Глава седьмая

Атмосфера приватной комнаты в «Катарсисе» была иной, чем на сцене. Она была густой, вязкой, насыщенной предвкушением. Здесь не было музыки, заглушающей дыхание, не было спасительной дистанции. Здесь была только я, и эта комната — моя клетка, моя мастерская и, по иронии судьбы, мой единственный дом.

Легенда, которую мы с Гнэшаком и Слипом запустили в вечер первого шоу, была проста и правдоподобна. Истинными создателями «Катарсиса» были они — независимый гоблин-предприниматель и бывший клерк Министерства с сомнительными связями. Они нашли Гермиону Грейнджер, уволенную, разведённую, отчаявшуюся, на грани нищеты. Они предложили ей контракт: выступления. Только выступления. Стриптиз. За хорошие деньги. Они, якобы, видели в этом чистый бизнес — эксклюзивное шоу с падшей знаменитостью. А я, якобы, схватилась за эту соломинку как утопающая.

Слип, через своих людей в зале, на первом же выступлении пустил нужные слухи. «Говорят, о ней можно договориться приватно. Через гоблина. Она же в отчаянии, деньги ей позарез нужны. А гоблин... он только о выгоде думает». Легенда работала безупречно. Если кто-то из влиятельных гостей напрямую спрашивал Гнэшака, не принуждают ли меня, он смотрел своими жёлтыми, непроницаемыми глазами и говорил правду, которая была ложью: «Мисс Грейнджер — взрослая женщина. Она подписала контракт о выступлениях. Добровольно. Мы предоставляем помещение и безопасность». И это была гениальная уловка. Она снимала с них прямую ответственность за самое отвратительное и делала меня в глазах общества окончательно падшей, ответственной за своё падение. Не жертвой, а продажной тварью по собственной воле. Это успокаивало чью-то остаточную совесть и разжигало азарт.

Что же касается «расширенного формата»... По легенде, Гнэшак ловко «обвёл меня вокруг пальца». Мол, в контракте были туманные формулировки о «дополнительных услугах по согласованию», на которые я, наивная и жадная до денег, подписалась, не вникнув. А теперь, когда первые клиенты через него запросили не просто танец в отдельной комнате, а нечто большее, он, якобы, развёл руками: «Контракт есть контракт, мисс Грейнджер. Вы можете отказаться, но тогда и основной контракт будет расторгнут. А долги за рекламу и подготовку зала... они останутся за вами». И я, загнанная в угол, соглашалась. Сначала на прикосновения. Потом на большее. Такова была официальная версия, которую Слип, убедительно дрожа от восторга и страха, распространял в нужных кругах.

На деле всё было проще и циничнее. Гнэшак приносил мне список запросов. Я сама просматривала имена, суммы, пожелания. Я сама решала, кого принять, а от кого — с вежливым ответом или заведомо неподъёмной ценой — отказаться. Я составляла график визитов. Я устанавливала окончательные тарифы, которые всегда были выше первоначальных предложений. «Катарсис» работал по моим правилам, просто правила эти были написаны невидимыми чернилами на обратной стороне легенды о беспомощной жертве.

Мои дни выстроились в новую рутину. Утро — тренировка, оттачивание силы и гибкости, которые были теперь моим основным капиталом. День — разработка новых номеров, репетиции. Вечером — либо публичное выступление два раза в неделю, либо приватные сеансы. Обычно я принимала от одного до трёх клиентов в день, в зависимости от сложности их запросов и суммы, которую они готовы были выложить. После особенно изощрённых или просто физически тяжёлых сеансов мог пройти день тишины — только тренировки и планирование. Мое тело было инструментом, требующим ухода, калибровки и отдыха. Мой разум — бухгалтером, режиссёром и психологом в одном лице.

И всё это вращалось вокруг одного пространства. Приватная комната.

