Глава 12

Мы бежали по тропинке к дому Оли. Сердце колотилось, в голове крутились тяжёлые мысли.

«Неужели на этом всё закончится? Только-только началось по-настоящему интересно… Я ещё так мало успел поэкспериментировать. Грибы, изменения тела, то, как Аня постепенно ломается и становится всё более послушной… А теперь из-за какой-то соседской толстушки всё может рухнуть? Нет. Не хочу. И не позволю.»

Я бросил взгляд на Аню. Она бежала рядом, её лицо было напряжённым, но в глазах горел тот же огонь, что и у меня. Она будто прочитала мои мысли — замедлила шаг, схватила меня за руку и тихо, но твёрдо сказала:

— Я не хочу лишних проблем, Саша. Правда не хочу. Но если что… я останусь с тобой. Даже если нас разлучат. Даже если придётся уехать или прятаться. Я уже не смогу без тебя, братик.

Её слова тёплой волной прошлись по груди. Я крепче сжал её пальцы и молча кивнул.

Мы догнали Олю почти у самого её дома — старенького, потемневшего от времени сруба через два участка от бабушкиного. Она уже взялась за калитку, когда я громко окликнул:

— Оля, подожди!

Девушка замерла, словно её парализовало. Плечи резко поднялись, спина сгорбилась, голова ушла в плечи — она будто пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться в воздухе. Медленно, очень неохотно обернулась.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня разливается тёмное, сладкое предвкушение. Оля была невысокой, пухленькой, с круглым румяным лицом и тёмными волосами, собранными в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились и прилипли к вспотевшему лбу. На ней была белая кофта с длинными рукавами — несмотря на жару, она всегда носила одежду попросторнее, чтобы скрыть своё тело. Старые джинсы слегка обтягивали мягкие бёдра, а на коленях топорщились пузырями. Щёки пылали так ярко, что кожа казалась раскалённой — не от бега, а от стыда. Она сжимала пальцы, ногти впивались в ладони.

— Я… я ничего не видела… честно… — сразу зашептала она, глядя строго в землю. — Я просто шла на речку… мимо… я никому не расскажу…

Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что её перебьют и не дадут договорить. В её голосе слышалась мольба — не о пощаде, а о том, чтобы ей поверили. Но она и сама не верила своим словам.

Аня подошла ближе и спокойно, но твёрдо ответила:

— Оля, ты всё видела. И мы это знаем.

Я стоял чуть в стороне и молчал, наслаждаясь моментом. Оля сглотнула так громко, что это было слышно. Её взгляд метался — от моих глаз к Аниным, потом вниз, на землю, снова вверх. И вдруг замер. Невольно поднялся выше и упал на грудь Ани. Заметно округлившуюся, тяжёлую и упругую под тонкой серой футболкой. Ткань обтягивала новые формы, и Оля смотрела на них с каким-то странным выражением — и зависть, и любопытство, и непонимание одновременно.

— У тебя… грудь… — прошептала она едва слышно. — Три дня назад, когда мы в последний раз виделись у колодца… её почти не было. Я помню… ты наклонялась за ведром, и футболка была совсем свободная. А теперь она совсем другая…

Она замолчала, будто испугалась того, что сказала. Её щёки вспыхнули ещё сильнее, и она снова уставилась в землю.

— Как такое может быть? — тихо спросила она, но вопрос был обращен скорее к себе, чем к нам.

В этот момент скрипнула дверь. На крыльцо вышел отец Оли — высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти с тяжёлым лицом и недельной щетиной. В руке — старая потрёпанная сумка через плечо. Он щурился на вечернее солнце, ещё не проснувшись толком после дневного сна.

— Оля, ты чего на улице торчишь? — буркнул он хрипло, потом заметил нас. — А, Сашка с Анькой. Привет, ребят. К бабушке приехали?

— Да, — кивнул я.

Отец махнул рукой, не особо вникая.

— Ну ладно. Я на ночную. Вернусь утром. Оля, дверь на ночь запри. И не сиди допоздна, свет зря не жги.

