Элиза едва не споткнулась о гравий, когда выходила из машины — её ноги были странно ватными, а живот предательски тяжелым от непривычно плотного обеда. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасад дома в тёплые золотистые тона. Дом был большим, но не дворцом — аккуратный двухэтажный особняк, свидетельствующий о достатке, но не показной роскоши.

Но сонливость выветрилась сразу же, как Лео приобнял её за талию, подводя к двери. Его пальцы впились в мягкую плоть её бедер с таким привычным правом собственника, что Элиза неосознанно выгнула спину, подставляясь под его ладонь. Дверь открыла служанка средних лет в строгом сером платье с белым фартуком — её глаза мгновенно оценили Элизу, скользнув от прилизанных волос до дрожащих коленей.

— Доброго вам вечера, молодой господин.

Лео зажал её бок резче, пальцы впились в мягкую плоть бедра, затем медленно скользнули ниже. Элиза застыла, её спина выгнулась, подставляя попу под его ладонь. Внутри что-то дрогнуло — не страх, а странное облегчение: наконец-то знакомый сценарий после этого дня непредсказуемости.

Элиза остановилась на пороге, её глаза скользили по просторной комнате с невольным интересом. Она никогда не видела мужскую спальню. Широкое окно с затемнёнными шторами, стол с компьютером — она знала, что это такое, но её пальцы никогда не касались клавиатуры. В школе им говорили, что учиться им пользоваться будут только те служанки, которым это необходимо для работы.

— Войди, — Лео бросил ключи на тумбочку и расстегнул воротник. Элиза сделала шаг внутрь, её босые ноги утонули в мягком ковре. Комната пахла кожей и чем-то ещё — не отцовским одеколоном, а свежим, почти юношеским запахом. На стене висели какие-то дипломы, она не посмела рассмотреть их внимательно.

Кровать. Большая, широкая, с тёмным покрывалом. Элиза невольно задержала на ней взгляд — это был центр комнаты, её главный предмет. Она представила, как Лео спит здесь один, раскинувшись во всю ширь, а затем, с резким уколом страха, осознала, что сегодня он, возможно, не будет один.

Элиза, замерев, стояла на краю ковра. В комнате не было ничего страшного — только обычная мебель. Ни дыбы, ни цепей, как в тех ужасах, о которых шептались девушки в школе. Но её колени дрожали, будто под ними была не мягкая шерсть ковра, а тонкий лёд, готовый провалиться в любую секунду.

Колени её дрогнули не от страха — точнее, не только от него. Элиза чувствовала, как по её спине пробежал холодок, странно похожий на тот, что она испытывала в магазине, наблюдая за плетью. В академии на уроках «супружеских обязанностей» им раз за разом объясняли, что боль — это подарок, и её надо принимать с благодарностью. Но здесь, в этой комнате, где пахло кожей и его потом, эти слова звучали иначе. Он ведь мог сделать с ней сейчас что угодно. Вообще что угодно.

По крайней мере она смазала попку — отпросилась в туалет в торговом центре, когда Лео остановился проверить почту на телефоне. Элиза скользнула в кабинку, дрожащими пальцами достала маленький тюбик из сумочки. Процедура была знакомой — в школе они заучивала движения до автоматизма, но сейчас её собственные пальцы казались чужими, неуклюжими. Но, по крайней мере, один страх отступил. Даже если он захочет её прямо сейчас, она готова.

Лео наконец обернулся к ней. Об еще раз оценил её взглядом и обошел вокруг неё, медленно, как хищник, принюхивающийся к добыче Его пальцы скользнули по её плечу, затем вниз по спине, ощущая каждый мускул, каждую дрожь под тонкой тканью платья.

— Ты виновата передо мной, — его голос звучал почти задумчиво, — ты можешь сказать, в чём?

Элиза замерла. Её губы слегка приоткрылись, но звук не выходил — мозг лихорадочно прокручивал все возможные варианты. В магазине? В ресторане? Она забыла что-то сказать? Сделала что-то не так?

— Я не знаю, простите, господин, — пролепетала она, и её голос дрогнул так, будто он был сделан из тонкого льда, готового треснуть от первого же прикосновения. В школе её били за каждый неправильный ответ, и сейчас её тело готовилось к удару — плечи сжались, шея напряглась, веки прикрыли глаза чуть плотнее.

Лео не ударил её. Вместо этого он медленно подошел сзади, его дыхание горячим потоком скользнуло по её шее, заставив мелкие волоски на затылке встать дыбом. Его руки скользнули вниз по её бокам, пальцы впились в рёбра, затем расстегнули пояс платья одним резким движением. Ткань зашелестела, опускаясь к её бёдрам.

— Ты дразнила меня своим телом весь день, — его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово прожигало кожу, как раскалённый металл. — Это платье... Ты знала, что делала, ведь так? — Его ладони обхватили её грудь через тонкий бюстгальтер, большие пальцы провели по соскам, которые тут же налились под тканью. Элиза застыла, её дыхание участилось, но она не посмела пошевелиться.

Он прижался к ней, и она почувствовала что-то твёрдое, упирающееся в её поясницу. Её тело напряглось автоматически — она знала этот сценарий. Но вместо ожидаемого толчка Лео лишь прикусил её мочку уха, заставив её вздохнуть.

Он обошел её еще раз, его руки гуляли по её телу с методичной медлительностью оценщика. Пальцы скользнули по груди, ощупывая ткань бюстгальтера.

— Какое простое белье, — заметил он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между разочарованием и насмешкой.

Элиза застыла, не зная что сказать. Но Лео, кажется, и не ждал ответа.

