Девушка неслась по коридорам музея, видя перед собой лишь насмешливые глаза Марка и чувствуя то самое место на бедре, которого коснулись его пальцы.

​— Нора! Дорогая, ну как? — голос начальницы, Людмилы Николаевны, заставил её вздрогнуть. Та возникла из-за колонны, сияя, как начищенный самовар. — Получилось? Он дал комментарий?

​ Мышка остановилась, тяжело дыша. Очки запотели, лицо шло красными пятнами, а в волосах застряло перо от старой перьевой ручки. Она выглядела так, будто только что спасала архив от пожара.

​— Да... да, всё есть. Диктофон... здесь, — Нора судорожно прижала гаджет к боку. — Я расшифрую... вышлю по почте. Сегодня же. Людмила Николаевна, мне... мне очень нехорошо. Голова... можно я пойду?

​Начальница всплеснула руками, тут же превращаясь в заботливую наседку:

— Ой, деточка! Лица на тебе нет! Переутомилась, бедняжка, эти гении — они же всю кровь выпьют. Иди, иди скорее! Чай с малиной и в постель!

​ Нора не заставила себя ждать. Она буквально вылетела через служебный вход, даже не взглянув в сторону гардероба. Холодный апрельский воздух ударил в грудь, прошивая тонкую кофту насквозь, но она этого почти не заметила. Отрезвляющая прохлада смешалась с горячими слезами, которые наконец прорвались наружу. Это были слезы обиды, ярости и чего-то еще — пугающего, животного чувства собственной беззащитности перед таким, как он.

​— Такси! — она махнула рукой проезжающей машине, нырнула в салон и забилась в самый угол, продиктовав адрес своего старого дома в тихом переулке.

​ А в это время в главном зале Марк Вернер уже скучал. Рядом с ним порхала очередная «фанатка» — яркая блондинка с идеальным макияжем и абсолютно пустыми глазами. Она что-то щебетала о его «невероятном слоге», а Марк, профессионально улыбаясь и поглаживая её по локтю, уже звал её к себе «на чашку кофе, чтобы обсудить метафизику любви».

​ Он уже знал, чем закончится этот вечер: стандартным сценарием, который он разыгрывал сотни раз. Но, приобнимая блондинку за талию, он ловил себя на мысли, что его взгляд невольно ищет в толпе нелепую серую фигуру в оверзсайз-кардигане.

Квартирка Норы на пятом этаже «хрущевки» действительно напоминала филиал архива. Книги царили везде: высились шаткими башнями вдоль стен в прихожей, оккупировали все горизонтальные поверхности на кухне, а в единственной жилой комнате стеллажи, сколоченные еще её дедом, уходили под самый потолок. Здусь пахло старой бумагой, сухими травами и пылью времен. Скромная мебель эпохи развитого социализма, полированный стол, накрытый кружевной салфеткой, — всё говорило о том, что время здесь остановилось.

​Влетев в спальню, Нора, даже не зажигая света, рухнула на узкую кровать, застеленную байковым одеялом. Её колотило. Она сжалась в тугой комок, обхватив руками колени, и уткнулась лицом в подушку, которая мгновенно намокла от слез.

​«Обесчестили... Он меня просто обесчестил», — пульсировало у неё в голове.

​Для Норы, которая в свои 28 лет знала мужчин только по романам Достоевского и письмам Чехова, наглость Марка была сродни варварскому набегу на святыню. Она была не просто чиста; её непорочность была её броней, её способом существования. Она хранила себя для чего-то возвышенного, для любви, которая бывает только в книгах, а столкнулась с грубой, животной чувственностью, которая одним прикосновением пальца разрушила её хрупкий мир.

​Она плакала долго, всхлипывая и содрогаясь всем телом, пока усталость и холод (пальто-то она забыла!) не взяли своё. Сон сморил её внезапно, тяжелым покрывалом накрыв её измученный разум.

​Квартирка Норы на пятом этаже «хрущевки» действительно напоминала филиал архива. Книги царили везде: высились шаткими башнями вдоль стен в прихожей, оккупировали все горизонтальные поверхности на кухне, а в единственной жилой комнате стеллажи, сколоченные еще её дедом, уходили под самый потолок. Здусь пахло старой бумагой, сухими травами и пылью времен. Скромная мебель эпохи развитого социализма, полированный стол, накрытый кружевной салфеткой, — всё говорило о том, что время здесь остановилось.

​Влетев в спальню, Нора, даже не зажигая света, рухнула на узкую кровать, застеленную байковым одеялом. Её колотило. Она сжалась в тугой комок, обхватив руками колени, и уткнулась лицом в подушку, которая мгновенно намокла от слез.

​«Обесчестили... Он меня просто обесчестил», — пульсировало у неё в голове.

