Он стоял на балконе и курил. Я была в полумраке комнаты, в полутора метрах - и в двух месяцах молчания. Вечер не обещал ничего, кроме ветра и горького дыма.

Я всё равно вышла босиком. Слова не шли. Просто встала рядом. Он протянул мне сигарету, не глядя.

Я затянулась. Горечь обожгла горло, но я не отстранилась. Он по-прежнему смотрел в темноту, будто ничего и не было.

А оно висело между нами - тёплое... и колкое одновременно.

— Ты изменилась, — сказал он вдруг. Голос хриплый, будто он тоже всё это время молчал внутри.

Я повернулась к его профилю: щетина, опущенные ресницы, знакомая ямочка у виска - та, что всегда появлялась, когда он изо всех сил себя сдерживал.

— Я устала, — ответила я. — И не знаю, зачем ты вернулся.

Он чуть усмехнулся. Только уголки губ дрогнули.

— Я и сам не знаю. Просто... не смог не прийти.

Я потушила сигарету о перила. Пепел полетел вниз, в темноту. Он не повернул головы, но я знала - он заметил. Он всегда всё замечал.

— А я смогла, — тихо сказала я. — Смогла не прийти. Не звонить. Не писать. Знаешь, как?

Он медленно повернулся. Словно этот поворот стоил ему тех самых двух месяцев.

— Как?

Я прищурилась - то ли от ветра, то ли от его взгляда.

— Просто представила, что тебя больше нет.

Молчание. Только ветер.

Я подумала, что сейчас он уйдёт. И почти захотела этого.

Почти.

— А ты ведь знала, что это неправда, — сказал он тихо.

Я кивнула.

— Знала. Но я устала быть той, кто помнит за двоих.

Он шагнул ближе. Не касаясь. Просто ближе. Воздух между нами сгустился.

— Я не жду, что ты простишь, — произнёс он. — Мне просто нужно было тебя увидеть. Хоть так.

Я вздохнула. На губах всё ещё стоял привкус сигареты.

— Увидел. Теперь иди.

Но он не ушёл. Задержался, глядя на свои руки.

— Всё это время я думал, что смогу забыть... — голос стал ниже. — Но стоит ветру принести запах твоих сигарет, и я вспоминаю всё.

Тишина стала другой - уже не острой.

Я вдохнула глубже.

— Я тоже пыталась забыть. Но забыла ли я, кто я без тебя?

Он поднял глаза. Улыбнулся - легко, искренне.

— Может, нам обоим сначала нужно понять, кто мы такие. А уже потом решать — вместе или порознь.

Я кивнула. Ветер усилился, волосы взметнулись, словно хотели унести с собой всю эту тяжесть.

Ты здесь...

А это уже много. Для меня. Сейчас.

Зачем ты здесь?

Зачем мне это?

Ведь я справлялась два месяца.

У меня почти получилось.

Разве нет?

Зачем снова?..

— У меня не осталось сил быть с тобой... но и без тебя...

Слова оборвались. Он понял без продолжения.

Шагнул ближе. Сначала только кончик пальца коснулся моей щеки — холодный после перил балкона. Потом скользнул по скуле, по линии челюсти и остановился у губ. Я не отстранилась.

— Ты не обязана говорить, — прошептал он. — Я всё равно слышу.

Я шагнула навстречу. Почти беззвучно. Прижалась лбом к его груди. Рубашка пахла ветром, табаком и той ночью, в которой я была самой собой.

Он обнял меня - осторожно, будто боялся, что я растворюсь.

Я прижалась сильнее. Позволила ему целовать меня: в висок, в щёку, потом в губы - медленно, глубоко, с той самой жаждой, которая пережила два месяца злости.

Он поднял меня и посадил на перила. Ловко. Без опаски. Сейчас высота седьмого этажа не пугала ни его, ни меня.

Мои ноги сами обвили его талию. Я выдохнула - коротко, почти стоном.

— Я помню, — выдохнул он мне в губы. — Каждую ночь без тебя. Всё помню. До мелочей. Потому что помнить нечего...

Я прикусила его нижнюю губу. Не сильно. Просто чтобы почувствовать боль - свою и его.

Его руки на моих ногах сжались. Тиски.

Он стянул с меня футболку. Порывисто, но так, словно знал: ещё можно остановиться.

Грудь оказалась на холодном воздухе. Он провёл пальцами по ключицам - будто заново узнавал.

Я задохнулась. Не от желания. От того, как давно меня никто не трогал именно так... так.

— Ты всё такая же... — прошептал он, опускаясь ниже. — И совсем другая.

— Я не знаю, кто я теперь, — тихо сказала я. — Но мне нужно... чувствовать. Просто будь.

Он не ответил. Опустился. Губы прошлись по животу, оставляя влажный след. Ладони грубо сжали мои бёдра.

Я сама раздвинула ноги - и в ту же секунду возненавидела себя за эту покорность так остро, что перехватило дыхание.

А потом его язык коснулся меня.

Не нежно. Не дразня. Сразу глубоко, жадно, точно.

Я дёрнулась так, будто меня ударило током. Запрокинула голову, одной рукой вцепилась ему в волосы, другой - в холодный край балкона. Перила впились в ладонь.

Он не играл. Он брал.

Языком, губами, даже зубами - чуть, ровно настолько, чтобы я почувствовала, кто сейчас владеет мной. Он знал меня лучше, чем я сама. Знал, где я уязвима. И методично, безжалостно ломал.

Я пыталась сдержаться. Пыталась.

Зубы впились в нижнюю губу до крови. Но тело предало. Бёдра задрожали, дыхание сбилось, стало коротким, рваным. Каждый его выдох между моих ног обжигал. Каждый толчок языка вышибал воздух из лёгких.

