Московский марафон

Глава 2. Спонтанное решение

Самолёт приземлился в Домодедово в понедельник утром. Багаж, такси, пробки — всё как обычно. Москва встретила серым небом, мокрым снегом и той особенной суетой, которая здесь не затихает никогда.

Апартотель, который порекомендовал знакомый, оказался именно таким, как обещали: уютный, тихий, в десяти минутах от метро, но на улице, где почти нет машин. Сталинский дом с высокими потолками, свежий ремонт, большая кровать, кухонный уголок и кондиционер, который почти не шумит. Консьержка — полная женщина лет пятидесяти, с золотыми зубами и цепким взглядом — выдала ключи, показала, где завтракают, и многозначительно поинтересовалась, надолго ли я.

Я бросил вещи, умылся и сразу поехал на выставку.

До самого вечера — встречи, переговоры, стенды, каталоги, визитки. Строительная техника, новые модели экскаваторов, кранов, погрузчиков. Китайцы, немцы, наши. Кофе литрами, минералка без газа, бутерброды на бегу. Я нырял в эти разговоры, как в работу, и к пяти часам уже чувствовал, что голова гудит.

Обедал с партнёрами из Таллинна — плотно, основательно, с водкой и горячим. Хорошие мужики, своя производственная база, обсуждали поставки на следующий год. Разошлись довольные друг другом.

К шести вечера я выполз с выставки, поймал такси и назвал адрес апартотеля.

Консьержка встретила меня понимающим взглядом.

— Устали, — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Есть немного.

— А может, — она понизила голос, хотя в холле никого не было, — девушку на ночь заказать? Есть хорошие, проверенные. Не дорого.

Я покачал головой.

— Спасибо, не надо, устал и завтра с утра на выставку.

— Ну, смотрите, — она не настаивала, но в руках у неё откуда-то появилась глянцевая брошюра: — На всякий случай возьмите. Тут фотки, цены. Агенство приличное, наши ребята возят. Если что, я помогу.

Я взял брошюру скорее из вежливости, чем из интереса. Сунул в карман куртки и пошёл к лифту.

В номере первым делом — душ. Горячий, долгий, почти обжигающий. Стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как уходит день, как расслабляются мышцы, как тает напряжение. Минут десять, наверное. Потом махровый халат — здесь, кстати, тоже был, белый, пушистый — и в комнату.

Достал купленный в супермаркете рядом с отелем коньяк, армянский, пятизвёздочный. Плеснул в стакан граммов пятьдесят, сел в кресло у окна. За окном — тихий двор, редкие фонари, мокрый снег. Москва гудела где-то далеко, здесь было спокойно.

Ужинать не хотелось — обед с таллиннскими был плотным, до сих пор чувствовалось. Я просто сидел, пил коньяк маленькими глотками, смотрел на снег и ни о чём не думал.

Вспомнил про Володю. Набрал.

— Стас! — заорал мой бывший однокурсник в трубку: — Ты в Москве?

— С утра уже.

— Чёрт, я в Питере, — голос его погрустнел: — До среды вечера. Давай тогда в четверг встретимся?

— Давай.

— Ты где остановился?

Я назвал апартотель.

— О, знаю, — оживился Володя. — Хорошее место. Там консьержка, тётка с золотыми зубами, она тебе предложит...

— Предложила уже.

— И что?

— Отказался.

— Зря, — Володя хмыкнул: — У них там девочки огонь. Я проверял. Но дело твоё. Ладно, в четверг созвонимся. Отдыхай.

— Ага.

Я отключился, отхлебнул ещё коньяка.

Телевизор работал фоном — какой-то боевик, я даже не вникал. Сидел, смотрел на экран, пил. Коньяк разгонял кровь. Я налил ещё.

И тут мой взгляд упал на куртку, висевшую на стуле. Из кармана торчал уголок брошюры.

Я достал. Развернул.

Глянцевые страницы, цветные фотографии. Девушки — блондинки, брюнетки, рыжие. В белье, без белья, в соблазнительных позах.