— Мы завтра купим тебе новое, — пообещал он, снова заходя за её спину. Его пальцы скользнули под тонкие бретели, медленно сдвигая их вниз по её плечам. Ткань соскользнула без сопротивления, обнажая бледную кожу с едва заметными следами старых синяков — отметинами школьных наказаний.

Лео зажал её соски между большим и указательным пальцами, сжал — не с той силой, чтобы вызвать крик, но достаточно, чтобы Элиза ахнула и выгнулась вперед, будто её тянули за невидимые нити. Боль пульсировала странным, тягучим теплом, расползаясь по груди и вниз, к животу, туда, где уже начинало ныть от непонятного напряжения.

— Господин, — Элиза выдохнула, но Лео уже опустил руку вниз, под резинку трусов. Его пальцы натолкнулись на курчавые волосы, и она почувствовала, как его тело напряглось за её спиной.

— Ты побреешься. Чтобы больше ни одного волоска, — его голос прозвучал твёрдо, но без злости, словно он просто констатировал факт. Пальцы Лео раздвинули её губы, скользнули внутрь, и Элиза подавила стон — её тело уже было влажным, предательски готовым, несмотря на страх.

Его пальцы были влажными от её соков, когда он поднёс их к её губам. Элиза замерла, её дыхание стало поверхностным и частым. Она чувствовала запах себя на его коже — мускусный, тёплый, неприлично интимный.

— Ах да. Сюда же нельзя, — его голос был спокойным, почти задумчивым, как будто он вспоминал забытое правило. Но затем он наклонился так близко, что его губы коснулись её мочки уха, и горячее дыхание обожгло кожу: — А что если я прикажу? Лечь, раздвинуть ноги и принять меня. Что ты тогда сделаешь, девочка?

Элиза замерла. Его пальцы всё ещё были влажными от неё, запах её собственного возбуждения заполнял пространство между ними. В школе её учили — тело должно реагировать, но ум должен оставаться пустым. Но сейчас её мысли метались, как пойманная птица, бьющаяся о стекло. Она должна ответить правильно. Она должна.

— Я... я сделаю всё, что прикажете, господин, — её голос был хриплым, почти шёпотом, но в нём не было колебаний. Это был заученный ответ, отточенный до автоматизма. Но Лео не отступил. Его ладонь легла на её живот, пальцы впились в мягкую плоть чуть ниже пупка, заставляя её напрячься.

— Тогда оближи, — приказал он, поднося пальцы к её губам. Элиза вздохнула, не отказываясь — дело было не в самом приказе. Её тренировали прислуживать даже в туалете, и она давно перестала брезговать чем-то. Но когда мужчина мочился на неё или заставлял слизывать капли с пола — это всегда было обезличено. Он просто использовал её тело как инструмент, и это было... привычно. Лео же смотрел на неё так, будто интересовалась именно она — её реакция, её стыд, её покорность.

Элиза приоткрыла губы, ощущая солоноватый вкус собственной влаги на его пальцах. Это было не просто исполнение приказа — каждый миллиметр её кожи кричал о том, что он видит её. Не тело, не функциональную куклу, а именно её — с её дрожью, стыдом, этой странной теплотой, пульсирующей ниже живота.

— Хорошая девочка, — Лео пробормотал, его голос звучал почти с одобрением, и это было страннее любого удара. Его пальцы скользнули ниже, под резинку её трусиков, и Элиза услышала резкий звук рвущейся ткани прежде, чем почувствовала холод воздуха на обнажённой коже.

— Послушная, — произнёс он почти деловито, проводя пальцем вдоль одной из старых полос на её ягодицах. Элиза знала, как она выглядит: её кожа была испещрена тонкими, чуть поблёкшими линиями — результатом еженедельных порок. Они не должны были заживать полностью; свежие рубцы считались признаком приличной девушки.

Элиза почувствовала, как её тело обнажается полностью, когда последние клочки ткани упали на пол. Воздух в комнате казался плотным, наполненным её собственным стыдом и его ожиданием. Лео медленно провёл ладонями по её бёдрам, затем вверх по животу, словно проверяя качество товара. Его прикосновение было нежным, но безжалостным.

— Вон в том ящике, — его голос звучал спокойно, почти повседневно, как будто он указывал на кухонный шкаф. Элиза повернула голову и увидела деревянный комод с резными ручками. Он шлёпнул её по ягодице — не сильно, скорее как напоминание. — Инструменты для дисциплины. Сама выбери себе наказание, которое ты сегодня заслужила. И принеси мне.

Элиза ощутила, как её сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно даже сквозь толстые стены спальни. Комод. Она медленно подошла к нему, её босые ступни тонули в ковре, а между лопаток бегали мурашки. Каждый шаг заставлял её грудь слегка покачиваться — она не привыкла двигаться обнажённой.

Она стояла перед открытым ящиком. Внутри лежали инструменты, знакомые до боли — буквально. Паддл с перфорированной поверхностью для лучшего свиста воздуха, переделанная теннисная ракетка с заклёпками вдоль края. Плети — одна с мягкими лентами для начинающих, другая с узкими кожаными полосами, уже потемневшими от частого использования. Ремни с бляшками, гибкий ротанговый прут, даже металлическая линейка с закруглёнными краями. Всё аккуратно разложено, всё готово у использованию.

Элиза закусила губу, её пальцы дрожали над инструментами. Металлическая линейка — классика школьных наказаний, но слишком предсказуемо. Плеть с узкими ремнями оставит красивые полосы, но Лео выглядел расслабленным, вряд ли он хотел сейчас такой интенсивности. Она задержала взгляд на паддле с отверстиями — он создавал эффектный звук, но боль от него была поверхностной, больше театральной, чем по-настоящему проникающей под кожу.