«Не сдавайся... не сдавайся...» — билось внутри, но голос становился всё тише, растворяясь на его губах.

Он прижал меня сильнее к своему лицу, не давая ни миллиметра пространства.

Я уже не стояла - я висела на его языке, на его руках, на этом чёртовом балконе.

Всё сопротивление, которое я копила два месяца, трещало по швам. Ломалось. Раскалывалось.

Я начала стонать - сначала сквозь зубы, потом уже не сдерживаясь. Громко. Хрипло. Почти зло.

Он не останавливался. Даже когда мои ноги начали дрожать. Даже когда я вцепилась ему в волосы так сильно, что наверняка причиняла боль. Он только сильнее прижимал меня к себе, будто хотел выпить меня всю.

И я сломалась.

Меня накрыло - тяжело, почти болезненно. Тело выгнулось дугой, и я повисла над балконом. От падения меня удерживали только его руки.

Я истекала ему в рот - мокро, горячо, с долгим, сдавленным всхлипом, который ветер тут же унёс в ночь.

Судороги шли волнами, одна за другой, выворачивая меня наизнанку.

Он не отстранился. Продолжал двигать языком - мягче, но не отпуская - пока последняя дрожь не прошла по мне.

Только тогда он поднялся.

Губы блестели. Глаза были тёмные, почти чёрные.

Он смотрел на меня не с победой. С чем-то гораздо более страшным - с пониманием.

— А теперь... — голос хриплый, низкий, когда он расстёгивал джинсы, — теперь ты почувствуешь, как я сходил с ума эти месяцы... без тебя.

Он развернул меня. Я опёрлась руками о перила. Холодный ветер обжёг разгорячённую кожу спины и ягодиц.

Он вошёл резко. Сразу. Глубоко. Словно стихийное бедствие... ты готова? да к чёрту... какая разница.

Я выгнулась и закусила губу, чтобы не закричать. Тело приняло его с влажным звуком и дрожью.

И в этот момент я снова почувствовала себя живой.

Опасно живой...

Живая...

Это слово билось в голове, пока он входил в меня снова и снова - резко, без пощады.

Одна его рука впилась в моё бедро так сильно, что останутся синяки. И мне это нравилось. Нравилось до тошноты.

Всё в нём нравилось. То, как он держит меня, как дышит мне в затылок, как точно знает, когда сделать больнее, а когда чуть замедлиться, чтобы я сама начала подаваться назад.

Я ненавидела себя за это.

Но подчинялась. Отдавалась. Каждым толчком он вбивал в меня эти два месяца молчания, злости, попыток забыть.

Я выгибалась, подмахивала - и одновременно хотелось плакать и кричать от того, как легко я сдалась... сдаюсь.

Каждый раз, когда он входил до самого конца, внутри что-то рвалось. Не тело - что-то глубже.

Я тонула. Без сопротивления. Без сожаления.

Тонула в нём, в его запахе, в звуке наших тел, в том, как ветер холодил вспотевшую кожу, а он, наоборот, обжигал изнутри.

И это было хуже всего: каждый толчок ощущался как в первый раз...

Как будто за эти два месяца ничего не изменилось.

Как будто я никуда и не уходила от него.

Он наклонился ближе, прижимая меня к перилам. Вторая рука собрала мои волосы в жёсткий кулак и потянула назад. Не сильно, но достаточно, чтобы я выгнула спину ещё больше и застонала - громко, без стыда, отчаянно, почти зло.

— Не молчи, — хрипло выдохнул он мне в ухо. — Я хочу слышать, как ты сходишь с ума... по мне.

Я закусила губу, но стон всё равно вырвался.

Я подавалась назад, поднималась на цыпочки, дрожала. Уже не понимала - хочу оттолкнуться или вжаться глубже.

Тело не слушалось. Бёдра дрожали, колени подгибались. Только его рука на бедре и перила не давали мне упасть.

Он двигался всё жёстче. Каждый толчок доставал до самого дна, до самого нутра... до той точки, где заканчивалась я и начиналась только потребность в нём.

Тишину ночи разрывали мокрые шлепки тел, его тяжёлое дыхание и мои крики, которые я больше не контролировала.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как нарастает и концентрируется та самая волна, которая снова будет подавлять меня и управлять мной.

И я хотела этого.

Боже... прости мне эту слабость... эту жажду.

Хотела так сильно, что было страшно.

Он знал. Конечно, знал...

Учащал ритм, вбивался в меня с мокрым, громким звуком, пока я уже не смогла сдерживать стоны. Они вырывались рвано, хрипло, почти рыданиями.

Живая...

Опасно живая...

И в этом была вся моя одержимость - я снова позволяла ему делать со мной всё, что захочет.

Потому что без этого я была не я.

Последние толчки стали короткими, яростными. Он прижал меня к себе так сильно, что воздуха не осталось.

С низким рыком он выплёскивал свой голод - глубоко, жарко, заполняя меня. Его тело сотрясалось.

И меня накрыло следом.

Всё, что скопилось во мне, всё, что вибрировало и молило о свободе... разлеталось с криками в ночь... в пустоту... в темноту... Спазмы накатывали и выворачивали меня... раз за разом...

И дышать нечем...

Когда всё начало стихать, я осталась висеть на перилах и его руках. Ноги не держали. Дыхание было рваным.

Он всё ещё был внутри меня. Не отпускал.

Я закрыла глаза.

Живая...

Опасно живая...

И в этой тишине, когда эйфория медленно отпускала, ко мне вернулось прежнее чувство - липкое, знакомое.

Я снова здесь.

Снова в нём.

Снова не могу без него...

И самое пугающее - я даже не жалею.

[Завтра я снова смогу без него.

Сегодня -не считается.

Мы возвращаемся не к человеку.

К состоянию.]