Она была довольно большой, намеренно лишённой стиля, функциональной до цинизма. По сути, это была моя квартира, зачем искать что-то ещё, когда здесь есть всё необходимое для существования и работы? Пол — тёмный, прочный паркет, холодный под босыми ногами. Возле большой кровати с массивным деревянным изголовьем лежал небольшой, мягкий ковёр, единственная уступка комфорту.

В одном углу возвышался пилон — такой же, как на сцене. Здесь он стоял для отработки сложных поддержек и как многофункциональный снаряд, а также для тех клиентов, кто захочет увидеть танец на пилоне ближе. Рядом — круглый стол с тяжёлыми стульями, будто для деловых переговоров. Диванчик у стены, глубокий и неудобный.

Главным предметом мебели была, конечно, кровать. Широкая, с безупречным, прохладным бельём, которое менялось после каждого клиента. Напротив неё, на стене, висело большое зеркало в простой раме — для тех, кто хотел видеть процесс со стороны. Рядом стоял туалетный столик с косметикой, зельями, мазями и моим рабочим несессером. За дверцей шкафа висело несколько сценических «костюмов», халаты и моя обычная, уличная одежда.

Но самой красноречивой была стена «инструментов». На аккуратных крючках, как кухонная утварь, висели предметы из магловского мира, диковинные и пугающие для волшебников: силиконовые дилдо разного размера и формы, кожаные наручники с цепью, плетка-, гладкая трость из гибкого дерева, длинная кожаная плеть... Они висели как молчаливое меню, как вопросы, на которые клиентам предстояло дать ответ своими желаниями и кошельком.

Отдельная дверь вела в небольшую ванную с душем и всем необходимым, чтобы смыть с себя один сеанс перед началом следующего. А главная дверь комнаты выходила в отдельный, короткий и всегда пустой коридор, который вёл к запасному выходу прямо на глухую улочку. В этом коридоре обычно дежурил один из оборотней-охранников. Его присутствие не столько охраняло меня, сколько обеспечивало соблюдение правил самими клиентами и гарантировало, что сеанс не выйдет за оговоренные рамки.

Вот в этом каменном коконе, пахнущем воском для паркета, кожей, слабым ароматом дезинфицирующего зелья и, постоянно, — чужими телами, я и жила. Здесь я спала, тренировалась, составляла графики, лечила синяки и принимала клиентов. Здесь же я теперь и стояла, обнажённая, ожидая, когда откроется дверь и внутрь войдёт очередной человек, заплативший за право разобрать по частям то, что когда-то называлось Гермионой Грейнджер.

Они платили за разрушение мифа. А я продавала им по кусочкам то, что от этого мифа осталось. Конвейер был настроен.

***

Дверь открывалась. Механизм запускался. И каждый раз, глядя на входящего клиента, я проводила мгновенную диагностику. Зачем он здесь? Желание читалось во всём: в торопливости движений, в жажде взгляда, в том, куда этот взгляд устремлялся в первую очередь.

Я всегда ждала их полностью обнажённой, стоя посреди комнаты на прохладном паркете. Эта поза – руки за спиной, взгляд, опущенный к полу – была и униформой, и первым актом спектакля. Она сообщала всё сразу: я – товар, готовый к осмотру. Я – бывший символ, лишённый всех покровов. Я здесь, и вы заплатили за это.

Большинство клиентов можно было грубо разделить на два типа, и цена для каждого была разной.

Первые приходили за приватным танцем и иллюзией близости. Они садились в кресло, и я исполняла для них танец. Ближе, медленнее, чем на сцене. Иногда — у пилона, демонстрируя силу и гибкость в сантиметрах от их лица. Моё натренированное и ухоженное тело двигалось с отточенной грацией, которую они никогда не видели у женщин своего круга. Им разрешалось прикасаться. Провести ладонью по бедру, обхватить талию, притянуть к себе на мгновение, чтобы почувствовать тепло кожи и услышать ровное, контролируемое дыхание. Они платили за возможность почти обладать Гермионой Грейнджер, сохраняя в уме образ неприступной и недосягаемой интеллектуалки, которая сейчас дозволяет им такие вольности. Это были сеансы-фантазии. После них оставалась лишь лёгкая физическая усталость и цифры в бухгалтерской книге.

