--- Пролог ---

Год две тысячи сто двадцать девятый войдёт в историю как год, когда государство перестало стесняться.

К тому времени демографические кривые уже давно превратились в прямой угол — вниз. Рождаемость падала семнадцать лет подряд, и каждый новый отчёт напоминал приговор: нация вымирала. Налоговые льготы не помогли. Бесплатные ясли — тоже. Рекламные кампании с улыбающимися младенцами разбивались о простой факт: люди больше не хотели иметь детей.

Правительство назвало это «репродуктивным эгоизмом». Социологи — «цивилизационным выгоранием». Обычные люди называли это по-другому, но вслух — редко. Просто пожимали плечами и продолжали жить для себя, пока ещё можно было.

Лотерея Жизни стала ответом. Официально — Национальная репродуктивная инициатива. Не призыв, не рекомендация — система. Каждый квартал алгоритм выбирал тысячу человек. Возраст от двадцати одного до тридцати пяти. Здоровых. Без наследственных патологий. Из базы данных, которую государство вело и без того — через браслеты, через медкарты, через всё, что ты носил на себе и внутри себя с рождения.

Выбранным приходило уведомление. На браслет — тот самый, «Купол», неотъемлемый, как кожа. Уведомление, которое нельзя удалить, нельзя проигнорировать. Уведомление, после которого жизнь переставала принадлежать тебе одной.

Ошейник — так его назвали в народе, хотя официальное название звучало иначе: «Модуль биомониторинга и социальной интеграции». Гладкий обруч на шее, сросшийся с кожей, с огоньком, который теперь видел весь мир. Зелёный — значит, окно фертильности открыто. Красный — жди.

Мужчин тоже отбирали — по генетическим профилям, по здоровью, по чистоте биографии. Их было больше. Они получали право, но не ошейник. Право — и обязательство, если выпадет нужный номер.

Отказ означал тюрьму. Это не писали в официальных буклетах, но каждый знал.

Национальный телевизионный репродуктивный канал вещал круглосуточно. Утром — гимнастика для будущих матерей. Днём — сериалы, где красивые люди нежно и методично показывали, как правильно. Вечером — что-то пострашнее, с закадровым голосом о том, что зачатие это долг и счастье, и что стыдно — это как раз не хотеть.

Кто-то верил. Кто-то делал вид, что верит. Кто-то смотрел и выключал.

А кто-то — жил маленькой жизнью в маленькой квартире, работал среди строчек кода и людей, которые не требовали слишком многого, и надеялся, что алгоритм пройдёт мимо. Что в следующем квартале выберут других. Что страшное уведомление на браслете — это то, что случается с кем-то другим.

Так жила Анна Петрова.

--- Последний обычный день ---

Утро началось с шума кофемашины — низкого, настойчивого. Анна пришла раньше всех. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Поставила термос на стол, рядом с клавиатурой. Мониторы зажужжали, замигали синими огоньками. Она машинально передвинула горшок с фиалкой — туда, где из окна падал тёплый утренний свет. Офис просыпался медленно. Со стороны общего зала доносились обрывки разговоров, смех, скрип стульев. Она вставила наушники — мир сузился до тихого шипения. Открыла почту. Три письма от тестировщиков, одно от Дмитрия с пометкой *«важно»*. И короткое уведомление: в пятницу корпоратив. *«Посещение необязательно»*.

Анна задержала палец над экраном браслета. Необязательно — но все пойдут. Как и в прошлый раз, когда она пропустила вечеринку, а Лена потом спросила: *«Чего ты не пришла? Было весело!»* — и Анна соврала про мигрень. Лена сидела рядом через проход. Не подруга в полном смысле, просто столы стояли рядом, и это постепенно превратилось в молчаливый союз двух людей, которые знали все привычки друг друга и перекидывались словами о текущих слухах.

К десяти она уже ушла в код с головой. NexusShield, модуль шифрования. Пальцы сами знали дорогу по клавишам старенькой механической клавиатуры — она долго выбирала именно эту модель, за её глухое, чёткое пощёлкивание. Программированием она занималась с двенадцати. Сначала сломала родительский компьютер, потом научилась чинить. Потом поняла: это интереснее всего на свете. Здесь всё подчинялось логике. Здесь не было неожиданностей.

На запястье мигнул браслет. Тонкая полоска холодного металла, сросшаяся с кожей. «Купол». Идентификация, медицина, кредиты, жизнь — всё в одном. Анна скосила взгляд. Промелькнула сводка: рождаемость снова упала. А следом — реклама. Яркая, навязчивая. *«Лотерея Жизни. Твой шанс стать частью будущего»*. Все знали её наизусть — эту рекламу, этот гимн будущему. Но Анна никогда не думала, что она к ней относится.