Цены — почасовая, на ночь, с выездом. Описания — "модельная внешность", "классический массаж", "индивидуалка", "без комплексов". Телефон крупным шрифтом внизу каждой страницы.

Я листал медленно, разглядывая каждую фотографию. Коньяк приятно грел изнутри, голова была лёгкой, а член — он пока просто отдыхал, но где-то в глубине уже шевелился интерес.

Одна брюнетка в кружевном белье — длинные волосы, тонкая талия, грудь второго размера. Похожа на Тину? Нет, Тина светлая. Но что-то в глазах...

Другая — рыжая, с веснушками, в чулках. Совсем другая.

Третья — блондинка, пышные формы, большая грудь. Тоже красиво, но не цепляет.

Я листал дальше. Коньяк делал своё дело — приятное тепло разливалось по телу, расслабляло, убирало последние барьеры. В паху стало горячо, член шевельнулся, приподнялся, упираясь в махровую ткань халата.

Стоп.

Я замер на одной фотографии.

Девушка с фотографии смотрела прямо в объектив — и сквозь него, в меня. Тёмные, чуть раскосые глаза, разрез которых выдавал породу. Не славянка. Определённо азиатская кровь — казашка или киргизка, может, даже монголка. Высокие скулы, смуглая кожа, губы — полные, но с чётким контуром. Чёрные, как смоль, длинные волосы спадали на плечи, закрывая острые ключицы.

Я таких близко не видел никогда. В Риге с азиатками туго — ну, может, пара студенток в университете, пара туристок, но чтобы так... Чтобы такое лицо, такая порода. Это было что-то экзотическое, непривычное, манящее.

Тело угадывалось под бельём — красивым, явно дорогим, не из дешёвых секс-шопов. Чёрный кружевной бюстгальтер, полупрозрачный, скрывал ровно настолько, чтобы разжигать воображение. Грудь угадывалась аккуратная, с тёмными сосками, которые отчётливо проступали сквозь тонкое кружево. Талия — тонкая, переходящая в широкие бёдра, обтянутые такими же кружевными трусиками-стрингами. На бёдрах — чулки с поясом, чёрные, ажурные, контрастирующие со смуглой кожей. Длинные ноги, стройные, с аккуратными коленями и тонкими лодыжками.

Она стояла вполоборота, чуть прогнувшись, рука на бедре — поза опытной модели, умеющей показать товар лицом. Но в глазах не было пустоты, которая часто встречается на таких фотографиях. Там был вызов. И интерес.

Я смотрел на неё и чувствовал, как член наливается окончательно, встаёт колом, требуя внимания. Под халатом уже не скрыть — стоял твёрдо, нагло, пульсируя в такт сердцу.

Описание под фото: "Алина, 22 года. Индивидуалка. Выезд к клиенту. Классика, массаж, всё в презервативе. Без ограничений. Метро Динамо."

И цены, мелким шрифтом внизу: 100 долларов в час, 150 — два часа, 300 — ночь.

Я перечитал дважды. Для Москвы — смешно дёшево. Для такой красоты — тем более. В Риге за такие деньги можно снять разве что тётку с вокзала, а тут... Тут азиатская принцесса с раскосыми глазами и телом, от которого у меня уже встал.

Я смотрел на фотографию и прикидывал. Час — это мало. Только раздеться, познакомиться, разогреться — и всё. Два часа — уже нормально. Можно не спешить, попробовать всё, что она умеет. Ночь... Ночь — это вообще сказка. Но ночью надо спать, завтра на выставку с утра.

Хотя плевать на выставку. Если она такая же в жизни, как на фото — я готов опоздать.

Член дёрнулся, требуя действий. Я провёл рукой по халату, сжал — твёрдый, горячий, из-под головки уже выступила прозрачная капля, пропитавшая ткань. Пульсация отдавала в низ живота, в яйца, требовала разрядки.

Телефон лежал на столике. Тяжёлый, чёрный, молчаливый.

Я смотрел на него минуту. Может, две. Коньяк приятно шумел в голове, убирая последние сомнения.

Вспомнил Тину. Её голос в голове: "Я сразу почувствую, если ты мне там изменишь."

Чушь. Бабские сказки.

