Я ждал подходящего момента три дня. Матушка была то занята, то раздражена, то уезжала с визитами. Но в четверг после обеда, когда отец уехал в собрание, Марина ушла к подруге, а в доме воцарилась благостная тишина, я понял: час настал.

Матушка сидела в малой гостиной с книгой. Это было Её время — послеобеденный отдых, когда Она пила кофе и читала французские романы. Я вошёл неслышно, приблизился и опустился на колени прямо перед Ней, так что мои глаза оказались на уровне Её колен.

Анна Николаевна подняла взгляд от страницы, и тонкие брови Её удивлённо поползли вверх.

— Илья? Что с тобой? Ты здоров?

— Здоров, маменька, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришёл просить Вас о милости. И о наставлении.

Матушка отложила книгу, выпрямилась в кресле. В глазах Её зажглось любопытство.

— Ну-ка, ну-ка. Что за милость? И почему на коленях?

— Потому что так правильно, — сказал я, глядя в пол. — Потому что перед женщиной, перед матерью, перед Госпожой — мужчина должен стоять на коленях. Так меня научили. Так я понял.

— Научили? — переспросила матушка с интересом. — Кто же?

— Жизнь, маменька. И... и мои собственные размышления. Я много думал после той порки, что Вы приказали мне устроить. И понял, что она пошла мне на пользу. Я стал спокойнее. Стал лучше понимать своё место. И я подумал... я хочу просить Вас, чтобы такие наказания стали для меня регулярными и публичными.

Матушка молчала долгую минуту. Я слышал, как тикают часы на камине, как потрескивают дрова в печи, как стучит моё собственное сердце.

— Встань, — сказала она наконец. — Нет, не вставай. Останься. Так и говори.

Она наклонилась вперёд, опираясь локтями о колени, и я чувствовал на себе Её пристальный, изучающий взгляд.

— Объясни, Илья. Зачем тебе это?

— Чтобы смирять гордыню, маменька, — ответил я, и слова полились сами собой, как будто кто-то диктовал их мне изнутри. — Я чувствую в себе много дурного. Я грубил сестре. Я позволял себе непочтительные мысли о Вас. Я... я мальчишка, который мнит о себе слишком много. А порка... она ставит на место. Она напоминает, что я ещё не мужчина, что я должен слушаться, что я обязан учиться почтительности.

— Почтительности к кому?

— К женщинам, маменька. К Вам прежде всего. К сестре. К будущей жене, если Бог пошлёт. Я хочу научиться относиться к женщине как к высшему существу. Служить ей. Преклоняться перед ней. А для этого нужно смирение. Настоящее, глубокое, выстраданное.

Я поднял глаза и встретил Её взгляд. В нём не было насмешки — только задумчивость и что-то похожее на одобрение.

— И ты думаешь, что розги этому научат?

— Думаю, да, маменька. В старину так и воспитывали. Не только мальчиков, но и взрослых мужчин. Чтобы помнили, кто в доме хозяин. Чтобы знали своё место.

Матушка чуть заметно усмехнулась.

— Хозяин, то есть хозяйка в доме — я. Это ты правильно заметил. И отец твой это знает, слава Богу. Но ты... ты у меня бунтарь иногда бываешь. Особенно с сестрой.

— Потому и прошу, маменька. Чтобы не было бунтов. Чтобы язык не смел нагрубить женщине. Чтобы в голове засело: перед женщиной — на колени, женщине — послушание.

— А почему публично? — спросила вдруг матушка. — Ты просишь, чтобы тебя секли при всех?

Я глубоко вздохнул.

— Да, маменька. Потому что тайный стыд — он половинчатый. А когда при свидетелях, когда другие женщины видят твоё унижение, когда ты на виду — это стыд настоящий. Полный. Он ломает гордыню до основания. После такого уже не забудешь, кто ты и где твоё место.

— И кто же, по-твоему, должен быть свидетелями?

— Вы, маменька. Сестра. Если позволите... может быть, тётушка с кузинами? Чтобы все женщины в роду видели, как я учусь покорности. Чтобы стыд был при всех, кому я должен служить и кого почитать.

Матушка откинулась в кресле и рассмеялась — негромко, но удивлённо.

— А ты, я смотрю, всё продумал, Илья. Даже тётушку с кузинами задумал пригласить. Не боишься, что девушки смеяться будут?

— Пусть смеются, маменька, — ответил я твёрдо. — Может, им на пользу пойдёт — видеть, как мужчина смиряется перед женщинами. Может, и они научатся требовать к себе почтения. А мой стыд — он мой. Я его принимаю.