​Для Норы, которая в свои 28 лет знала мужчин только по романам Достоевского и письмам Чехова, наглость Марка была сродни варварскому набегу на святыню. Она была не просто чиста; её непорочность была её броней, её способом существования. Она хранила себя для чего-то возвышенного, для любви, которая бывает только в книгах, а столкнулась с грубой, животной чувственностью, которая одним прикосновением пальца разрушила её хрупкий мир.

​Она плакала долго, всхлипывая и содрогаясь всем телом, пока усталость и холод (пальто-то она забыла!) не взяли своё. Сон сморил её внезапно, тяжелым покрывалом накрыв её измученный разум.

​ Сновидение началось обманчиво мягко, убаюкивая её сознание привычным уютом. Нора видела себя в своей комнате. За окном шелестел тихий дождь, на столе дымилась кружка с чаем, а рядом на блюдце лежало печенье с корицей. Она сидела в кресле, укутанная в колючий, но такой родной плед, погруженная в чтение. В этом мире всё было предсказуемо, безопасно и правильно.

​ Дочитав главу, Нора со вздохом удовлетворения поднялась, чтобы вернуть книгу на место. Она подошла к огромному шкафу, который занимал всю стену, — её личный алтарь знаний. Но стоило ей протянуть руку к полке, как тяжелый фолиант на нижнем ряду вдруг сам собой сорвался с места и с глухим стуком упал на паркет.

​ Нора, не подозревая дурного, наклонилась, чтобы поднять его. В ту же секунду из-под книжных полок выметнулось что-то стремительное. Чьи-то горячие, сильные пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её лодыжке.

​— Ох! — Нора в ужасе отпрянула, сердце подскочило к самому горлу. Она посмотрела вниз — ничего. Пустота. Только пыльный паркет и упавшая книга.

​ Но не успела она перевести дыхание, как с полок посыпались другие книги. Сначала одна, потом сразу десяток. Башни из томов начали рушиться, и с каждым ударом о пол Нора чувствовала касание. Резкое движение по бедру. Властный щипок за талию. Ощутимое, наглое поглаживание по спине.

​ Она открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но звук застрял в легких. Чья-то большая ладонь, пахнущая табаком и мускусом — тем самым запахом «самца», — резко и бесцеремонно зажала ей рот, откидывая её голову назад.

​А затем начался кошмар. Из щелей между книгами, из-за корешков классиков, из самой глубины шкафа начали вырываться десятки мужских рук. Они были повсюду. Нора металась, но руки были быстрее. С жадным, нетерпеливым треском они вцепились в её кардиган, в её скромную блузку. Ткань лопалась, как тонкая бумага, превращаясь в жалкие лоскуты, которые опадали к её ногам.

​Её худощавое тело оказалось обнаженным и беззащитным перед этим натиском. Эти руки были бесстыдными и жадными: они шарили по её ребрам, сминали маленькую грудь, бесцеремонно проникали под резинку белья, касаясь тех самых потаенных мест, которые Нора так тщательно оберегала. Каждое касание обжигало, как клеймо. Она чувствовала себя хрупким томиком, который варварски разрывают на части, но при этом... сквозь первобытный ужас, где-то в самом центре её существа, пульсировало то самое запретное тепло.

​ Руки не просто хватали — они исследовали её, заставляя каждую клеточку её кожи гореть от непрошеного, дикого возбуждения. Она была зажата между знанием и плотью, между своими книгами и этой живой, агрессивной силой.

​ Кошмар, достигший своего пика, вдруг начал трансформироваться. Первобытный ужас, сковавший Нору, не исчез, но сквозь него пробилось нечто иное — тягучее, ошеломляющее чувство, которое она никогда не испытывала наяву.

​ Грубые, рвущие движения рук сменились. Они по-прежнему были беспардонными в своей наглости, проникая всюду, где могли, но теперь в их действиях появилась сосредоточенная, почти благоговейная нежность. Они больше не сжимали до синяков, а массировали, гладили, ласкали. Их было так много, и они были такими разными, словно вся мужская половина человечества вдруг протянула к ней свои ладони.

​ Ошарашенная Нора, не в силах сопротивляться, начала впитывать это разнообразие. Она видела руки загорелые и бледные, покрытые густыми темными волосами и гладкие, как мрамор. На одних пальцах блестели массивные серебряные перстни, на других — простые золотые ободки обручальных колец. Запястья украшали плетеные кожаные браслеты, дорогие швейцарские часы или синие чернила грубых татуировок. Гладкую кожу сменяли старые, жесткие шрамы.

​ И вся эта лавина мужской энергии, заключенная в сотнях прикосновений, теперь работала лишь на одно — доставить ей удовольствие. Руки скользили по её бедрам, заставляя мышцы трепетать, массировали поясницу, баюкали её грудь. Тепло, пульсирующее внутри Норы, разлилось пожаром, охватывая всё тело.