Но таких было меньшинство.

Вторые приходили за простым и грубым актом. И в этом крылась главная загадка и главная прибыль. Сумма за час в моей приватной комнате могла покрыть месяц посещений самой дорогой шлюхи в борделе мадам Розалинды в Лютном переулке.

Поначалу я не понимала этой экономики. Зачем платить состояние за то, что можно получить дешевле и без лишних сложностей?

Ответ, если подумать, был очевиден. Они платили не за секс. Они платили за имя.

Они приходили не трахать женщину. Они приходили выебать легенду.

Кавалера Ордена Мерлина. Соавтора побед Гарри Поттера. Умнейшую, блять, ведьму за сколько-то там лет. Ту, которая когда-то была для них недосягаема — будь то, как предмет тайного восхищения, зависти или раздражения. Для них это был акт высшего обладания. Коллекционный опыт. Возможность поставить в своём внутреннем списке достижений галочку: «Я её трахал. Ту самую». Они покупали право перестать быть просто зрителем, выебать символ, превратив его в потную, покорную плоть под собой на час.

В их глазах не было обычной похоти. Был особый, острый голод. Голод символического потребления. Они платили за то, чтобы Гермиона Грейнджер — с её именем, с её прошлым, с её славой — раздвинула для них ноги и приняла их в себя.

Я поняла это и перестала удивляться. Вместо этого я научилась этим управлять. Само моё присутствие, моё имя и моё молчаливое, отстранённое подчинение были товаром. Я не продавала тело. Я продавала доступ к легенде. И легенда стоила очень дорого.

После таких сеансов я стояла под душем, смывая с кожи следы чужих рук, и думала не об унижении, а о балансе. О том, что спрос стабилен и даже растёт. О том, что Гнэшак приносит всё более длинные списки желающих. О том, что эта комната, эта кровать, это зеркало стали самым прибыльным предприятием в моей жизни.

Мое имя, как выяснилось, было самым ходовым и самым дорогим товаром на этом рынке. И пока они были готовы платить, конвейер продолжал работать.

Дверь закрывалась за одним, чтобы вскоре открыться для другого. И я, Гермиона Грейнджер, готовилась предложить им очередную порцию того, за чем они пришли.

***

Конечно, были и другие клиенты. Те, для кого простого касания или обычного секса было мало. Они платили не за близость, а за право. Право унизить. Право осквернить. Право доказать себе и призракам прошлого, что Гермиона Грейнджер – не неприступная крепость ума и принципов, а просто женщина из плоти, которую можно поставить на колени, пригнуть к столу, заставить выполнять самые пошлые приказы. Их методы разнились: одни изливались в словесных унижениях, вспоминая старые обиды, другие предпочитали действовать молча, с холодной, методичной жестокостью.

А попадались и клиенты со странными, почти гротескными фантазиями, не укладывающимися в простые рамки мести или похоти. Им нужно было не просто трахнуть или унизить героиню – им нужно было инсценировать её падение по своему, причудливому сценарию.

Я позволяла всё. Вернее, почти всё. Единственное железное правило, установленное Гнэшаком, и свято охраняемое его оборотнями в коридоре, было простым: никаких угроз жизни. Никакого намеренного членовредительства. Всё остальное – вопрос цены и моей личной готовности. Они думали, что платят гоблину за его молчание и за аренду комнаты, и что именно он держит меня в ежовых рукавицах контракта. Эта легенда устраивала всех. Их – потому что снимала последние моральные тормоза. Меня – потому что оставляла последнюю, призрачную видимость выбора. И Гнэшака – потому что делала его чистым перед законом.