Её ладонь потянулась к ротанговому пруту — тонкому и гибкому. Он был её личным кошмаром в академии: оставлял жгучую, пульсирующую боль, которая не утихала часами. Но именно поэтому он казался подходящим выбором — демонстрация готовности принять самое сильное, что он может предложить.

Элиза вынула ротанговый прут из ящика, его гладкая поверхность холодно лизнула ладонь. Она повернулась к Лео, держа предмет обеими руками, как подношение. Её колени дрожали, но голос звучал ровнее, чем она ожидала:

— Прошу наказать меня, господин.

Лео приподнял бровь. Его взгляд скользнул от её лица к пруту, затем обратно — медленно, как бы давая ей время передумать. Но она не опустила руки.

— Ты уверена? — спросил он. В его интонации не было угрозы, только лёгкое удивление, смешанное с любопытством, как если бы она выбрала слишком острую приправу.

Элиза не отвечала сразу. Она чувствовала, как прут слегка покачивается в её руках, отражая её собственное сердцебиение. Неужели он думает, что она просто пытается угодить? Или, может быть, проверяет её решимость?

— Он самый... подходящий, господин, — её голос дрогнул на последнем слове, но руки оставались неподвижными. Она знала, что сказала правду — ротанг не был самым жестоким инструментом в том ящике, но именно он заставлял её тело помнить каждый удар долгие часы. Именно он превращал наказание в урок, врезающийся в плоть.

Лео взял ротанговый прут из её дрожащих рук, его пальцы на мгновение коснулись её кончиков — случайно или намеренно, она не поняла. Но вместо того чтобы сразу наказать её, он положил прут на кровать и направился обратно к комоду. Элиза слышала, как открывается другой ящик, лязг металла, затем мягкий стеклянный звон. Когда он вернулся, в его руках блестели два зажима с маленькими цепочками и бутылочка с маслом — прозрачным, с лёгким золотистым оттенком.

Зажимы холодно щёлкнули, смыкаясь на её сосках, и Элиза почувствовала, как её дыхание перехватило — резкая боль пронзила тело, но почти сразу сменилась странным, пульсирующим жаром. Она зажмурилась, ожидая привычного рывка за цепочки, но вместо этого ощутила лишь лёгкое покалывание, когда Лео провёл пальцем по её напряжённой коже под зажимом.

— Они так тебе идут, — прошептал он, и в его голосе была не насмешка, а что-то близкое к искреннему восхищению. Элиза приоткрыла глаза — он стоял перед ней, рассматривая её грудь с выражением, которого она не могла понять. Не похотливым взглядом покупателя, не расчётливой оценкой хозяина. Скорее... как художник, обнаруживший неожиданную красоту в обычном материале.

Цепочки между зажимами дрожали, отражая её учащённое дыхание. Лео поднял руку, и Элиза инстинктивно напряглась, но он лишь провёл тыльной стороной пальцев по её животу, чуть выше линии бикини, где кожа была особенно нежной.

— Ложись, — его голос прозвучал не как приказ, а как констатация неизбежного. Элиза перевела взгляд с цепочек, дрожащих у её груди, на кровать, где лежал ротанговый прут. Она сделала шаг, потом ещё один, её бёдра слегка касались друг друга при ходьбе — кожа там уже была влажной не только от масла.

Она легла лицом вниз, как её учили: руки под грудью, локти чуть разведены, чтобы не мешать, лоб прижат к покрывалу. Её спина выгнулась естественным образом, ягодицы приподнялись — инстинктивная поза подставления под удар.

Но удара не последовало.

Вместо этого его ладонь легла на левую ягодицу, пальцы впились в мягкую плоть, разминая её с неожиданной нежностью. Масло, тёплое от его рук, растеклось по её коже, оставляя за собой липкие, блестящие дорожки. Его большой палец провёл по щели между ягодицами, не проникая, просто обозначая границу — и Элиза почувствовала, как её тело само собой приподнялось ещё выше, словно прося продолжения.

Лео не торопился. Его пальцы скользили кругами, то усиливая нажим, то ослабляя, будто разминая тесто. Каждый раз, когда его рука опускалась ниже, она на мгновение касалась её промежности — нежно, случайно, но Элиза чувствовала, как её тело реагирует предательским сжатием. Она, как и все женщины, знала правила: кончать без приказа, да еще и в присутствии мужчины — серьезнейший проступок.

Наконец, он взял прут.

— Ты соблазняла и дразнила меня весь день, — обвинил он её, и ротанг свистнул в воздухе, прежде чем обжечь кожу её ягодиц огненной линией. Элиза вздохнула резко через нос, её пальцы вцепились в покрывало. Боль была острой, точной — он ударил не со всей силы, но достаточно, чтобы её тело вспомнило каждую предыдущую порку. Если он говорит, что она дразнила его — значит, так и было. Она не осмелилась бы усомниться.

— Я виновата, господин, — её голос звучал ровно, автоматически. Она ожидала второго удара, третьего — их всегда было не меньше трёх, чтобы урок закрепился. Но вместо этого прут мягко шлёпнулся на кровать рядом с ней, а его пальцы снова коснулись её кожи, теперь уже с маслом, которое он втирал в горящую полосу. Оно жгло, но его круговые движения превращали жжение в странное, пульсирующее тепло.

Его ладонь скользнула ниже, между её бёдер, и Элиза почувствовала, как её мышцы напряглись — не от страха, а от чего-то другого, более сложного. Он не торопился, его пальцы двигались медленно, изучающе, как будто он читал её тело вместо книги. Когда его средний палец скользнул вдоль её щели, она подавила стон, закусив губу. Влажность там была уже не от масла.