Тина со своей мистикой — это где-то далеко, в другой жизни. А здесь — Москва, ночь за окном, мокрый снег и фотография девушки с раскосыми глазами, от которой стояк уже не скрыть.

Я взял телефон. Набрал номер с брошюры.

Трубку сняли после второго гудка. Голос был женский, низкий, с лёгкой хрипотцой и профессиональной ласковостью, от которой сразу стало понятно — это не индивидуалка, а диспетчер. Агенство.

— Добрый вечер, — сказала она: — Чем могу помочь?

— Добрый, — ответил я, и голос чуть сел от волнения — глупо, вроде не мальчик уже: — Алину можно?

— Какую Алину?

— С брошюры. Алина, брюнетка, раскосые глаза.

— Ах, эту Алину, — в голосе диспетчерши появилась лёгкая усмешка: — Популярная девочка. Да, можно. На сколько?

Я открыл рот, чтобы сказать "на два часа". Это было разумно. Два часа — и спать, завтра на выставку.

Но член дёрнулся снова, горячий, настойчивый, и язык сам себя опередил:

— На ночь.

Пауза. Диспетчер, кажется, улыбнулась на том конце.

***

Скинул халат, в котором был после душа, и начал одеваться — свежая рубашка, джинсы, носки. Всё-таки встречать незнакомую девушку в халате как-то несолидно.

Ровно через час — минута в минуту, как обещали — в дверь позвонили. Один короткий звонок, чёткий, деловой.

Я подошёл к двери, рука на ручке замерла на секунду. Открыл.

Она стояла в коридоре — живая, настоящая, не фотография.

Чёрное длинное пальто до колен, распахнутое, под ним — короткое платье, облегающее фигуру так, что видно каждый изгиб. Высокие сапоги на каблуках, чёрные, матовые. Волосы рассыпаны по плечам — длинные, чёрные, влажные от снега, блестят в свете лампы. Несколько снежинок ещё таяли на них, стекали каплями на пальто.

Я поднял взгляд к лицу.

Высокие скулы, острые, породистые. Глаза — тёмные, чуть раскосые, с длинными ресницами, смотрят прямо, не отводя взгляда. Губы — полные, чётко очерченные, тронутые тёмной помадой. Кожа — смуглая, тёплая, с золотистым отливом.

— Алина, — сказала она. Голос низкий, с лёгким, едва уловимым акцентом — восточная певучесть, от которой по коже мурашки.

— Заходи, — я отступил в сторону.

Она вошла, огляделась быстрым взглядом. Прихожая, вешалка, зеркало. Скинула сапоги, оставшись в чулках — чёрных, ажурных, до середины бедра. Пальто полетело на крючок.

Под пальто оказалось именно то платье, что я видел на фотографии. Чёрное, облегающее, с глубоким вырезом, открывающим грудь. Тонкая талия, переходящая в широкие бёдра. Длинные ноги в чулках блестели в свете лампы.

— Проходи в комнату, — сказал я.

Она прошла, осмотрелась. В комнате было тепло, горел только ночник на тумбочке, за окном падал снег.

— Коньяк будешь? — спросил я, показывая на бутылку.

— Можно.

Я налил две рюмки. Одну протянул ей. Она взяла тонкими пальцами с аккуратным маникюром — тёмно-вишнёвый лак, длинные ногти. Сделала маленький глоток, не сводя с меня глаз. Провела языком по губам, снимая каплю.

— Вы один? — спросила.

— Один.

— Хорошо.

Она допила коньяк, поставила рюмку. Я достал из кармана приготовленные триста долларов, положил на столик. Она даже не посмотрела на деньги — только кивнула.

— Я в душ, — сказала она.

Она встала, прошла в ванную. Дверь закрылась, зашумела вода.

Я остался один. Посидел в кресле, посмотрел в окно на снег, прислушиваясь к звукам воды. Член в джинсах уже наливался, предвкушая. Я расстегнул молнию, ослабил давление, но снимать джинсы не стал — ещё не время.

Минут через пять вода стихла. Дверь открылась, и она вышла.