Конвейер работал без сбоев. Дверь открывалась, и я смотрела в глаза очередному покупателю, пытаясь угадать, к какому типу он принадлежит. Опустошить меня словами? Использовать как живой аргумент в споре с самим собой? Или разыграть со мной свой маленький, извращённый театр?

Иногда ответ был очевиден сразу. Как в тот день, когда в комнату вошла она.

Настоящая волшебная леди — в платье из добротной, но не самой модной ткани, с тщательно уложенными седеющими волосами и лицом, на котором застыла смесь неуверенности, гнева и жадного любопытства.

— Гермиона Грейнджер, — произнесла она, скорее констатируя факт, чем здороваясь. Её взгляд скользнул по моему телу, и я увидела, как в её глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Так вот ты какая... без всего этого. Просто... голая баба.

Она медленно обошла меня по кругу, не прикасаясь, изучая. От неё пахло лавандовым парфюмом.

— Мой муж, — начала она, остановившись передо мной, — Дирк. Дирк Флетчер. Помнишь его? Из Отдела международного магического сотрудничества. Ты на совещании у начальника отдела разнесла его полугодовой отчёт в пух и прах. Сказала, что анализ валютных курсов— детский лепет, а предложения по торговле с французами могут «развалить бюджет за квартал». Его повышение провалилось. Он до сих пор ходит мрачный, как дементор.

В её голосе не было яростной ненависти. Была обида. Обида домохозяйки, чей муж принёс с работы своё унижение и вылил его в виде тихого недовольства на семейный ужин. Она пришла не из-за политики или принципов. Она пришла отомстить за испорченное настроение в своём гнёздышке.

— Он говорил, ты холодная, высокомерная сука, — сказала она задумчиво. — А смотрю я на тебя... и вижу просто шлюху. И платят тебе, наверное, за то, чтобы с тобой делали всё, что захотят? Так?

— В рамках оговоренных условий, — ровно ответила я. — Угрозы жизни и калечащие повреждения запрещены.

Она кивнула, словно это было само собой разумеющимся правилом хорошего тона, и её взгляд наконец оторвался от меня и устремился к стене инструментов. Её глаза округлились.

— А это... что это такое? — Она подошла ближе, с явным изумлением разглядывая резиновые фаллосы, наручники, плеть. Для неё, выросшей в мире, где страсть, если и существовала, то была застенчивой и быстротечной, скрытой за балдахинами кроватей, эти магловские приспособления выглядели диковинными, почти пугающими артефактами.

Она осторожно коснулась большого чёрного дилдо, потом провела пальцем по звеньям цепи наручников. Потом её лицо озарилось внезапным, почти детским энтузиазмом открывателя. Она сняла с крючка дилдо и пару наручников.

— Так, — сказала она, возвращаясь ко мне, и в её голосе зазвучала новая, властная нота. Унижение её мужа давало ей право, а незнакомые инструменты — смелость. — Руки за спину.

Я подчинилась. Кожаные манжеты, прохладные и чуть жёсткие, плотно обхватили мои запястья. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Она потянула меня к тяжёлому дубовому столу.

— Нагнись.

Я наклонилась, чувствуя, как край стола врезается в живот. Она замерла сзади, и я услышала её прерывистое дыхание. Потом — лёгкий, неуверенный шлепок ладонью по моей ягодице, будто она проверяла материал. И затем — холодное, резиновое прикосновение к интимной части.

Она не знала, что делает. Движения её были неуклюжими, иногда резкими, она то вводила дилдо слишком глубоко, то лишь скользила по поверхности. Не было ни ритма, ни страсти. Был процесс. Долгий, методичный, исследовательский процесс. Она трахала меня этим куском резины, как будто выполняла странную, но увлекательную домашнюю работу. Я слышала, как она сопит от усилия, иногда бормоча что-то себе под нос: «Так... вот так... а если так?» Она экспериментировала с углами, с силой, заставляя меня менять позу — то шире расставить ноги, то выгнуть спину. Это длилось вечность. В её действиях не было желания причинить боль, лишь странное, сосредоточенное любопытство и растущая уверенность.