Лео издал низкий, одобрительный звук где-то в горле. — Такая послушная, — прошептал он, и его голос был ближе, чем она ожидала. Она почувствовала его дыхание на своей шее, прежде чем его зубы мягко сомкнулись на её мочке уха. — И такая мокрая. Это за наказание? Или вопреки?

Ротанг свистнул в воздухе и обжег её кожу второй раз — точнее, жёстче, чем первый, попадая почти в то же место. Элиза сжала зубы, но тихий всхлип всё равно вырвался наружу. Между её лопатками выступила испарина, а зажимы на сосках впились, казалось, еще сильнее.

— Я виновата, господин, — прошептала Элиза, чувствуя, как горячая волна стыда разливается по спине, когда его пальцы снова скользнули по свежей алой полосе на её ягодицах. Масло жгло, но это было ничто по сравнению с тем, как его ладонь теперь медленно двигалась ниже — не случайно, не мимоходом, а с явным намерением. Его указательный палец скользнул вдоль её влажной щели, собирая её соки, и она подавила предательский стон, впиваясь ногтями в покрывало.

Прут свистнул в третий раз. Резко, болезненно. Удар пришелся чуть выше предыдущих, пересекая их под острым углом, и горячая волна боли растеклась по ягодицам, заставляя пальцы впиваться в покрывало еще глубже.

— Ты женщина и сейчас служишь мне, — его голос прозвучал прямо у ее уха, горячее дыхание обжигало влажную кожу. — Мое удовлетворение — твоя забота. Если мы наедине — действуй, если тебе только покажется, что я возбужден. Если мы на людях — то сначала спроси.

— Да, господин. — голос Элизы дрогнул, превратившись в предательский всхлип. Она чувствовала, как её щёки пылают — не от ударов ротанга, а от осознания своей оплошности. Как она могла забыть о таком элементарном правиле? Всё её обучение сводилось к одному: мужские желания — закон, а её тело — инструмент для их исполнения. Неужели этот день в его компании, странно щадящий по сравнению со школьными уроками, заставил её расслабиться?

Его пальцы вернулись к её ягодицам, но теперь не для наказания. Лео медленно водил подушечками по горящей коже, то усиливая давление на свежие полосы от ротанга, то ослабляя, как будто проверяя границы её терпения. Элиза почувствовала, как её тело предательски подалось вперёд, когда он провёл большим пальцем по самой чувствительной части — месту, где алые линии пересекались.

Его пальцы вернулись к её ягодицам, но теперь не просто для наказания. Размяв место удара, его рука скользнула между ног. В этот раз движение было медленным, преднамеренным — не случайное касание, а четко рассчитанное вторжение. Элиза почувствовала, как её дыхание перехватило, когда его средний палец скользнул по всей длине её влажной щели, собирая её соки, прежде чем вернуться к началу и повторить движение снова. Медленно. Методично. Как будто он рисовал кистью по холсту.

Его палец только начал круговые движения вокруг её клитора как отстранился, и тут Ротанг свистнул в четвёртый раз — неожиданно, жестоко. Элиза вздрогнула всем телом. Боль расцвела алым цветком под кожей, но странным образом не заглушила, а усилила пульсацию между ног. Она чувствовала, как между ног у неё начинается пожар.

— Ты не будешь бояться меня, — произнёс Лео, и его голос звучал неожиданно мягко для человека, только что оставившего на её теле ещё одну полосу. Его пальцы коснулись свежего удара, осторожно, почти нежно, и Элиза почувствовала, как её ягодицы инстинктивно сжимаются. — Эта боль — не пренебрежение, а награда. Ты поняла?

— Да, господин. Спасибо, господин. — Фраза выскользнула автоматически, но впервые за всю жизнь эти слова обожгли её горло не как заученный ритуал, а как признание чего-то необъяснимого. В классе учителя били её за подобные ответы — слишком тихие, недостаточно эмоциональные. Но сейчас её шёпот звучал так, будто она открывала какую-то запретную истину.

Его палец скользнул вниз снова, медленно, намеренно растягивая каждый миллиметр пути. Элиза почувствовала, как её тело напрягается в ожидании, но он лишь провёл вдоль её щели, собирая влагу на подушечке, прежде чем снова подняться к клитору. Круговые движения были нежными, почти дразнящими — ровно настолько, чтобы её бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд, но недостаточно, чтобы дать то, чего требовало её тело.

— Ты дрожишь, — заметил Лео, его голос звучал приглушённо, будто он наблюдал за интересным экспериментом. Его палец усилил давление, заставив её вдохнуть резко через нос. — Это от страха? Или потому что тебе нельзя?

Элиза закусила губу до боли, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются впустую. Она знала это чувство — знакомое до тошноты, выдрессированное годами тренировок. Тело, доведённое до грани и оставленное там, без разрешения, без завершения. Её дыхание стало прерывистым, когда он сменил тактику — теперь его палец двигался быстрее, но с меньшим давлением, скользя по её клитору так лёгко, что это было почти невыносимо.

«Нельзя кончать. Нельзя кончать. Нельзя кончать.» Она повторяла это про себя, как молитву, как заклинание, но её тело не слушалось. Мышцы живота напряглись, бёдра подрагивали — она была близко, слишком близко, и он это чувствовал. Его палец внезапно остановился, отстранился полностью, оставив её на краю, дрожащую, пустую.