Раз в квартал компьютер прочёсывал базу. Миллионы имён. Миллионы судеб. Те, кому не везло, узнавали об этом раньше, чем успевали собраться с мыслями — государственная печать на голографическом экране светилась ярким, ядовито-синим. Предупреждая. Льготы прилагались. Налоговые послабления, медицина. Но за этой глянцевой риторикой о «вкладе в будущее нации» пряталось то, о чём вслух не говорили. Отобранные обязаны были участвовать в программе до наступления беременности. Не символически. Они должны были заниматься сексом с другими участниками противоположного пола до наступления беременности. Снова и снова, пока статистика не сдвинется с мёртвой точки. Государство называло это «репродуктивным взаимодействием». Все остальные называли это просто — трахаться. Отказ карался тюрьмой. Не штрафом, а тюрьмой.

Анна провела пальцем по запястью, смахнула рекламу. Вернулась к коду.

К вечеру модуль был готов. Она отправила код на ревью и собрала вещи. У лифта на пару минут её задержал Мартин, начальник. Спросил, как дела. Она кивнула. «Всё в порядке». Дорога домой заняла тридцать минут. Она шла пешком. Закат размазывался по небу грязно-розовыми полосами. Прохожих было мало. Ей нравился вечерний город — тихий, почти пустой. Не нужно никуда спешить. Открыв дверь, кинула сумку на пол. Прошла в гостиную. За стеклом во всю стену северный район рассыпался огнями — тысячи чужих окон светились в темноте, равнодушные и одинаковые. Она редко смотрела на них. Плюхнулась на диван, тёмно-синий, продавленный в форме её тела. Открыла ноутбук. Синхронизировалась с облаком. Потом пошла на кухню, включила кофеварку, достала из холодильника контейнер с вчерашним ужином — рис с чем-то. Ела стоя, глядя в окно на тёмный квадрат соседнего дома. Помыла тарелку и вытерла стол. Переоделась в старую футболку, забралась под одеяло. Потянулась было к пульту, но передумала и не стала включать телевизор. Просто лежала в темноте, а перед глазами крутилась строчка кода. Та самая ошибка, которую она искала полчаса. Глупая, обидная опечатка. Повернулась на бок, подтянула колени к груди. Подушка пахла знакомым кондиционером для белья. Она улыбнулась в ткань. Всё-таки она крутая. Код будет работать в полтора раза быстрее. Завтра Мартин похвалит её. На запястье тихо пульсировал браслет — плановая синхронизация с сервером, ночной цикл. Она не посмотрела. Просто повернулась на другой бок и закрыла глаза.

***

Бледный свет сочился сквозь щели плотных штор, рассекая пыльную полутьму. Анна открыла глаза, моргнула. Потянулась — руки в потолок, позвоночник ответил сухим, знакомым хрустом. Семь ноль шесть. Встать. Умыться. Сварить кофе. Кофе был горьким и горячим. Она сидела, обхватив чашку ладонями, ощущая тепло сквозь керамику. Палец привычно скользнул по гладкому полимеру браслета — проверить сообщения, план на день. Мысли уже уплывали вперёд, к тому узкому месту в коде, которое никак не хотело оптимизироваться. Она встала, чтобы отнести чашку к раковине — и браслет вздрогнул.

Не обычная короткая трель. Длинная, настойчивая пульсация: что-то важное.

Голограмма вспыхнула прямо перед глазами. Герб — холодный синий щит, две спирали ДНК, переплетённые в бесконечный узел. Национальная комиссия по надзору за репродуктивным здоровьем. Чашка выскользнула из онемевших пальцев. Удар о кафель — оглушительный грохот, разлетевшиеся по полу острые осколки и тёмные брызги. Она даже не почувствовала ожога на лодыжке.

«Уважаемая Анна Петрова...» — слова поползли вверх, ровные, бездушные строчки. — «Вы были отобраны для участия в Национальной репродуктивной инициативе в рамках квартального распределения...»

Она стояла. Просто стояла, в луже остывающего кофе, и смотрела, как ползут слова. Дыхание стало мелким, прерывистым.

«...в соответствии с пунктом 7 Национального закона о чрезвычайной ситуации в области репродуктивного здоровья, ваш статус участника вступает в силу немедленно...»

Лотерея.

Новость ударила тупым, тяжёлым предметом куда-то под рёбра. Не её. Это не могло коснуться её. Это случалось с другими. С теми далёкими, безликими девушками из новостных сводок, чьи лица мелькали на секунду перед сменой сюжета. Тысячи. Миллионы записей в базе. Один шанс к... к какому-то немыслимому числу, которое она когда-то высчитала и тут же вытеснила из памяти, потому что цифры были утешительны, они создавали иллюзию защищенности.