Матушка смотрела на меня долго, очень долго. Потом протянула руку и легонько коснулась моей головы.

— Встань, Илья. Нет, постой. Поцелуй руку сначала.

Я припал губами к Её руке — сухой, тёплой, пахнущей духами и чуть-чуть — кофе. Потом поднялся, но остался стоять, опустив глаза.

— Ты меня удивил, сын, — сказала матушка задумчиво. — Я думала, ты придёшь просить поблажек, а ты просишь строгости. Это... это похвально. Редко в наши дни встретишь в молодом человеке такое стремление к самовоспитанию.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Еженедельно — это, пожалуй, слишком часто. Кожу испортишь, да и привыкнешь. А привычка к наказанию — она пользы не приносит. Будем делать так: раз в месяц. Но строго. С розгами, как в тот раз. И при свидетелях.

Она обернулась ко мне.

— Тётушку с кузинами я приглашу. И ещё, пожалуй, графиню Воронцову с дочерями. Пусть посмотрят, как у нас в доме мужчин воспитывают. Может, и им на заметку пойдёт.

Я поклонился, чувствуя, как внутри всё замирает от страха и восторга.

— Благодарю Вас, маменька. Вы — самая мудрая женщина на свете.

— Льстец, — усмехнулась она, но в глазах её светилось удовольствие. — Ступай. И помни: первая публичная порка — через месяц. Я сообщу тебе день. А пока... пока готовься. И благодари Бога, что у тебя такая мать, которая заботится о твоей душе.

Я вышел из гостиной на подгибающихся ногах. В голове шумело, сердце колотилось, но в груди разливалось странное, почти болезненное счастье.

Через месяц. При всех. При матери, при сестре, при тётушке с кузинами, при графине Воронцовой с дочерями. Целое женское собрание будет смотреть, как меня секут.

Я представил себе эту картину — и чуть не задохнулся от смеси ужаса и сладкого предвкушения.

Вечером, стоя на коленях в комнате Варвары и омывая Её ноги, я рассказал ей всё.

— Умница, — сказала она, погладив меня по голове. — Хороший раб. Правильно всё сделал. Теперь готовься. Месяц пролетит быстро.

— Я боюсь, Госпожа, — признался я.

— Бойся, — кивнула она. — Страх — это хорошо. Страх учит смирению. А когда начнут пороть — вспоминай, что это ради женщин. Ради матери, ради сестры, ради меня. Ради всех нас. И терпи.

— Я постараюсь, Госпожа.

— Не старайся, — поправила она. — Делай. А теперь целуй ноги и ступай. Месяц будет долгим. Но он пройдёт. И тогда ты станешь ещё ближе к тому, кем должен быть.

Я поцеловал Её ступни — сначала подошвы, потом пальцы, потом щиколотки — и ушёл в темноту коридора, унося в душе тепло Её слов и холодок ужаса от предстоящего испытания.

***

На следующий день после моего разговора с матушкой, когда я ещё пребывал в том особенном состоянии между страхом и восторгом, меня позвала Марина.

— Илья, зайди ко мне, — сказала она, встретив меня в коридоре. Голос её был спокойным, но в глазах горело такое любопытство, что я сразу понял: разговор будет серьёзным.

Я вошёл в её комнату. Марина сидела за туалетным столиком, перебирая ленты и заколки, но при моём появлении обернулась и указала на стул.

— Сядь.

Я не сел. Вместо этого я подошёл ближе и опустился на колени прямо перед ней. Марина замерла с лентой в руках, и на лице её отразилось удивление — но не то, вчерашнее, материнское, а другое, почти детское.

— Илья, ты чего? — спросила она. — Вставай, ну право...

— Позволь мне остаться так, сестра, — тихо попросил я, глядя на её туфельки. — Так правильно. Так я лучше смогу говорить.

Марина помолчала, разглядывая меня. Потом отложила ленты, повернулась на стуле лицом ко мне.

— Хорошо. Оставайся. Только объясни. Что с тобой происходит, Илья? Ты... ты изменился. Сильно изменился. Я помню, как ты ещё месяц-два назад огрызался, спорил, грубил. А теперь... ты вчера на коленях перед маменькой стоял. Мне Настасья (это наша кухарка) рассказала — видела в щёлочку. Зашла спросить, что на завтра готовить и остолбенела. И сейчас вот тоже... — она обвела рукой мою позу. — Что случилось? Ты болен? Или... или это всё из-за той порки?