Завёрнутая в большое махровое полотенце, с влажными волосами, рассыпанными по плечам.

Она опустилась в кресло у окна. То самое, в котором я только что сидел. Закинула ногу на ногу, полотенце задралось, открывая длинные смуглые бёдра почти до самого верха. Откинулась на спинку, глядя на меня из-под ресниц.

Я встал, прошёл в ванную. Разделся, подошёл к раковине, пустил тёплую воду и просто сполоснул член — для свежести, для надёжности. Вытерся мягким полотенцем, накинул белый махровый халат — гостиничный, пахнущий свежестью. Выдохнул и толкнул дверь в комнату.

Кресло у окна было пусто. Полотенце небрежно брошено на спинку.

Я перевёл взгляд на кровать.

Она лежала под одеялом. Укрылась до самого подбородка, только тёмные волосы разметались по подушке, влажные после душа, блестящие в свете ночника. Глаза её были открыты — смотрели на меня, на халат, на мокрые волосы.

— А ты уже забралась.

— Замёрзла. Там за окном снег, между прочим.

Я стоял рядом, глядя на неё сверху вниз. Халат распахнулся на груди, член уже упирался в ткань, нагло, требовательно. Она смотрела туда и улыбалась уголком губ.

— Не хочешь вылезти? — спросил я: — Показаться?

— А надо?

— Я думал, мы не под одеялом будем. Хотелось на тебя посмотреть, как следует.

— Надо было раньше говорить, — она усмехнулась: — Теперь я уже уютно устроилась.

— Значит, придётся самому.

Я протянул руку, взялся за край одеяла у её плеча. Она не двигалась, не помогала, не мешала — просто лежала и смотрела. В глазах — всё та же лёгкая усмешка, смешанная с ожиданием.

Я потянул.

Одеяло медленно поползло вниз.

Сначала открылись ключицы — острые, с ямочками у основания шеи, кожа ещё влажная после душа, блестит в полумраке. Потом грудь — небольшая, но упругая, с широко расставленными сосками. Они уже затвердели, стали тёмно-розовыми и смотрели прямо в потолок, напряжённые, ждущие прикосновения. Сама грудь, даже в положении лёжа, сохраняла форму — аккуратные полушария, лишь чуть тронутые силой тяжести.

Я потянул дальше — одеяло сползло на живот. Плоский, гладкий, с выступающими тазовыми косточками, которые перекатывались под кожей при каждом её дыхании. Тонкая тёмная дорожка волос тянулась от пупка вниз, исчезая там, где одеяло ещё скрывало самое главное.

Я отдёрнул одеяло до конца, отбросил в сторону.

Она лежала передо мной — вся, без остатка, без утайки.

Смуглая кожа с золотистым отливом светилась в тёплом свете абажура, живая, настоящая. Ни грамма лишнего, но и не костлявая — та самая плотная упругость, от которой перехватывает дыхание. Тонкая талия, широкие бёдра с плавным, женственным переходом.

Ноги длинные, стройные, с изящными лодыжками. На одной — тонкий золотой браслет, который блеснул, когда она чуть шевельнулась.

Она лежала неподвижно, позволяя себя разглядывать. В глазах — ни тени стеснения. Только лёгкая усмешка, лёгкий вызов и ожидание.

— Ну что, — сказала она тихо: — Насмотрелся?

Я не ответил. Скинул халат на пол, лёг рядом, притянул её к себе.

Кожа к коже. Горячая, гладкая, влажная после душа. Её запах — гель для душа, смешанный с тем восточным ароматом, который не смылся, а только стал мягче, интимнее.

Она повернула голову, посмотрела мне в глаза. Вблизи эти раскосые глаза были ещё красивее — длинные ресницы, радужка почти чёрная, сливающаяся со зрачком. Губы её чуть приоткрылись, и на секунду мне безумно захотелось её поцеловать. Впиться в эти полные, тёплые губы, почувствовать её язык, её дыхание.

Но я знал правило. С проститутками не целуются. Это слишком интимно, слишком по-настоящему. С ними — только тело, только платное удовольствие. Без поцелуев.