Потом она расстегнула наручники, развернула меня и, держа влажный от моих же соков дилдо, сунула его мне в рот.

— Соси, — приказала она, и в её голосе впервые прозвучала отвратительная, властная дрожь. — Соси, как шлюха. Такая умная, а рот годится только для этого.

Я выполнила приказ, глядя в её разгорячённое, сияющее от нового опыта лицо. Ей нравилось командовать. Нравилось, что Гермиона Грейнджер, та самая, которая сломала карьеру её Дирка, покорно облизывает резиновый пенис в её руках.

После этого она снова пристроила меня на стол и продолжила, уже с большим усердием, как будто открыла для себя новый, захватывающий вид рукоделия. Когда она наконец устала, её взгляд снова упал на стену. На этот раз она выбрала семихвостку.

— Встань прямо. Руки за голову.

Я встала. Она сделала несколько неуверенных взмахов плетью в воздухе, привыкая к весу. Потом первый удар лег на моё бедро. Не больно. Совсем. Кожаные хвостики лишь шлёпнулись о кожу, оставляя лёгкое, щекочущее ощущение. Она ударила ещё раз, сильнее, но её сил всё равно не хватало, чтобы причинить реальную боль.

Однако для неё это было главным. Она отшлёпала меня по ягодицам и бёдрам, её лицо пылало торжеством. Каждый удар был для неё символом. Символом того, что она, простая жена чиновника, может высечь ту, что унизила её мужа. Это был её ритуал восстановления семейной чести, исполненный с магловской игрушкой в дрожащих от возбуждения руках.

Наконец она остановилась, тяжело дыша. Плеть выскользнула из её пальцев и упала на ковёр. Она смотрела на меня, на лёгкие розовые полосы на моей коже, и на её лице расцвела широкая, глупая, совершенно удовлетворённая улыбка.

— Ну вот, — выдохнула она, поправляя растрёпанные волосы. — Теперь мы квиты.

Она не дождалась ответа, повернулась и почти побежала к двери, оставив на столе дилдо и на полу плеть. Дверь захлопнулась.

Я осталась стоять, ощущая липкость между ног, лёгкое жжение на коже и знакомый привкус силикона во рту. Я медленно опустила руки. Это был не самый унизительный, не самый болезненный сеанс. Это был, пожалуй, один из самых жалких. Потому что в нём не было ни силы, ни извращённой страсти, ни даже настоящей ненависти. Была лишь мелкая, бытовая месть, исполненная с неумелым, но жадным энтузиазмом. И за эту месть кто-то — вероятно, сам Дирк Флетчер — заплатил очень крупную сумму.

Я подняла плеть, повесила её на место. Подняла дилдо, отнесла в ванную, чтобы помыть.

***

Другой тип странного клиента не хотел унижать. Не хотел и обладать в традиционном смысле. Он пришёл за специфической, почти сюрреалистичной формой подтверждения. И я помнила его смутно – юное, нервное лицо где-то на заднем плане в коридорах Министерства. Эндрю Финч. Из богатой семьи, но в самом начале карьеры. Тогда стажер, а сейчас мелкий клерк в отделе международных связей. Тот самый новенький, которого старшие коллеги посылали за кофе и над чьими первыми набросками снисходительно посмеивались.

Он вошёл, покрасневший до корней волос, но с твёрдостью в глазах человека, заплатившего за свою фантазию авансом. У него был портфель из драконьей кожи.

— Мисс Грейнджер, — пробормотал он, избегая смотреть ниже моего подбородка. — Я... я принёс проект. Мне нужно ваше... экспертное мнение.

Я кивнула и села в удобное кожаное кресло, откинувшись на спинку, приняв позу расслабленного, но внимательного эксперта. Он, всё ещё в своём скромном, но дорогом костюме и расстегнутой мантии, остался стоять передо мной. Его пальцы дрожали, когда он достал из портфеля толстый свиток пергамента.