Я поднял на неё глаза. Марина была красива — в свои семнадцать лет она уже превращалась в настоящую барышню, с тонкими чертами лица, тёмными, как у матери, волосами и живыми, насмешливыми глазами. Сейчас в этих глазах не было насмешки — только искреннее недоумение и любопытство.

— Это не из-за порки, Марина, — начал я медленно, подбирая слова. — Вернее, не только из-за неё. Просто я... я понял одну важную вещь.

— Какую?

— Я понял, что мужчина должен служить женщине. Преклоняться перед ней. Быть её рабом. Добровольным, счастливым рабом.

Марина моргнула.

— Рабом? — переспросила она недоверчиво. — Ты это серьёзно?

— Вполне, сестра. Я много думал об этом. Смотрел на маменьку, как она управляет домом, как все её слушаются — и папенька, и прислуга, и даже ты, хоть и споришь иногда. Смотрел на тебя... И понял, что женщина — это высшее существо. А мужчина — только грубая сила, которая должна быть направлена женской мудростью.

— Направлена? — усмехнулась Марина, но в усмешке не было злости. — Это как вола в упряжке?

— Можно и так сказать, — кивнул я. — Вол — сильный, но глупый. Ему нужен погонщик. Женщина — погонщик. Она знает, куда идти, а мужчина должен только тянуть, не рассуждая.

Марина задумалась. Она смотрела на меня, чуть склонив голову набок, и я видел, как в её глазах загорается понимание.

— И ты решил стать таким... волом? — спросила она.

— Я решил стать рабом, — поправил я. — Добровольным. Счастливым. Я хочу научиться служить женщинам — маменьке, тебе, будущей жене. Хочу, чтобы для меня было естественным стоять перед вами на коленях, целовать ваши руки... и ноги.

При последних словах я опустил глаза. Марина молчала долго, очень долго. Потом я услышал её голос — тихий, задумчивый:

— А ведь в этом что-то есть, Илья. Правда есть. Я читала в одной книжке, что на Востоке, у турок или персов, женщины правят мужчинами как рабами. И мужчины счастливы. И женщины счастливы. И никто не спорит, кто главнее.

— Я тоже читал об этом, — подхватил я с жаром. — И думал: почему у нас не так? Почему мужчины вечно спорят, доказывают, ссорятся? А если бы они просто приняли свою природу — быть слугами женщин, — как всё стало бы просто и красиво!

— Но ведь ты барин, — возразила Марина. — Ты должен повелевать, а не подчиняться. Ты мужчина, в конце концов.

— Барин — это случайность рождения, — ответил я. — А природа — это суть. Я родился мужчиной, но это не значит, что я должен быть грубым и властным. Может быть, моё призвание — служить. Преклоняться. Любить через служение.

Марина встала со стула и подошла к окну. Я остался на коленях, провожая её взглядом. Она стояла ко мне спиной, и я видел, как играет свет в её тёмных волосах, собранных в высокую причёску.

— И маменька согласилась? — спросила она не оборачиваясь. — На твои... просьбы?

— Согласилась, — ответил я. — Она будет наказывать меня раз в месяц. Публично. При тебе, при тётушке, при кузинах... чтобы все женщины в роду видели, как я учусь смирению.

Марина резко обернулась. В глазах её блестело что-то, похожее на восторг.

— Публично? При всех? Илья, это же... это же унизительно!

— Знаю, — кивнул я. — В этом и суть. Через унижение — к смирению. Через стыд — к покорности. Если я буду бояться позора, если буду знать, что любая моя грубость, любое непочтение будут наказаны на глазах у всех женщин семьи — я научусь быть почтительным. Навсегда.

Марина подошла ближе, остановилась прямо передо мной. Я смотрел снизу вверх на её лицо, освещённое солнечным светом из окна, и думал о том, как она прекрасна.

— А ко мне ты тоже так относишься? — спросила она тихо. — Как к Госпоже?

— Ты моя сестра, — ответил я. — И ты женщина. Значит, ты моя Госпожа. И я буду служить тебе, если позволишь.

— И что значит — служить?

— Всё, что прикажешь. Стоять на коленях. Целовать руки. Выполнять поручения. Быть покорным и почтительным. Всегда.

Марина смотрела на меня долго, очень долго. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которой матушка награждала меня за хорошие ответы у доски.