Пятый удар опустился на неё — резкий, огненный, пересекающий все предыдущие полосы в одной точке. Элиза вскрикнула, её тело вздрогнуло как натянутая струна, пальцы вцепились в простыню так, что суставы побелели. Боль вспыхнула яркой звездой, разливаясь жгучими волнами по ягодицам, но прежде чем она успела перевести дыхание, его голос прозвучал прямо у её уха, горячий и влажный:

— Ты можешь кончить.

Её сердце остановилось. Эти три слова перевернули что-то внутри, сломали все барьеры. Пятый удар ротанга ещё горел на её коже, но её сознание уже цеплялось только за его разрешение, повторяя его снова и снова, как спасительный глоток воздуха.

Лео не дал ей опомниться. Его пальцы вернулись между её ног, уже не дразнящие, а требовательные, уверенные. Он надавил на её клитор, провёл двумя пальцами вдоль всей щели, собрал её влагу и снова сосредоточился на том чувствительном узелке, двигаясь быстрее, сильнее, безжалостнее. Элиза почувствовала, как её мышцы сжимаются, как волна нарастает где-то глубоко внутри — она не могла сопротивляться, не смела, даже если бы захотела.

Тело выгнулось дугой, вырываясь из-под её контроля. Глаза закатились назад, зубы впились в нижнюю губу, но стон всё равно вырвался — долгий, прерывистый, как будто кто-то вытаскивал его из неё клещами. Волны удовольствия били по ней с такой силой, что она забыла, где находится, забыла правила, забыла даже свою собственную дрожащую плоть, скованную зажимами и горящими полосами от ротанга. Мир сузился до белого шума в ушах и пульсации между ног, где его пальцы всё ещё работали, выжимая её досуха..

Элиза лежала, все ещё дрожа от последствий оргазма, её дыхание постепенно выравнивалось, а разум медленно возвращался в тело. Но даже сквозь туман в голове её не покидала одна мысль: почему сейчас? Почему с ним? В школе, под хлыстом госпожи Аларики, она лишь сжимала зубы и считала удары, ожидая, когда закончится пытка. Ни единого проблеска возбуждения — только страх, только боль. А сейчас её тело реагировало на каждый удар ротанга, на каждое прикосновение его пальцев, будто впервые пробудившись.

Лео с удовлетворением смотрел на лежащую девушку. Какая чувствительная! Какая нежная! У него в мужской школе тоже, конечно, были уроки «дрессировки женщин», но когда он пробовал эти методы на шлюхах — ничего не получалось. Он было уже думал, что это обычная чушь, но Элиза... это просто нечто.

— Элиза. Ты ничего не забыла? — Его голос прозвучал как лезвие, рассекающее влажный воздух между ними. Она обернулась, ещё не успев прийти в себя после оргазма, и увидела, как он лениво кивает вниз — себе на промежность.

Элиза замерла на мгновение, её взгляд скользнул вниз по направлению его кивка. Брюки Лео плотно обтягивали очевидную выпуклость — она пропустила его возбуждение, слишком сосредоточившись на собственных ощущениях. Губы её задрожали, прежде чем она сумела выдавить ответ:

— Простите, господин. Я...— её голос сорвался, когда она соскользнула с кровати на колени перед ним, руки автоматически потянулись к его поясу. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала пуговицу — не от страха, а от странного, гнетущего стыда. Она не достойна даже этого. Не достойна прикасаться к нему после своей оплошности.

Элиза, всё ещё не отошедшая от оргазма, вздрогнула. Она подскочила на кровати и подползла к нему, движения её были резкими, почти паническими — как будто каждая секунда задержки могла стоить ей чего то большего чем просто наказания. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала пуговицу на его брюках, но когда она потянула за молнию, член выпрыгнул наружу с такой силой, что почти ударил её по лицу.

Элиза замерла на мгновение, её зрачки расширились, отражая торчащий перед лицом член. Он был крупнее, чем на схемах в учебнике — толстый у основания, с напряжёнными венами, слегка изгибающийся вверх.

Её губы сомкнулись вокруг него без колебаний — точное, выверенное движение, отточенное тысячами часов тренировок на холодных пластиковых фаллоимитаторах. Язык скользнул по нижней части ствола, собирая солоноватый вкус его кожи, пока её щёки втягивались, создавая мягкое давление. Элиза знала этот алгоритм лучше собственного дыхания: три медленных движения вверх-вниз, затем круговое движение языком вокруг головки, одновременное лёгкое сжатие губ и — самое главное — абсолютно ровное дыхание через нос.

Элиза подняла глаза, соблюдая ритуал — только сейчас, только так, единственный момент, когда женщине позволено искать мужской взгляд.. Ее зрачки расширились, вбирая детали: пульсацию вены на его члене, напряженные пальцы, вцепившиеся в ее волосы. Этот взгляд — часть техники, последний штрих. «Смотрите, но не настаивайте. Позвольте ему увидеть ваше подчинение во взгляде».

Элиза подняла глаза — медленно, с отточенной точностью, как ее учили в школе. Глаза должны скользнуть вверх ровно в тот момент, когда губы полностью обхватывают головку, когда мужчина инстинктивно напрягается, когда его взгляд уже ищет ее. Она знала это движение лучше собственного имени: подъем ресниц, легкое замедление ритма, едва заметное прижатие языка к нижней части ствола. Все для того, чтобы его взгляд упал на ее лицо в самый нужный момент.

Она продолжала двигаться в ритме, который чувствовала кожей — не слишком быстро, не слишком медленно, ровно так, чтобы его бедра слегка подрагивали в ответ. Глубокий вдох через нос — и его член скользнул глубже, до самого горла. Элиза не моргнула, не закашлялась, лишь слегка напрягла мышцы шеи, принимая его. Это было её место. Её предназначение.