Я отвёл взгляд от её губ и скользнул рукой по её боку.

Кожа под пальцами была тёплой, бархатистой, с едва заметными мурашками — она тоже чувствовала это прикосновение. Я провёл ладонью вверх, от талии к груди, чувствуя, как под рукой перекатываются мышцы, как напрягается живот.

Она выдохнула, чуть прогнулась, подаваясь навстречу.

Я сжал её грудь — она поместилась в ладони целиком, упругая, тяжёлая, с твёрдым соском, который упёрся мне в центр ладони. Я накрыл его пальцами, сжал, покатал между пальцами. Она закусила губу, прикрыла глаза.

Я опустил руку ниже, по животу, к бёдрам. Широкие, крутые, они словно созданы для того, чтобы их сжимать. Я сжал, впился пальцами в упругую плоть, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Она приподняла бедро, раздвигая ноги, открываясь.

Я скользнул рукой между ног.

Там было горячо, влажно, готово. Пальцы сразу утонули в скользкой глубине, и она выдохнула мне в плечо, выгнулась, подаваясь навстречу. Я ввёл пальцы глубже, чувствуя, как стенки сжимаются, пульсируют.

— Ты уже готова, — сказал я.

— Давно, — ответила она, и в голосе её была усмешка.

Я убрал руку, сел на кровати. Потянулся к тумбочке, где аккуратной стопкой лежали три запечатанных презерватива. Она подготовилась — молодец.

Я взял один, разорвал упаковку, вытащил. Она следила за моими движениями, приподнявшись на локтях. Глаза блестели, грудь тяжело вздымалась.

— Помочь? — спросила.

— Сам.

Я раскатал презерватив по члену — тугой, плотный, но член стоял так, что даже резина не мешала. Потом повернулся к ней, притянул за бёдра, берясь за дело.

Она лежала, раздвинув ноги, открываясь вся. Чёрный треугольник, влажные губы, тёмные соски на смуглой коже. Красивая. Чертовски красивая.

Я вошёл в неё сразу, одним движением, до конца.

Она выдохнула — глубоко, протяжно, запрокидывая голову так, что чёрные волосы рассыпались по подушке. Внутри было горячо. Не просто тепло, а обжигающе горячо, будто кровь у неё текла быстрее обычного. Туго — стенки сжались вокруг члена сразу, плотно, как будто не хотели пускать. И влажно — скользко до невозможности, так что член вошёл легко, несмотря на туготу.

Я замер на секунду, привыкая к ощущению. Совсем другое, чем с Тиной, чем с Таней. Узкая, плотная, с непривычной текстурой стенок — они будто ребристые, что ли? Или мне просто казалось от возбуждения. Я стоял по колено в ней, чувствуя, как пульсирует внутри, как сжимается вокруг члена в такт сердцебиению. Боже, как хорошо. Как невыносимо, до дрожи в коленях хорошо.

Я начал двигаться. Сверху, глядя ей в лицо, на эти раскосые глаза, которые смотрели на меня из-под полуопущенных ресниц. Она не отводила взгляда ни на секунду — смотрела прямо, и в этом было что-то завораживающее, будто она видела меня насквозь, будто знала, чего я хочу, ещё до того, как я сам это понимал. От этого взгляда у меня внутри всё переворачивалось.

Ритм я задавал сам. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, чувствуя, как стенки раздвигаются, сжимаются, засасывают. Потом быстрее, глубже, вбиваясь в неё так, что кровать начала поскрипывать в такт. Каждый толчок отдавался во мне самом — от головки члена до самого позвоночника, до затылка. Я тонул в этих ощущениях.

Она постанывала, покусывала губу, иногда проводила языком по нижней губе — влажно, медленно, дразняще. Грудь её покачивалась в такт моим движениям, соски — тёмные, твёрдые — смотрели в потолок, и я наклонялся, ловил их ртом, посасывал, чувствуя, как она выгибается навстречу. Вкус её кожи — необычный, пряный, с нотками того восточного аромата — сводил с ума.

Руки её скользнули мне на бёдра, сжали, направляя. Ногти — длинные, тёмно-вишнёвые — впились в кожу, оставляя белые полоски. Боль была приятной, будто током ударило.