— Это... черновой вариант предложения по регулированию импорта шерсти огневика. Требуется согласование с испанским Министерством...

Он начал зачитывать. Голос его поначалу срывался, но по мере погружения в знакомый текст, стал ровнее. Я слушала. Внимательно. По-настоящему. Это была не просто роль. Мой ум, даже здесь, в этой комнате, даже сейчас, не мог отключиться от вызова – от некачественной работы, от логических дыр, от неточностей в формулировках.

— Стоп, — сказала я, когда он дошёл до пункта о таможенных пошлинах. — Формулировка «взимается в соответствии с текущим курсом» недопустима. Нужно указать конкретную ссылку на акт или приложение. Иначе это поле для злоупотреблений. Исправьте.

Он вздрогнул, словно от удара током, и зачеркал что-то на полях пером, которое выудил из внутреннего кармана.

— Да, мисс Грейнджер. Конечно.

Мы продолжили. Я указывала на слабую аргументацию в третьем параграфе, просила уточнить методологию расчёта рисков в пятом, требовала развернутых обоснований для предлагаемых санкций. Он отвечал, мямлил, вспотевшими пальцами исправлял текст. Весь этот абсурдный процесс – голая женщина, дающая профессиональную консультацию стоящему перед ней одетому мужчине – длился добрых сорок минут. И всё это время в области его паха чётко вырисовывался неприличный, твёрдый бугор. Его физиологическая реакция была неотъемлемой частью спектакля. Он возбуждался не вопреки, а благодаря этому. Благодаря моей критике. Благодаря тому, что его, Эндрю Финча, разбирает по косточкам сама Гермиона Грейнджер. Его фантазия заключалась не в обладании, а в признании. В том, чтобы пройти через горнило моего интеллекта и выйти с одобренным проектом. И его член был лишь индикатором глубины его извращённого удовлетворения.

Наконец, мы закончили. Свиток был испещрён пометками. Он аккуратно свернул его, положил в портфель и щёлкнул замками. Потом он посмотрел на меня, и его лицо снова залила краска, но теперь – от стыдливого восторга.

— Мисс Грейнджер... я... я не могу выразить, как я восхищён. Ваша проницательность... — Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, умоляющим. — Разрешите... выразить своё восхищение более... полно. Пожалуйста.

Я понимающе кивнула. Он ведь заплатил. И не только деньгами – он прошёл через свой ритуал, получил свою порцию леденящего, профессионального внимания. Теперь он хотел разрядку.

— Выражайте, — сказала я нейтрально.

Он, не сводя с меня полных обожания глаз, опустился на колени прямо перед моим креслом. Его руки дрожали, когда он расстегнул ширинку и высвободил свой член. Он был возбуждён до предела.

— Ваши... ваши ноги, мисс Грейнджер. Пожалуйста.

Я вытянула ноги. Он осторожно, с почти религиозным трепетом взял мои ступни в свои тёплые, влажные ладони. Аккуратно сложил их вместе, подошва к подошве, создав между ними туннель из кожи. Потом поднёс к этому импровизированному «чехлу» свой член и начал двигаться.

Сначала медленно, неловко. Потом, найдя ритм, быстрее. Он трахал промежуток между моими ступнями, закатывая глаза от наслаждения, его дыхание стало прерывистым. Он смотрел не на место действия, а прямо в моё лицо, как будто ища там подтверждения, одобрения. Этот акт был кульминацией его фантазии – не проникновение, а трение. Использование части моего тела, но не самой интимной. Как будто даже в своей похоти он не смел перейти последнюю грань, удовлетворившись суррогатом, освящённым предшествующим интеллектуальным контактом.

Через несколько минут его тело напряглось, он издал сдавленный, детский стон, и тёплая струя спермы брызнула на мои пальцы ног и щиколотки. Он замер, тяжело дыша, потом, не вынимая члена, наклонился вперёд и губами, почти благоговейно, коснулся моего колена.