​ Рука, сжимавшая её рот, медленно убрала ладонь. Теперь её пальцы, пахнущие чем-то сладко-терпким, осторожно очертили контур её губ. Нора, затаив дыхание, почувствовала, как один палец, а за ним и другой, начали медленно проникать между её сомкнутыми зубами. Вместо того чтобы оттолкнуть их, она, движимая инстинктом, о котором даже не подозревала, прикусила их, а затем её язык сам собой начал играть с этой неожиданной, сладостной добычей.

​ Книжный шкаф исчез, растворился в темноте. Нора больше не стояла в своей комнате. Она словно парила в бесконечности, полностью увитая, баюкаемая этим живым ковром из мужских рук. Они ласкали её, приносили блаженство, и она, Элеонора, которая знала лишь тишину библиотек, теперь утопала в этой оглушительной, первобытной симфонии плоти.

​ Она проснулась от резкого, сильного толчка внизу живота, который отозвался сладостной судорогой во всем теле. Нора резко села на кровати, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Часы на стене показывали глубокую ночь, но сон улетучился окончательно, оставив после себя лишь звенящее напряжение в каждой мышце.

​Она медленно, почти торжественно, сняла очки и положила их на полочку. Без них мир слегка размылся, но её собственное отражение стало мягче и притягательнее. Её глаза, обычно прятавшиеся за линзами, теперь казались огромными, темными и глубокими, как маслины, блестящие от влаги и затаенного возбуждения.

​Дрожащими пальцами она начала расстегивать пуговицы ночной сорочки. Одна за другой. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая худощавое, но сейчас удивительно живое тело. Нора впервые в жизни смотрела на себя не как на анатомический объект или досадную необходимость, а как на сосуд, переполненный энергией.

​Её кожа горела. Шея была напряжена, подчеркивая изящную линию ключиц. Маленькая грудь высоко вздымалась от неровного дыхания, а розовые ореолы, твердые и чувствительные, казались почти болезненно налитыми. Живот сводило сладкой, тягучей судорогой, которая с каждым вдохом опускалась всё ниже.

​Там, в самом центре её личного шторма, бушевал настоящий пожар. Нора чувствовала невыносимый зуд и влагу, которая делала каждое движение бедер мучительным и желанным одновременно.

​Она медленно провела ладонью по своему предплечью, затем выше, к плечу. Кожа мгновенно отозвалась целым роем острых, приятных мурашек. Это прикосновение было другим — не музейным, не архивным. Это было прикосновение женщины, которая начала открывать в себе стихию.

​Закусив губу, она одной рукой крепко сжала свою грудь, чувствуя под ладонью бешеный ритм сердца, а другую руку, ведомую инстинктом из сна, медленно опустила вниз. Стоило её пальцам коснуться самого горячего, зудящего места, как Нора вскрикнула, откидывая голову назад. Потолок поплыл перед глазами, а в ушах снова зазвучал низкий, наглый голос Марка. Это могло стать спасением...

Элеонора быстро нашла возле себя диктофон, содержащий важные фрагменты. Маленький черный прибор в её руке ощущался тяжелым и почти живым. Она поднесла его к самому уху, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь биением её сердца, снова зазвучал он.

​— «...Но теперь мне интересно другое: что заставит вас отложить этот скучный блокнот и посмотреть на меня не как на объект исследования?» — голос Марка, усиленный динамиком, вибрировал прямо в её ладони.

​ Нора закрыла глаза. Теперь, в темноте, под защитой своих стен, она позволила себе то, чего не могла в музее: она позволила этому голосу раздеть её. С каждым его словом, с каждой наглой паузой и придыханием, она представляла не просто мужчину, а те самые руки из сна. Но теперь у них было лицо Марка.

​Её пальцы, ведомые его вкрадчивым баритоном, снова опустились вниз. Но теперь это не было механическим «утолением зова». Она двигалась в такт его интонациям. Когда голос Марка становился ниже и интимнее, её движения становились медленнее и глубже. Когда он иронизировал, она дразнила саму себя, едва касаясь кожи. Диктофон продолжал нашептывать ей голосом Вернера. Девушка выгнулась в красивой дуге ивскрикнула, закусив край одеяла, чтобы не разбудить соседей за тонкими стенами хрущевки. Она судорожно представила его бесцеремонный взгляд, его колено, прижатое к её бедру, и ту самую властную уверенность, с которой он распоряжался пространством вокруг себя.

​ Когда из динамика раздался её собственный возмущенный голос: «Как вы смеете?!», Нора невольно рассмеялась сквозь стон.

​ Разрядка накрыла её внезапно и мощно, заставив вытянуться в струну. Диктофон выпал из ослабевших пальцев на подушку, продолжая что-то тихо бормотать голосом Вернера, но Нора его уже не слышала. Она лежала, раскинув руки, чувствуя, как по телу разливается благословенная тяжесть.