— Перевернись, — сказал я хрипло.

Она послушно перевернулась, встала на четвереньки, прогнула спину, отставив зад. Смуглые ягодицы, крутые, упругие, с ямочками по бокам. Я раздвинул их руками, любуясь открывшимся видом — влажная, раскрытая щель, тёмная от возбуждения, и маленький розовый анус выше. Красота какая. Не верилось, что это всё мне, что я могу это трогать, видеть, чувствовать.

Я взял член в руку, провёл головкой по влажным губам, собирая смазку. Приставил к входу и вошёл сразу, глубоко, до конца.

Она глухо выдохнула в подушку.

Эта поза позволяла войти ещё глубже. Я чувствовал, как упираюсь головкой в самую глубину, как стенки сжимаются вокруг члена пульсирующими волнами. Я сжимал её бёдра, раздвигал ягодицы, глядя, как член входит и выходит, влажный, блестящий от её соков. Зрелище было завораживающим — мой член, её тело, их соединение.

Шлепки кожи о кожу — влажные, ритмичные. Её приглушённые стоны. Моё хриплое дыхание. Скрип кровати. Всё смешалось в один звук, заполнивший комнату, и я был частью этого звука, этого ритма, этого безумия.

Я чувствовал, что приближаюсь, но сдерживался. Хотелось попробовать ещё одну позу. Хотелось растянуть это удовольствие, запомнить каждое мгновение.

Я вышел из неё, сел на край кровати, откинувшись на подушки. Член стоял твёрдо, налитой, мокрый, блестящий в свете ночника. Презерватив плотно облегал, и я чувствовал каждый миллиметр этой резиновой оболочки, но даже она не могла притупить ощущений.

Она поняла без слов. Повернулась, подползла ко мне на коленях и оседлала.

Наездница.

Она опускалась на меня медленно, сама направляя член рукой, сама регулируя глубину. Когда вошла до конца — замерла на секунду, прикрыв глаза, давая себе привыкнуть. А я смотрел на неё и не мог поверить, что это происходит со мной. Эта невероятная, экзотическая красота — сейчас на мне, во мне, вокруг меня.

Потом начала двигаться.

Сначала медленно — покачивая бёдрами, потираясь о меня, находя тот ритм, который нравится ей. Потом быстрее, почти неистово, вбиваясь сверху так, что её грудь подпрыгивала, хлестала по моему лицу.

Я смотрел на неё снизу вверх. На её смуглое тело, блестящее от пота. На грудь, мелькающую перед глазами. На раскосые глаза, прикрытые от удовольствия, с длинными ресницами, бросающими тени на скулы. Губы её были приоткрыты, из горла вырывались низкие, гортанные звуки — не стоны даже, а что-то среднее между пением и криком. Боже, какая же она красивая. Какая же она сейчас...

Руки мои лежали на её бёдрах — широких, крутых, упругих. Я сжимал их, направлял, но она уже сама знала, как надо. Она брала от меня всё, что хотела, и я отдавал, счастливый отдавать.

Кончили мы почти вместе.

Я почувствовал, как напряглись её мышцы внутри, как они начали пульсировать вокруг члена мелкими, частыми волнами. Она замерла на секунду, запрокинув голову, открыв рот в беззвучном крике, а потом закричала — громко, хрипло, срываясь на визг.

И я кончил следом.

Член дёрнулся раз, другой, третий — сперма толчками выплёскивалась в презерватив, заполняя тёплую резиновую ёмкость. Я чувствовал, как пульсирует головка, как по стволу пробегают судороги, как сжимаются яйца, выжимая последние капли. Ощущение было настолько острым, настолько всепоглощающим, что на секунду я перестал понимать, где я, кто я, что со мной.

Это длилось несколько секунд, но казалось вечностью.

Потом всё стихло.

Она обмякла, рухнула мне на грудь, тяжело дыша. Я обнял её, чувствуя, как по её спине бежит дрожь, как колотится сердце где-то под рёбрами. Кожа к коже, мокрая от пота, горячая, живая. Такая живая.