Потом он отстранился, привёл себя в порядок с поразительной для только что происшедшего аккуратностью. Поднялся, взял портфель.

— Благодарю вас, мисс Грейнджер. Несказанно. Это было... невероятно.

Он поклонился, всё тот же неловкий стажер, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я сидела в кресле, глядя на блестящие, липкие следы на своих ногах. Это был, возможно, самый странный сеанс из всех. В нём не было ни злобы, ни жажды власти. Было лишь искривлённое, щемящее обожание и потребность в подтверждении своей значимости через ритуал, соединивший его профессиональные амбиции и потаённые желания в один тугой узел. Он заплатил не за то, чтобы трахнуть легенду. Он заплатил за то, чтобы легенда признала его существование. И его способ выразить благодарность был столь же странен, как и он сам.

Конвейер принимал любые формы.

***

Этот вошёл не как визитёр в тайное заведение, а как начальник, входящий в кабинет провинившегося подчинённого. Сэр Кассиус Бёрк. Пожилой, с седыми баками и холодными, как потертые монеты, глазами. Начальник отдела магического законодательства. Мы не просто пересекались в коридорах — мы сталкивались лбами на совещаниях. Я помнила каждое его брезгливое поджатие губ, каждое его «Это не в традициях нашего законодательства», когда я пыталась протащить через его отдел свои поправки к Закону о правах оборотней. Он был живым воплощением закостенелого, чиновного «нет», и его аргументы всегда сводились к туманным отсылкам к «порядку» и «сложившейся практике».

Теперь он обходил меня молча, его взгляд был таким же оценивающим и неодобрительным, как тогда. Он не торопился. Его сухая и твёрдая ладонь поднялась и сжала мою грудь — не с похотью, а с любопытством, словно проверял упругость товара. Потом он фыркнул, как бы констатируя: «Да, настоящая».

Не сказав ни слова, он подошёл к стулу, сбросил мантию, расстегнул и снял штаны вместе с нижним бельём, и уселся, широко расставив ноги. Его член лежал вялым, сморщенным червячком на седых волосах лобка. Он выглядел так же беспомощно и нелепо, как и его былые аргументы против моих поправок.

— На колени, шлюха. Возьми мой член в рот. Соси. И не закрывай глаза. Смотри.

Его голос был ровным, но каждый слог резал воздух, как нож. Внутри меня что-то сжалось –ледяная, знакомая ярость, тут же задавленная тяжеловесной реальностью этого места. Я опустилась на колени на твёрдый паркет между его ног. Пахло дорогим мылом, старой кожей, лекарственными травами и едва уловимым запахом увядания. Я наклонилась. Кожа его члена была тонкой, почти пергаментной, прохладной и странно гладкой под моими губами. На вкус – мыло и что-то нейтральное. Я взяла его целиком в рот – там почти нечего было брать – и начала работать языком, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию в этой дряблой плоти. Мои челюсти быстро уставали от почти бесполезного напряжения. Он оставался мягким, безжизненным. Я старалась, а его тело лишь констатировало мою ненужность.

Тогда он достал из своего портфеля знакомый до боли свиток. Развернул его с торжественным шуршанием. Это был мой проект. Мои поправки. Весь мой труд, моя надежда, моя битва, сведённые к тексту на пергаменте в его руках.

И он начал читать. Тот же сухой, назидательный голос. Тот же набор беспомощных возражений. «Пункт третий... устанавливает неоправданные преференции. Кто будет оплачивать? Бюджет не резиновый, миссис Уизли». Он намеренно тыкал меня моей старой фамилией, как булавкой. Каждое «миссис Уизли» отдавалось во мне глухим эхом, напоминая о другой жизни, о другом поражении, которое привело меня сюда.