Элиза почувствовала перемену в его члене прежде, чем он сам осознал приближение кульминации — пульсацию вен, напряжение мышц живота, едва уловимый сдвиг ритма дыхания. Затем вкус изменился, стал острее, насыщеннее, а его пальцы в ее волосах вдруг вцепились так, будто пытались удержаться от падения. Элиза не замедлила ритм, не ослабила давления, лишь чуть сильнее прижала язык к нижней стороне ствола, когда первый горячий всплеск заполнил ей рот.

Она не глотала. Не сразу.

Вместо этого, когда его тело обмякло, а пальцы разжали ее волосы, Элиза медленно отстранилась. Ровно настолько, чтобы он мог видеть жемчужную жидкость, собравшуюся у нее во рту, блестящую на языке, которую она аккуратно, почти церемониально перекатывала передними зубами. Только после этого она сглатывала — медленно, с едва заметным движением горла, чтобы он видел, как его семя исчезает в ней.

Никогда прежде она не старалась так на коленях — ни перед отцом, когда тот проверял ее технику в двенадцать лет, ни на выпускном экзамене, где инструкторша хмурилась, отмечая в протоколе лишь «достаточный уровень». Сейчас же ее губы снова обхватили его член, уже мягчеющий, но все еще чувствительный, высасывая последние капли с почти болезненным усердием. Она чистила его языком, как драгоценность, каждый завиток кожи, каждую выпуклость, пока не осталось ни следа.

— Хорошая девочка.

**

Элиза лежала на кровати, её голова покоилась на теплом животе Лео, а его пальцы рассеянно перебирали её волосы, словно она была не человеком, а особенно ласковой кошкой. На экране телевизора мелькали зелёные поля и бегущие фигуры — она украдкой следила за ними, пытаясь угадать правила этой странной игры. Она предположила, что это футбол — женщины не имели права смотреть спорт, только слышали обрывки разговоров мужчин.

Его пальцы внезапно затянулись в её волосах, прижимая её лицо глубже к его животу, когда на экране один из игроков совершил особенно удачный пас. Элиза почувствовала мгновенное напряжение в его мышцах и тут же соскользнула вниз, её губы уже обхватывали его полувозбуждённый член прежде, чем он сам осознал это. Она работала быстро, почти машинально — три коротких движения языком вдоль уздечки, затем глубокий вдох через нос, позволяющий принять его полностью.

— Умница, — его голос прозвучал рассеянно, словно комментарий к игре, но пальцы продолжали стискивать её волосы, направляя ритм. Элиза ощутила странную гордость, смешанную с облегчением — она угадала правильно. В школе говорили, что мужчины ценят предугадывание желаний выше безупречного исполнения приказов.

Её ягодицы пылали — пять чётких полос, пересекающихся в одной точке, будто кто-то выжег на её коже звёздочку. Каждое движение языком по его члену отдавалось тупой, пульсирующей болью внизу спины, но Элиза не замедляла ритм. Это была правильная боль, та, что заставляла её тело помнить своё место. Cоски тоже ещё ныли, но он снял зажимы перед матчем — уже милость. Она сосала глубже, чувствуя, как его пальцы в её волосах непроизвольно сжимаются в такт телевизионному комментатору.

Стук в дверь прозвучал резко, но он лишь лениво бросил «войдите», не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы остались в её волосах, слегка направляя ритм — она не замедлилась ни на секунду. Её губы продолжали обхватывать член Лео, язык скользил вдоль уздечки знакомыми круговыми движениями.

Дверь открылась с тихим скрипом, и Элиза уловила лёгкий шаркающий звук чьих-то шагов — женских, судя по лёгкости поступи. Она не замедлила ритм, лишь слегка прикрыла веки, когда её щёки втянулись сильнее — демонстрируя покорность через усердие. Пусть прислуга видит, как хорошо она обслуживает хозяина. Пусть расскажут потом. В школе её учили: любое прерывание без прямого приказа — это неуважение. Публичное обслуживание хозяина? Честь. Возможность продемонстрировать своё усердие перед другими женщинами? Награда.

— Господин, принести ужин сюда или вы спуститесь? — женский голос прозвучал с почтительной робостью где-то за спиной Элизы.

Лео слегка отстранил её голову пальцами, всё ещё вцепленными в волосы, когда на экране игрок в зелёной форме ударил по воротам.

— Здесь, — бросил он через плечо, даже не глядя на служанку. Элиза услышала, как посуда зазвенела на подносе где-то у двери, а затем тихий шёпот юбок — женщина ретировалась, не смея нарушить его концентрацию.

— Не торопись, котёнок. — Его пальцы ослабили хватку, позволив ей отстраниться, но не полностью. Член всё ещё блестел от её слюны, возбуждённый, пульсирующий в такт её дыхания. — Сейчас матч закончится, и я возьму тебя в попку.

Элиза лежала, прижавшись щекой к его бедру, её дыхание ровное и поверхностное, словно она боялась нарушить хрупкий ритм его внимания к экрану. В школе ей никогда не объясняли правил футбола — ни продолжительности матча, ни значения цифр в углу экрана. 85-я минута. Это много или мало?

Она не сомневалась, что это так или иначе случится. Если обычный способ недоступен — а для неё он определённо был недоступен — попка становилась единственным вариантом. В школе этому посвящали долгие уроки: техника расслабления, дыхательные практики, тренировка с игрушками.

Её анус непроизвольно сжался при его словах. Внутри вспыхнула тревожная мысль — она делала клизму много часов назад, перед встречей. Это было по правилам, но сейчас... Она украдкой провела языком по пересохшим губам, оценивая риски. Отпроситься в туалет? Но он не давал разрешения. Непрошенное движение могло разозлить его, особенно во время матча. Но с другой стороны, лучше получить один удар сейчас, чем потом испортить ему удовольствие от её попки. Если он не любит грязный секс, последствия будут страшнее простой порки.