Мы лежали так минуту, две. Я гладил её по спине, по влажным волосам, вдыхал её восточный запах.

Потом она слезла, легла рядом. Я стянул презерватив — тяжёлый, тёплый, полный — завязал узлом и бросил на пол, туда же, где уже валялся скомканный халат.

Откинулся на подушку, закрыл глаза.

В голове шумело. Коньяк, выпитый за вечер, давал о себе знать — приятное тепло разливалось по телу, смешиваясь с усталостью. Перелёт с утра, бесконечный день на выставке, сотни рукопожатий, десятки разговоров, плотный обед с партнёрами из Таллинна — водка, горячее, бесконечные тосты. А теперь эта разрядка, этот сумасшедший секс с незнакомой девушкой, от которой пахло востоком.

Тело налилось свинцовой тяжестью. Веки слипались, будто их намазали клеем.

Я посмотрел на тумбочку. Там, на полированной поверхности, рядом с пустой рюмкой и початой бутылкой коньяка, всё ещё лежали два запечатанных презерватива. Маленькие квадратные упаковки, белые, с красной надписью. Ждали своей очереди.

Я перевёл взгляд на неё. Она лежала рядом, тёплая, гладкая, с влажными волосами, разметавшимися по подушке. Глаза её были открыты — смотрела на меня, на потолок, снова на меня. Улыбалась уголком губ.

— Ты чего? — спросила она: — Засыпаешь?

— Устал, — выдохнул я. Голос прозвучал утомлённо: — Извини. Перелёт, выставка, обед этот... Вырубает просто.

Я с трудом разлепил веки, повернул голову к ней. Она лежала рядом, тёплая, гладкая, с влажными волосами, разметавшимися по подушке. Глаза её были открыты — смотрели на меня спокойно, без обиды, без разочарования. Профессиональный взгляд человека, который видел всякое.

— Слушай, — сказал я, проглатывая зевоту: — Выбор за тобой. Можешь остаться до утра, поспать здесь. Я вырублюсь и до утра не встану. Или можешь уходить, если хочешь. Я пойму.

Она помолчала секунду, глядя на меня. Потом улыбнулась — той самой лёгкой, понимающей улыбкой.

— Пожалуй, поеду, — сказала она: — Позвоню, за мной заедут.

— Как хочешь.

Она села на кровати, потянулась — длинная, гибкая, смуглая кожа блеснула в свете ночника. Я смотрел на неё сквозь пелену усталости и думал, какая же она всё-таки красивая. Жаль, что сил уже нет совсем.

Она встала, подошла к креслу, где висело её платье. Надела — чёрное, облегающее, застегнула молнию сзади одним ловким движением. Потом чулки, сапоги. Я наблюдал за этим сквозь полузакрытые веки, как в тумане.

Перед уходом она подошла к тумбочке. Взяла два оставшихся презерватива — маленькие квадратные упаковки, белые, с красной надписью — и сунула их в сумочку. Заметила мой взгляд, усмехнулась.

— Пригодятся, — сказала просто.

Я кивнул.

Она подошла к кровати, наклонилась, чмокнула меня в щёку — сухими, тёплыми губами.

— Ты хороший, — сказала она: — Высыпайся.

— Спасибо. Ты тоже... была невероятной.

Она улыбнулась, выпрямилась, подхватила пальто с вешалки и вышла в прихожую. Я слышал, как она обувается, как щёлкает замок сумочки, как открывается входная дверь.

— Пока, — донеслось уже с порога.

Я хотел ответить, но язык уже не слушался.

Дверь захлопнулась.

Я дождался щелчка замка и выдохнул. Последнее усилие воли, последнее, что удерживало меня на плаву — и вот оно кончилось.

Сознание поплыло сразу, как только я перестал бороться.

Тёплая, тягучая темнота накрыла с головой. Ни мыслей, ни снов, ни звуков. Только где-то далеко-далеко, на самой границе, ещё мелькали смутные образы — раскосые глаза, смуглая кожа, чёрные волосы на подушке, два маленьких квадратика на тумбочке, которые она забрала с собой.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026