Он тяжело зашагал по тропинке в сторону фермы, чуть пошатываясь — то ли не проснулся, то ли уже успел принять перед сменой. Его фигура быстро растаяла в вечерних сумерках.

Как только он скрылся за поворотом, я тихо сказал Ане:

— Я быстро сбегаю к бабушке, предупрежу, что мы помогаем Оле по хозяйству и останемся до утра. Вы пока поговорите.

Аня кивнула. Я развернулся и побежал обратно. Сердце колотилось от предвкушения. «Ещё одна. Ещё одна девчонка, которая скоро будет нашей. Послушной, податливой, нашей.»

Когда я вернулся, девушки уже сидели за столом в маленькой кухне. Оля нервно поставила чайник на плиту, достала три кружки — все разные, с облупившейся краской. Руки у неё дрожали так сильно, что кружки звякали друг о друга. Она села на краешек стула, плотно сжав бёдра, опустив глаза. Пальцы её теребили край кофты, скручивали ткань, разглаживали, снова скручивали.

Аня говорила мягко, почти ласково — как с напуганным зверьком. Рассказывала про грибы, про изменения тела, про желания, которые просыпаются.

— Они не делают больно, — говорила Аня. — Они просто помогают тебе стать собой. Настоящей.

Оля слушала, краснела, опускала глаза. Её губы дрожали, она то открывала рот, чтобы что-то спросить, то снова сжимала их.

— А… это не опасно? — выдавила она наконец. — Грибы… они же могут убить? Я слышала, что ядовитые бывают.

— Мы их уже пробовали, — сказала Аня. — Видишь меня? Со мной всё в порядке. Даже лучше, чем в порядке.

Оля опустила взгляд на свою грудь, прикрытую мешковатой кофтой. Потом снова посмотрела на Анину — ту, что выросла за несколько дней. На её лице промелькнула тень — зависть, тоска, что-то ещё.

— А если я… не хочу меняться? — спросила она тихо. — Если я привыкла быть такой?

— Ты не обязана, — ответила Аня. — Но ты же хочешь. Я вижу.

Оля ничего не ответила. Только сильнее сжала бёдра.

Пока они разговаривали, я стоял у старого буфета, спиной к девушкам. Достал из кармана пакетик с грибным порошком. Разделил на три части. Себе — самую маленькую, только чтобы поддержать состояние и быть чуть на стороне. Ане и Оле — побольше, почти поровну. Размешал в кружках с заваркой, добавил мятных листьев. Запах грибов почти полностью забился.

— Вот, чай, — сказал я спокойно, поставил кружки на стол и сел напротив.

Мы пили медленно, не торопясь. Оля всё ещё была зажата — сидела сгорбившись, постоянно одёргивала край кофты, краснела и отводила глаза каждый раз, когда кто-то смотрел в её сторону.

Первый час разговор был вялым. Оля отвечала односложно, боялась задавать вопросы. Но потом её плечи начали расслабляться, голос стал глубже, паузы между словами — короче.

Второй час. Грибы начали действовать.

Я сидел и с тихим, тёмным удовольствием наблюдал за ней. «Смотри, как она размягчается. Дыхание стало глубже, щёки горят по-настоящему — не от стеснения, от жара. Скоро она перестанет прятаться. Ещё одна девушка, которая сломается у меня на глазах. И эта особенно вкусная — своя, деревенская, с тайной, которую она даже себе боится признать.»

Я буквально чувствовал запах её возбуждения — сладковатый, терпкий, смешанный с потом и дешёвым мылом.

Оля расстегнула верхнюю пуговицу кофты, потом вторую. Майка под ней была тонкой, почти прозрачной на свету. Грудь заметно поднималась — часто, глубоко. Она начала слегка ёрзать на стуле, будто не могла найти удобного положения.

В какой-то момент она вдруг замолчала на полуслове, уставилась в кружку и сказала — тихо, почти шёпотом:

— Отец… он часто пьёт. Особенно после тяжёлой смены. Приходит злой… иногда толкает плечом. Не бьёт — так, чтобы я ушла с дороги. Но один раз…

Она замолчала, сглотнула. Её пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки.