Элиза чуть приподняла голову от его бедра, ощущая, как его пальцы тут же напряглись в её волосах — предупреждение. Она не отстранилась полностью, лишь слегка изменила угол наклона, чтобы её губы едва касались его члена, а слова могли выйти наружу ровным, почтительным шёпотом.

— Господин, позвольте спросить... — её голос дрогнул на последнем слове, но тут же выровнялся, как её учили. Она чувствовала, как его член пульсирует у её губ, её дыхание нагревало влажную кожу. — Я... выполнила очищение перед встречей, но прошло много часов. Можно ли... освежиться перед тем, как вы возьмёте меня?

Лео оторвал взгляд от экрана ровно на три секунды — достаточно, чтобы его губы скривились в усмешке, но недостаточно, чтобы пропустить атаку команды в красном. Его пальцы потянули её волосы назад, заставляя её запрокинуть голову, и он наклонился, пока его дыхание не смешалось с её.

— Ты думаешь, я собираюсь тратить время на твою попку только для того, чтобы потом жалеть? — Его голос был низким, с лёгкой насмешкой, но без настоящей злости. Он отпустил её волосы, шлёпнув её по щеке своим полувозбуждённым членом. — Иди, делай свои дела.

Элиза скользнула с кровати плавным движением, опустившись сначала на колени, затем поднялась, держа спину идеально прямой, и лишь тогда ускорила шаг к двери. Её бёдра чуть дрожали от напряжения — не от страха, а от странного облегчения, что он позволил ей уйти.

**

Элиза нерешительно заглянула в комнату. Матч закончился — об этом говорили пустой экран и расслабленная поза Лео, развалившегося за столом с вилкой в руке. На белой скатерти стояли две тарелки: перед ним — рыбное филе с гарниром, а чуть в стороне — миска зелёного салата без заправки.

Лео обернулся, вилка в его руке замерла над тарелкой, и кивнул в сторону салата.

— Это тебе.

Элиза кивнула, прикусив внутреннюю сторону щеки. Иногда и дома она ела что-то подобное — «женскую еду», как называла её мать.

Элиза опустилась на колени перед низким столиком, её пальцы осторожно подцепили лист салата, словно она боялась раздавить его неловким движением. Она поднесла его ко рту, чувствуя, как прохладная зелень касается её губ — ни масла, ни соли, только хруст и лёгкая горечь на языке. В школе их учили есть медленно, маленькими порциями, и сейчас она пережевывала тридцать раз, как положено, опустив глаза в тарелку.

Лео откинулся в кресле, следя за тем, как тонкие пальцы Элизы подбирают каждый листик салата с почти церемониальной осторожностью. Его глаза скользили по её обнажённой фигуре — от вздёрнутых коленей до напряжённых мышц живота, втянутых даже сейчас, когда она сидела на полу. В отличие от выхолощенной красоты «породистых» девушек, которых выращивали как декоративных животных, её тело сохраняло следы тренировок: лёгкие синяки на бёдрах, почти незаметные шрамы на запястьях от наручников во время экзаменов, приятные глазу рубцы на попке. Настоящее. Использованное. Его.

Лео встал так внезапно, что его стул скрипнул по полу, заставив Элиза инстинктивно застыть с листиком салата между пальцев. Его тень накрыла её, пока он обходил её сзади, и она почувствовала, как её плечи напряглись под незримым весом его внимания. Его руки скользнули под её руки, обхватывая грудь ладонями снизу, будто взвешивая их, прежде чем большие пальцы нашли соски и сжали их с расчётливой силой — достаточно, чтобы заставить её вдохнуть резко через нос, но не настолько, чтобы она осмелилась выронить еду.

— У тебя красивая грудь, — сказал он, голос низкий и рассеянный, словно констатировал факт о погоде. Его пальцы сжимали её грудь, большие пальцы растирали соски круговыми движениями, уже набухшие и чувствительные после зажимов. Каждое прикосновение отзывалось тупой, сладкой болью, пронизывающей тело до самых кончиков пальцев. Элиза замерла, её дыхание стало прерывистым, но она не осмелилась пошевелиться, даже когда его ногти впились в нежную кожу ареол.

— Господин...

— Хватит, потом траву свою доешь, — сказал он, потянув её за груди наверх. Она почувствовала — у него уже стоял. Он бросил её на кровать лицом вниз, и её тело отпружинило на мягком покрывале, прежде чем она успела подставить руки. Грудь болезненно колыхнулась от резкого движения, но боль тут же растворилась в предвкушении. Элиза приняла позу — голова вниз, попа приподнята, как её учили в классе анальной подготовки. Она автоматически развела колени шире, демонстрируя покорность через доступность, и почувствовала, как её собственные мышцы предательски сжимаются в ответ на холодок воздуха между ягодицами.

Лео скользнул пальцем между её ягодиц без предупреждения, и Элиза почувствовала, как её тело напряглось — рефлекс, который годы тренировок так и не смогли полностью искоренить. Его палец был прохладным, скользким от масла, которое он, видимо, нанёс, пока она лежала неподвижно. Первое касание к её анусу заставило её втянуть воздух через зубы, но тут же выдохнуть ровно, как учили — демонстрируя готовность, а не сопротивление.

— Расслабься, — пробурчал он, больше похоже на просьбу, чем на команду. Его указательный палец давил мягко, но настойчиво, пока её мышцы не поддались, пропуская первую фалангу внутрь. Элиза зажмурилась, сосредоточившись на том, что в школе называли «анальным дыханием»: вдох через нос, медленный выдох ртом, расслабление тазового дна.