«...отказ от участия влечёт за собой уголовную ответственность...»

Дальше она не читала. Она сползла на холодную плитку, прислонилась спиной к шкафчику. Браслет на её запястье всё так же мерно пульсировал, излучая мягкий, зловещий свет. Анна уставилась на него, не мигая. Смотрела, как будто это не устройство, а живое существо — и она ждала, что оно моргнет и передумает. Где-то в кране капала вода — кап, кап, — и это был единственный звук в квартире. Она смотрела на осколки кружки. На тёмную лужу, уже остывшую. Надо встать. Надо убрать. Надо что-то сделать. Ноги не слушались.

Страх сжимал горло, и в голове мелькнула одна мысль — Меган. Меган была не просто соседка. А та, с кем на кухне до трёх ночи говорили обо всём, чьи фиолетовые кончики волос мелькали в дверном проёме, когда у Анны заканчивалось молоко. Она набирала номер чужими, деревянными пальцами. Три раза она промахнулась, ударив по холодному полимеру браслета, прежде чем контакт нашелся. Гудки растянулись в вечность.

— Алло? — прозвучал заспанный голос Меган. — Ань? Ты чего звонишь с утра пораньше? Я ещё сплю!

— Меня... — язык не поворачивался выговорить. — Меня выбрали.

— Что? Что выбрали?

— Лотерея, — выдохнула Анна. — Меган, это лотерея.

На том конце провода резко, с присвистом, втянули воздух.

— Я иду. Две минуты.

Связь оборвалась. Анна сидела на кафеле, холод просачивался сквозь тонкую ткань пижамы. Она тупо смотрела на кружку. Вернее, на то, что от неё осталось: белые осколки, утопающие в тёмной лужице. Такой мелкий, бытовой хаос на фоне того, что рухнуло внутри. В замке застучало, заскрежетало — Меган в спешке тыкалась своим запасным ключом мимо скважины. Дверь распахнулась, и она ворвалась в прихожую, в мятом футбольном свитере поверх пижамных штанов, с волосами, вставшими дыбом.

— Покажи.

Анна молча вытянула руку. Запястье пульсировало ровным, неумолимым синим.

Меган присела на корточки, впилась взглядом в голограмму. Губы её беззвучно шевелились, повторяя казённые фразы, которые у Анны стояли перед глазами. Когда она подняла голову, лицо было серого цвета.

— Это же... — Меган оборвала себя. Сжала губы. Выдохнула. — Ладно. Ладно, слушай меня. — Она опустилась на колени на холодный пол, рядом. — Сейчас мы оденемся. Выпьем чаю, чёрт побери. И пойдём. Вместе. Я буду рядом, слышишь? Всю дорогу. Всю.

Анна кивнула, хотя слова доносились откуда то издалека. Перед глазами всё плыло, только эти буквы, этот шрифт сияли заслоняя все.

Меган поднялась, её рука легла на плечо Анны — твёрдо, почти болезненно.

— Пять минут. Переоденусь и вернусь.

Ещё один кивок. Меган выскользнула, и дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина обрушилась снова, густая, давящая. Анна опустила взгляд. Кружка. Осколки. Надо встать. Вытереть. Сделать что-то. Ноги не слушались. Она всё же оторвала себя от пола, поднялась. Пошла в спальню - надо одеться. Руки сами потянулись к знакомому свитеру, к мягким джинсам. Нет. Не сегодня. Сегодня нужно выглядеть... как? Как человек, идущий на собственную казнь? Как осужденный, явившийся по вызову?

Пальцы нащупали грубую ткань пиджака. Тёмно-синий, почти чёрный. Белая блузка, шёлковая, безликая. Юбка, сковывающая колени. Костюм для важных визитов.

Когда Меган вернулась — уже в джинсах и куртке, волосы собранны в беспокойный хвост, лицо всё так же бескровное, — браслет на запястье Анны содрогнулся короткой вибрацией. Сообщение от Мартина. «Получил уведомление от Комиссии. Вы освобождены от работы на сегодня. Свяжусь позже». И точка. Ни сожаления, ни вопросов. Чистая, стерильная бюрократия, как и положено.

Меган взяла её руку. Ладонь была тёплой и влажной.

— Идём. Я рядом. Всё будет хорошо.

Анна позволила вывести себя из квартиры. Дверь захлопнулась с глухим звуком. И только тогда, уже на лестничной клетке, в голове проступила мысль: она забыла убрать разбитую кружку.