— Один раз он пришёл совсем пьяный. Не мог встать с крыльца. Я вышла помочь, а он схватил меня за руку… сильно. И сказал: «Хорошая ты у меня дочка. Заботливая.»

Она помолчала. Дышала тяжело, с присвистом.

— Когда он сильно пьяный — засыпает на диване без майки. Лежит такой тяжёлый, волосатый… Я знаю, что нельзя, но… захожу и смотрю. Долго. Иногда очень долго. Смотрю на его руки, на грудь… ниже тоже иногда видно.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от стыда.

— Мне очень стыдно, Ань. Честно. Я молюсь об этом. Но ничего не могу сделать. Лежу ночью и представляю… как он пьяный, грубый… как он меня просто берёт. Не спрашивает. Не шепчет нежности. Просто… берёт.

Мой член дёрнулся в штанах. «Вот оно. Настоящая изнанка. Скромная толстушка, которая тайком фантазирует об отце. Мы сделаем так, что эти фантазии станут реальностью — хотя бы наполовину.»

Оля уже не так плотно сжимала бёдра. Она начала проводить ладонями по своим ногам — медленно, рассеянно. Голос стал ниже, прерывистее.

— Никогда никому не рассказывала… А сейчас… хочется выговориться. Всё-всё. Как будто внутри прорвало.

Она подняла на Аню мутный, расширенный взгляд.

— Что вы со мной сделали? — прошептала она. — Почему я говорю это?

Аня улыбнулась — мягко, но в её глазах горел хищный огонь.

— Мы ничего с тобой не делали, Оля. Ты сама захотела. Просто раньше боялась.

Я и Аня переглянулись. Мы улыбнулись — одинаково, понимающе, с одним и тем же тёмным предвкушением.

Грибы работали. Оля медленно, но верно раскрывалась, и наше терпение вознаграждалось.

Глава 13

Грибы полностью захватили Олю.

Она сидела с тяжёлым, стеклянным взглядом, неотрывно глядя на нас с Аней. Пухлые губы приоткрыты, в уголках рта выступила слюна. Дыхание тяжёлое, частое, иногда срывается на тихий, сдавленный стон. Щёки горят багровым румянцем, глаза блестят, зрачки расширены так, что радужка почти не видна.

Тонкая майка задралась, оголив мягкий, округлый живот с небольшой складочкой. Бёдра широко разъехались, шорты натянулись и врезались в промежность — Оля ёрзала на стуле, не в силах усидеть на месте. Одна её рука лежала на колене, пальцы нервно скручивали край ткани. Другая — у неё под столом, там, где дрожащие пальцы касались узкой полоски ткани шорт, нащупывали пуговицу, сжимали, разжимали.

Она смотрела на Аню. Потом на меня. Потом снова на Аню. Не отводила взгляда, но и не смотрела в глаза — скользила по губам, шее, груди.

— Жарко… — прошептала она. — Мне так жарко…

Аня не выдержала.

— Саша… — хрипло выдохнула она и встала.

Она обошла стол, встала перед Олей. Опустилась коленями на стул — лицом к лицу. Её дыхание было таким же тяжёлым, как у Оли.

— Посмотри на меня, — сказала Аня.

Оля подняла глаза. В них было уже не страха — одно ожидание.

Аня притянула её к себе. Поцеловала — жадно, глубоко, почти агрессивно. Оля вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — её губы сами раскрылись, язык несмело коснулся Аниных губ, и Аня сразу взяла его, обвила своим языком, втянула в себя. Их языки переплелись, мокрые, скользкие, горячие. Аня посасывала её язык — сначала нежно, потом всё сильнее, почти грубо.

Я видел, как дрожит Оля. Как её пальцы вцепились в Анины плечи. Как она закрыла глаза и полностью отдалась поцелую — её первый в жизни настоящий поцелуй, такой жадный и запретный, что у неё выступили слёзы на глазах.

Она застонала — тихо, сквозь сжатые губы. Аня застонала в ответ, громче, требуя больше.