— Ты такая узкая, — его голос прозвучал с искренним удивлением, пальцы замерли внутри её, словно проверяя собственные ощущения. Элиза почувствовала, как её щёки вспыхивают от этого признания — не похвала, не упрёк, просто констатация факта, который почему-то смущал её сильнее, чем сам акт. Его большой палец провёл по внешнему краю её ануса, оценивая сопротивление мышц, прежде чем второй палец присоединился к первому, медленно раздвигая её.

Лео медленно вращал пальцы внутри Элизы, ощущая, как её мышцы сопротивляются каждому движению, словно пытаясь вытолкнуть его наружу. В отличие от обычных шлюх из борделей, чьи анусы растягивались до неприличия, её тело сохраняло почти девственную узость. Его пальцы скользили в масле с трудом, каждый миллиметр продвижения встречал упругое сопротивление.

Элиза успела лишь напрячься перед тем, как толстая головка Лео раздвинула её сфинктер. Она замерла, закусив губу — не от боли, а от шока. Ни один тренировочный фаллос, ни одна рука надзирательницы не подготовили её к этому: живому теплу, пульсирующему внутри неё. Его член горел, как раскалённый стержень, каждый сантиметр входа отпечатывался в её нервных окончаниях с болезненной чёткостью.

— Можешь трогать себя. Кончай, если сумеешь. — Его голос прозвучал сверху, пока его ладонь опустилась между её лопаток, прижимая её к постели, когда он двинул бёдрами вперёд ещё на дюйм. Она не сразу поняла смысл слов, но её пальцы уже скользнули вниз, к клитору, дрожащие и неуверенные.

Элиза вдохнула резко носом, ощущая, как её внутренности перестраиваются вокруг него. Он заполнял её не просто физически — он занимал пространство в её сознании, вытесняя все мысли кроме одной: сейчас она принадлежит ему полностью.

Когда он вошёл до конца, остановившись лишь когда её ягодицы упёрлись в его лобок, Элиза почувствовала странное давление внизу живота — не боль, а невыносимую полноту. Его член пульсировал внутри, будто имел собственный ритм жизни, независимый от её тела. Она сжала пальцы вокруг клитора, но даже этот привычный жест казался чужим — её рука двигалась неуклюже, словно принадлежала кому-то другому.

Лео двинул бёдрами резко назад, почти полностью выходя из неё, и Элиза почувствовала, как её внутренности схлопнулись в пустом пространстве, которое мгновение назад он заполнял. Прежде чем она успела осознать потерю, он вогнал себя обратно одним резким толчком — её ногти впились в простыню, а живот судорожно сжался. Это было больно. По-настоящему больно. И всё же между её ногами что-то дрожало — не страх, а какое-то тёплое, влажное предательство тела, которое реагировало на каждый жгучий толчок пульсацией.

«Нельзя кричать», — пронеслось в голове Элизы, когда он начал ритмичные движения, каждый толчок разрывая её изнутри. Она прикусила губу до крови, но странная волна тепла разлилась по низу живота, когда её пальцы сами нашли клитор и начали тереть его в такт его ударам. Это было не то искусственное возбуждение, которому её учили в школе — это было что-то первобытное, неподконтрольное, будто её нервы перепрограммировались под его движения.

Она начала подмахивать ему навстречу, преодолевая жгучую боль в каждом движении. Каждый толчок Лео вгонял в неё глубже, и каждый раз её мышцы сжимались вокруг него с новой силой, будто сопротивляясь и притягивая одновременно. Боль вспыхивала ярче с каждым соприкосновением их тел, но странным образом не гасила её возбуждение — лишь подогревала его, превращая каждый вздох в нечто среднее между стоном и рыданием.

Лео шлёпнул её ладонью — ровно по свежим рубцам от утренней порки. Элиза вскрикнула, её тело дернулось вперед, но его рука между лопатками вдавила её обратно в матрас. Боль пронзила её как электрический разряд, рассыпаясь горячими искрами по нервным окончаниям. Но вместо того чтобы затушить возбуждение, она почувствовала, как влага между её ног стала гуще, а пальцы на клиторе задвигались быстрее.

Он внезапно вогнал себя в неё до самого корня, его живот прижался к её ягодицам, а пальцы впились в её бёдра с такой силой, что завтра там останутся синяки. Потом застыл на мгновение, его дыхание стало прерывистым — и тогда Элиза почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, наполняя её горячей жидкостью. Она продолжала тереть клитор, даже когда его живот отлип от её спины, даже когда он вышел из неё с мокрым звуком, оставляя её пустой и липкой.

Она увидела это только краем глаза — своё отражение в большом зеркале напротив кровати. Её ягодицы были красными от ударов, а между ними блестела капля его спермы, медленно стекающая по внутренней стороне бедра. Картина была настолько унизительной, что её пальцы замедлились — и в этот момент её тело дёрнулось, будто её ударили током. Оргазм накрыл её волной, не взрывной, а тихой, почти стыдной, будто тело кончило украдкой, без разрешения. Её пальцы замерли на клиторе, а живот сжался в слабых судорогах, будто выжимая из себя последние капли удовольствия.

Но Лео заметил. Он похлопал её по попе, как бы хваля за хорошо проделанную работу. Его ладонь приземлилась точно на покрасневшую кожу, и Элиза вздрогнула — не столько от боли, сколько от внезапности. Удар был лёгким, почти игривым, но тепло от него разлилось по всему её телу, смешиваясь с остаточными судорогами оргазма.

— Хорошая девочка. — повторил он.