— Пункт седьмой... нарушает принцип пропорциональности наказания. Вы, с вашим якобы острым умом, не предусмотрели очевидных злоупотреблений. — Он делал паузу, его холодные глаза сверлили меня поверх пергамента. — Что? Никаких возражений, миссис Уизли? Ах, да, прошу прощения. Ваш рот в данный момент занят делом, куда более подходящим для особы вашего... положения, чем дискуссии с людьми, которым действительно есть что сказать.

Моё тело работало на автомате: язык скользил, губы сжимались. А где-то глубоко внутри тлела крошечная, почти погасшая искра той самой Гермионы, которая хотела вскочить, выплюнуть эту дряблую плоть и крикнуть ему в лицо все контраргументы, все факты, всю его глупость. Но искра тут же гасилась реальностью: он заплатил. Заплатил именно за это. За право говорить, пока я молча слушаю, держа его член во рту. И я молчала. Глотала слюну, смешанную с привкусом его кожи, и смотрела на него, как он и приказывал.

Это длилось долго. Он дочитал до конца, разбив в пух и прах каждую мою идею теми же самыми доводами, но теперь звучавшими победно, неопровержимыми в этой извращённой обстановке. И только когда он закончил, с удовлетворением свернул пергамент и положил его обратно в портфель, его тело наконец откликнулось на мои долгие, упорные старания. Под моими губами что-то дрогнуло, медленно, нехотя наполнилось кровью. Он стал чуть тверже, но всё равно далёк от настоящей эрекции. Это было жалкое, старческое подобие возбуждения, но оно случилось.

Я усилила темп, сосредоточившись на теперь уже чувствительной головке, не отрывая взгляда от его торжествующего, слегка покрасневшего лица. Он закатил глаза, его ровное дыхание сменилось хрипловатым присвистом. И с тихим, старческим кряхтением, больше похожим на стон от напряжения, чем на наслаждение, он кончил. Оргазм его был слабым, скудным – несколько тёплых, горьковатых капель, брызнувших мне на язык

— Продолжай, — просипел он, не открывая глаз. Его голос стал хриплым. — Высоси всё. Дочиста. Как полагается шлюхе.

Я подчинилась. Ещё пять долгих, томительных минут я обрабатывала его уже опавший, сморщенный член. Я вылизывала каждую складку, тщательно работая языком и проглатывая, пока он сидел, развалившись в кресле, с закрытыми глазами, наслаждаясь послевкусием своей маленькой, но полной и очень дорогой победы. Во рту оставался стойкий, неприятный привкус – смесь горечи, мыла и чего-то неуловимо старческого.

Наконец он открыл глаза, оттолкнул мою голову рукой и поднялся. Оделся с той же неторопливой, чиновной аккуратностью. Поправил манжету, застегнул мантию. Взглянул на меня сверху вниз.

— Ну что ж, миссис Уизли, — произнёс он тем же бесстрастным тоном, каким читал протокол. — Похоже, вы наконец-то нашли занятие, действительно соответствующее ваши природным задаткам. Куда более плодотворное, чем ваши прежние, бесплодные попытки что-то изменить.

Он развернулся и ушёл, мягко прикрыв дверь, будто покидая свой кабинет. После него остался запах лекарств и тот горький привкус у меня в горле, который не смывался водой.

Я осталась на коленях, ощущая онемение в ногах и тупую боль в челюсти. Внутри была тяжелая, свинцовая пустота. Он купил не просто секс или даже унижение. Он купил исправление истории. Переписал все наши столкновения, поставив себя в положение абсолютного победителя, а меня – в положение вечной, безгласной просительницы, чей рот занят не словами, а службой. И самым отвратительным было осознание, что в извращённой логике этого места, этой комнаты, он был прав. Здесь и сейчас я была именно этим. И он, старый, немощный бюрократ, заплатив золотом, стал здесь сильнее той Гермионы Грейнджер, которая когда-то была. И этот факт, купленный и оплаченный, висел в воздухе комнаты, как поправки к закону, которые он только что, в своём воображении, окончательно похоронил.