляясь. Потом наклонился сам — к матери. Его язык прошелся по ее распухшим губам, собирая густые капли, вытекающие из растянутой дырочки. Они лизали друг друга медленно, тщательно, как роботы, которым дали последнее задание.

Когда все было чисто, они просто замерли — лицом к лицу, с привкусом чужого семени во рту.

Связь «Синэстэзина» угасала, оставляя вместо нее черную, вязкую пустоту.

За дверью уже шли следующие шаги.

Где-то в коридоре Вальц открывал новый файл:

«Субъекты А-8 и Б-4. Мать и дочь. Возраст матери — 42. Начало испытаний — 14 декабря».

А здесь, в холодной комнате, Анна и Лев медленно оседали на пол, в липкую лужу, и отключались — два сломанных инструмента, которые больше никогда не станут прежними.

***

Они очнулись в полумраке, будто после долгого наркоза. Теплый свет ламп, две кровати, белоснежные простыни, под которыми они лежали абсолютно голыми. Тела были тщательно вымыты, кожа пахла больничным мылом, но между ног все еще ощущалась чужая, липкая пустота: растянутость, легкое жжение, будто их только что вывернули наизнанку и аккуратно сложили обратно.

Во рту — горький, солоноватый привкус, который невозможно спутать ни с чем. Сперма. Чужая и, возможно, своя собственная. Они оба знали это сразу, хотя память была выжжена добела.

Лев первым повернул голову. Анна лежала на соседней койке, прижимая простыню к груди дрожащими пальцами. Глаза ее были широко раскрыты, зрачки огромные, как у напуганного животного. Она смотрела на него — и вдруг резко отвернулась, будто обожглась. Щеки ее вспыхнули жаром, хотя в комнате было тепло.

Он тоже почувствовал, как кровь приливает к лицу. Не от стыда за то, что помнил (память молчала), а от того, что чувствовал: тело помнило все. Каждый толчок. Каждое проникновение. Каждый стон, который, возможно, вырвался из его собственного горла. Он сжал бедра под простыней — и тут же вздрогнул: мышцы ануса все еще подрагивали, будто внутри оставался призрак чьего-то члена.

Анна тихо всхлипнула, почти неслышно. Она тоже почувствовала. Ее влагалище было распухшим, влажным даже сейчас, и эта влага была не ее. Она сжала колени, но движение только усилило ощущение: будто ее все еще держат раздвинутой, будто кто-то только что кончил в нее глубоко-глубоко, и теперь эта тягучая теплота медленно вытекала.

Они не смотрели друг на друга. Не могли.

Дверь открылась. Вошел Вальц. Белый халат, планшет, все та же вежливая улыбка хирурга, который только что закончил удачную операцию.

— Добрый день, Анна Сергеевна, Лев. Как ощущения?

Он подошел ближе. Лев инстинктивно втянул живот, пытаясь спрятать под простыней то, что уже начинало твердеть от одного только взгляда матери. Анна прижала простыню так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Побочные эффекты в норме, — продолжал Вальц, будто не замечая их дрожи. — Легкое расширение сфинктеров, повышенная секреция, остаточная гиперчувствительность слизистых... Все пройдет через пару дней. Или не пройдет, — он чуть улыбнулся. — У вас уникальная пара. Средня синхронизация на уровне 98, 7 %. Мы никогда не видели такого.

Он положил планшет на край кровати Анны. Экран светился. На нем — график. Две кривые, почти идеально совпадающие: ее оргазмы и его. Пики шли один за другим, как зубья пилы.

— Мы хотим продолжить, — тихо сказал Вальц. — Не так... интенсивно. Просто наблюдение. Раз в две недели. Домашние условия. Иногда — с легким введением препарата. Компенсация останется прежней. Плюс бонусы.

Он замолчал. В комнате повисла тишина, густая, как сперма, которую они оба все еще ощущали во рту.

Лев сглотнул. Анна тоже. Их взгляды снова встретились — и на этот раз не отводились.

В ее глазах не было ужаса. Было что-то другое. Глубокое. Темное. Как будто внутри нее кто-то тихо шепнул: «Ты же хочешь еще».

И он понял: он хочет тоже.

— Мы согласны, — сказала Анна. Голос хриплый, будто горло все еще помнило, как по нему скользили чужие члены.

— Да, — выдохнул Лев. Его член под простыней уже стоял колом, и он знал, что она это чувствует. Так же, как чувствует, что ее соски затвердели и трутся о ткань.

Вальц кивнул. Улыбнулся шире.

— Великолепно. Тогда через две недели ждем вас снова. Вместе, разумеется.

Он вышел.

Они остались.

Анна медленно отпустила простыню. Ткань соскользнула, обнажив грудь. Соски темные, набухшие, с крошечными засохшими каплями на кончиках — чьими? Лев смотрел и не мог отвести глаз. Его собственный член пульсировал так сильно, что простыня поднялась бугром.

— Мам... — прошептал он.

Она не ответила. Только медленно развела колени под простыней. Между ног — темное влажное пятно. Не ее. Их.

— Идем домой, — тихо сказала она. — Там... поговорим.

Они оделись молча. Ткань трусов легла на воспаленную кожу, и оба вздрогнули одновременно — как от удара током. Вышли в коридор, держась на расстоянии, но уже зная: расстояние это иллюзия.

На улице морозный воздух ударил в лицо, но не остудил. Внутри все горело.

Они шли рядом. Не касаясь. Но между ними уже тянулась тонкая, липкая, невидимая нить — мокрая от чужой спермы, теплая от их собственной похоти.

И оба знали: через две недели они вернутся.

Или может быть, даже раньше.

Продолжение следует...

!!!

Финальная часть этого рассказа - экслюзивно только на бусти: https://boosty.to/bw_story

Пожалуйста, Подписывайтесь! Ваша поддержка очень важна для меня!

Новые рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные рассказы и части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

Донаты приветствуются! ;)