Пока они целовались, Аня запустила руки под майку Оли. Тихонько огладила тёплую спину, потом спустилась к пояснице, замерла на секунду — и резко потянула ткань вверх, почти через голову.

Майка задралась до подмышек, обнажая две пышные, молочно-белые груди с крупными нежно-розовыми ореолами и маленькими, чуть выпирающими сосками. Они были мягкими, тяжёлыми и, по ощущениям, совсем не знавшими мужских ласк.

Оля вскрикнула — от неожиданности, от стыда — и сделала слабое движение прикрыться. Но Аня перехватила её руки. Взяла ладони Оли и прижала их к её же груди, заставляя себя ощупать.

— Чувствуешь? — прошептала Аня. — Как они горят. Как соски твердеют. Это грибы. Они делают тебя чувствительнее. Желаннее.

Оля сжала свою грудь пальцами. Удивлённо посмотрела вниз, потом на Аню.

— Не надо бояться, — сказала Аня. — Мы рядом.

Она оторвалась от Оли, повернулась ко мне. Глаза блестели безумием и возбуждением. Она подошла, впилась в мои губы — мокро, жадно, со стоном. Поцелуй был долгим, слюнявым, почти животным.

— Смотри на неё, братик, — прошептала Аня мне в губы. — Смотри, как она тает.

Я перевёл взгляд на Олю. Та смотрела на нас. Тяжёлым, мутным взглядом, полным желания. Одна её рука уже медленно, неумело поглаживала себя между ног через шорты. Пальцы нащупывали бугорок клитора, кружили вокруг него, давили, и она вздрагивала при каждом касании.

Аня медленно поднялась со стула. Её тело двигалось плавно, почти танцующе — каждый шаг был частью какого-то древнего, инстинктивного ритма. Она взяла табуретку, поставила её перед Олей. Не спеша. Не гремя. Будто готовила сцену для важного действа.

Влезла на неё. Ноги Ани оказались по бокам от лица Оли — широко расставленные, устойчивые.

Оля сидела, запрокинув голову, и смотрела снизу вверх. Её зрачки расширились до предела, дыхание сбилось. Она видела тёмную ложбинку между бёдер Ани, чувствовала тепло, исходящее оттуда, — и не могла отвести взгляд.

Аня неторопливо запустила пальцы под резинку шорт. Замерла на секунду — будто дразнила, будто собиралась с мыслями. Оля облизнула пересохшие губы. Её язык провёл по нижней губе медленно, непроизвольно.

— Ты готова? — спросила Аня тихо.

Оля кивнула. Не смогла выдавить ни слова.

Аня стянула шорты. Не одним резким движением — медленно, миллиметр за миллиметром. Ткань отлипала от влажной кожи, открывая сначала низ живота, гладкий, с едва заметной полоской светлых волос. Потом округлость лобка. Потом — ложбинку между бёдер, уже блестящую, влажную, пульсирующую.

Ткань поползла ниже по ногам, зацепилась за колени, упала на пол. Аня перешагнула через неё и снова встала над Олей — теперь полностью открытая, беззащитная и одновременно властная.

Оля смотрела. Её глаза расширились. С её губ сорвался тихий, сдавленный вздох:

— Господи…

Перед её лицом, в нескольких сантиметрах, была Анина киска. Розовая, набухшая, влажная. Складки половых губ приоткрылись, блестели, внутри них — темнота, в которую хотелось заглянуть. Снаружи, на внутренней стороне бёдер, на складках, засохли беловатые разводы — там, где вытекло и застыло. А из самого входа, из глубокой ложбинки, всё ещё сочилось свежее — прозрачная смазка, смешанная с густыми белыми нитями.

Запах ударил в нос — сладкий, острый, пряный, с терпкой мужской ноткой. Запах возбуждения, запах секса, запах того, что Аня и её брат делали час назад на бревне у реки. Оля втянула носом воздух, зажмурилась на секунду, потом снова открыла глаза. Её тело задрожало.

— Пахнет… — прошептала она. — Так вкусно пахнет… Я никогда… Но там ещё что-то… другой запах…

— Это брат, — сказала Аня спокойно, почти буднично. — Он кончил в меня на речке. Прямо когда ты смотрела. Ты видела. Мы не успели вытереться — пришлось бежать за тобой.