— Хорошо, Илья. Я принимаю твоё служение. Ты молодец, что решил стать лучше. Что решил почитать женщин. Многие мужчины до этого не доживают.

Она протянула мне руку.

— Целуй.

Я взял её руку в свои и почтительно прикоснулся губами. Кожа была нежной, тёплой, пахла духами.

Но мне этого было мало. Я поднял глаза.

— Госпожа сестра... — сказал я несмело. — Позволишь ли... рука — это хорошо. Но рабу... рабу лучше целовать Госпожам ноги.

Марина замерла. Потом вдруг рассмеялась — звонко, удивлённо, но не обидно.

— Ах ты, хитрец! — воскликнула она. — Ну надо же! Целовать ноги! Право слово, Илья, ты меня удивляешь всё больше и больше.

Но она не отняла руки. Не отшатнулась. Наоборот — шагнула назад, чуть приподняла подол платья и выставила вперёд маленькую ножку в изящной туфельке.

— Что ж, — сказала она с усмешкой. — Рабу действительно лучше целовать Госпожам ноги. Целуй, Илья.

Я склонился ниже и прижался губами к лакированному носку её туфельки. Я целовал и чувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которое я испытывал только перед Варварой. Только теперь оно было другим: более чистым, более светлым, может быть, более родным.

— Довольно, — сказала Марина, когда я поцеловал туфельку в третий раз. — Хватит на сегодня. Вставай.

Я поднялся, но глаза держал опущенными.

— Ты хороший брат, Илья, — сказала Марина неожиданно мягко. — Я рада, что ты стал таким. И я... я буду тебе хорошей Госпожой. Обещаю.

Она коснулась рукой моей щеки — легко, почти невесомо, как мать касается ребёнка.

— Ступай. И помни: теперь у тебя две Госпожи в этом доме. Маменька и я. Служи нам верно.

Я поклонился и вышел.

В коридоре меня шатало, как пьяного. В голове кружились мысли, сердце колотилось, но на душе было светло и чисто. Сестра приняла меня. Сестра стала моей Госпожой. Теперь нас было трое — матушка, Марина, Варвара... и я, их счастливый раб.

В эту ночь, стоя на коленях в каморке Варвары и омывая Её ноги, я рассказал ей о разговоре с сестрой.

— Хорошо, — кивнула Варвара. — Очень хорошо. Чем больше Госпожей, тем смиреннее раб. Так и должно быть.

— Я счастлив, Госпожа, — прошептал я, целуя Её ступни.

— Это только начало, — услышал я в ответ. — Самое главное — впереди. Первая публичная порка. Там и проверим, насколько ты готов.

Я вздрогнул, но не от страха. От предвкушения.

Месяц пролетел как один день. Нет, не так — месяц тянулся бесконечно долго, и каждый день его был наполнен особым, томительным ожиданием. Я жил от утра до вечера, от вечера до утра, считая часы, оставшиеся до той субботы, когда свершится то, чего я одновременно и страшился, и желал всем сердцем.

Вёл я себя безупречно. Даже более чем безупречно.

Каждое утро, едва проснувшись, я шёл к матушкиной спальне и ждал у двери, пока она выйдет. Когда дверь открывалась, я опускался на колени и целовал ей руку.

— Здравствуй, маменька. Как почивали? Не нужно ли чего?

Матушка сначала удивлялась, потом привыкла, а потом стала принимать это как должное. Иногда она останавливалась, клала руку мне на голову и говорила:

— Умница, Илья. Растёшь.

Для меня эти слова были лучшей наградой.

С Мариной было сложнее — и проще одновременно. Она быстро вошла во вкус своего нового положения. Теперь, когда я заходил к ней в комнату (всегда по стуку, всегда с разрешения), я опускался на колени у порога и ждал.

— А, раб явился, — говорила она с усмешкой. — Подойди.

Я подползал на коленях к её столику, и она протягивала мне ногу. Я целовал её туфельку — сначала правую, потом левую. Иногда, если была в хорошем настроении, позволяла поцеловать и щиколотку.

— Хороший брат, — говорила она, и в голосе её звучало довольство. — Все бы мужчины такими были.

Однажды, когда я целовал её туфли, она вдруг спросила:

— А тебе не обидно, Илья? Вот так — ползать передо мной на коленях?

Я поднял на неё глаза.

— Ты женщина, Марина. Ты всегда выше меня, независимо от возраста. Это не обида — это радость.

Она покачала головой, но улыбнулась.

— Чудак ты. Но хороший чудак. Продолжай.

И я продолжал.