Оля сглотнула. Глаза расширились ещё сильнее.

— Так это… у тебя внутри? До сих пор?

— Ещё немного, — Аня провела пальцами по своим складкам, собрала на пальцы густую белую каплю, поднесла к лицу Оли. — Хочешь попробовать?

Оля смотрела на палец Ани — белый, блестящий, с тонкой прозрачной нитью, тянущейся к влагалищу. Медленно наклонилась, взяла палец в рот, облизала, втянула. Прикрыла глаза.

— Горьковато… — прошептала она. — И солёное… и немножко сладкое от тебя… Странно. Но вкусно, — повторила. — Очень вкусно.

Аня улыбнулась.

— Внутри будет больше. И вкус будет сильнее. Теперь языком.

Оля приблизила лицо. Её губы разомкнулись, язык выскользнул наружу — влажный, розовый, неуверенный. Она коснулась им Аниной промежности — первый раз в жизни коснулась женщины.

Аня вздохнула, запрокинула голову.

— Да… так… води им снизу вверх… медленно…

Оля водила. Язык скользил по складочкам, собирал смазку, смешанную со спермой. Пробовал. Вкус был плотным, насыщенным — сладковатая женская основа и к ней примешивалась та самая горьковатая, чуть солёная мужская добавка. Она двигала языком, вбирая эту смесь, чувствуя, как она заполняет рот.

Влажный звук — тихий, почти нежный — заполнил комнату.

— Ань… — выдохнула Оля, не отрывая рта. — У тебя… клитор… он твёрдый… он трётся об мой язык… Я чувствую, как он пульсирует…

— Это от возбуждения, — ответила Аня, положила руку на затылок Оле, не давя, просто касаясь. — Он становится больше, когда я хочу.

— А чего ты хочешь сейчас? — спросила Оля, не прерывая ласки.

— Тебя, — просто сказала Аня. — Хочу, чтобы ты вылизала меня всю. И то, что внутри, — тоже.

Оля застонала — глубже, чем раньше. Её язык ускорился, начал нажимать, проникать глубже, туда, где остатки спермы смешивались с её соком.

Аня задышала чаще.

— Теперь губами… возьми в рот клитор… вот так… да…

Оля обхватила губами клитор Ани — маленький, твёрдый, пульсирующий бугорок. Втянула его в рот, посасывала, водила по нему языком. Аня выгнулась, вцепилась в плечи Оле.

— О да… о да… детка…

Вкус Ани заполнил Олин рот — сладкий, солоноватый, терпкий, с горьковатым мужским послевкусием. Смесь смазки, пота, женского возбуждения и братской спермы. Оля чувствовала, как этот вкус стекает по горлу, как он остаётся на нёбе, на языке, на губах. Она не хотела его терять — втягивала, обсасывала, заглатывала.

Я стоял сзади, смотрел и чувствовал, как член пульсирует в штанах. Как Оля, та самая пухлая соседская девчонка с кривыми зубами и вечно грязными коленками, сейчас стояла на коленях и вылизывала мою сестру, пробуя на вкус мою сперму.

И Оля не просто делала это. Она наслаждалась.

Оля лизала неумело, сбивчиво, но с каждым движением всё увереннее. Сначала неумело, потом всё увереннее. Её пальцы тоже не останавливались — шарили по своим шортам, пытались протиснуться внутрь.

Я встал сзади. Сердце колотилось где-то в горле. Передо мной, на табуретке, стояла моя сестра — голая ниже пояса, раздвинутая, открытая. Её попка была прямо перед моим лицом — округлая, упругая, с красноватыми полосами от моих пальцев, которые ещё не сошли. Ложбинка между ягодиц чуть влажная, с блестящими капельками пота, стекающими по копчику.

Я наклонился. Вдохнул.

Запах ударил в ноздри — густой, сладко-кислый, терпкий. Запах Аниного возбуждения, запах целого дня желания без разрядки, запах того самого сока, который смешался внутри неё со спермой. Голова закружилась. Я закрыл глаза на секунду, втянул глубже, запоминая этот аромат — он был её, только её, и ничьей больше.

Когда я открыл глаза, увидел Олю. Она стояла на коленях перед Аней, её лицо было вдавлено в лобок сестры, губы плотно обхватывали клитор, язык водил по нему снизу вверх, не останавливаясь. Её глаза были прикрыты, из уголка рта вытекла тонкая нитка слюны, смешанной со смазкой Ани. Она не вытирала её. Она просто стонала — глухо, без слов — и продолжала лизать, втягивать, вбирать.

Её щёки пылали багровым румянцем, ноздри трепетали при каждом вдохе. В одной руке сжимала своё бедро, ногти впивались в кожу. Другую запустила себе под шорты и уже не скрывала — пальцы двигались быстрыми, отрывистыми движениями.

Она была полностью потеряна. Ни стыда, ни страха, ни запретов — только жадное, животное желание вбирать в себя Аню, её вкус, её запах, её соки.

Я наклонился ниже, раздвинул ладонями ягодицы сестры — она послушно выгнулась, подалась назад, прижалась попкой к моему лицу.

Первое, что я почувствовал — жар. Её кожа была горячей, почти обжигающей. Анус — маленькое, сжатое колечко, пульсировал в такт дыханию, из глубины тянуло теплом и запахом возбуждения, который стал ещё гуще.

Я провёл языком по ложбинке — сверху вниз, от копчика до самого ануса. Слизнул капельки пота, почувствовал кожу — гладкую, тёплую, чуть солёную. Аня вздрогнула.

— Осторожнее… — прошептала она, голос срывался, но она не отодвинулась.

Я замер. Вспомнил ту ночь. Как она лежала на мне, попой кверху, раздвинув ноги, и её киска была в нескольких сантиметрах от моего лица. А анус — ещё ближе. Я смотрел тогда на это маленькое розовое колечко, пульсирующее, доступное, и не мог пошевелиться. Не мог дотянуться. Боялся. Теперь — мог.

Я снова провёл языком, но не торопясь, не нажимая — пробуя, привыкая. Анус пульсировал под языком, сжимался, расслаблялся, будто дышал.

— Давно хотел, — прошептал я, не уверен, что она услышала.

Я ткнулся кончиком языка прямо в центр. Надавил — сначала мягко, потом чуть сильнее. Колечко сопротивлялось, не пускало. Я облизал его со всех сторон, смочил слюной, снова надавил — и язык провалился внутрь.

Аня застонала — негромко, со всхлипом. Её тело напряглось, ягодицы сжались вокруг моего лица, но она не отодвинулась. Только голову откинула назад.

Внутри было горячо, туго, влажно. Мышцы сжимали язык со всех сторон, пульсировали, массировали. Я чувствовал каждый миллиметр: как стенки расширяются, пропуская меня глубже, как они вибрируют в такт её стонам.

Я начал двигать языком — медленно, вытаскивая почти полностью и снова проталкиваясь внутрь, глубже, ещё глубже. Аня выгибалась подо мной, пальцами вцепившись в волосы Оли, прижимая её лицо к своей киске.

— Да… о да… — шептала она, не своим голосом.

А спереди Оля совсем потеряла контроль. Её язык уже не просто лизал — он вгрызался в Аню, втягивал в себя, обсасывал. Из её рта вырывались мычание, всхлипы, влажные звуки. Она не вытирала лицо — соки Ани текли по её подбородку, капали на грудь, оставляя блестящие дорожки.

Её пальцы между ног двигались быстрее, почти судорожно. Она тихонько поскуливала, иногда повторяла:

— Ань… Аня… так хорошо… спасибо…

Я трахал анус сестры языком, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, как её запах заполняет всё моё сознание, и думал о том, что эта маленькая соседская толстушка сейчас вылизывает мою сестру с таким наслаждением, будто всю жизнь только об этом и мечтала.

Я чувствовал, как Аня начинает дрожать.

Сначала мелко — только ягодицы, которые сжимались вокруг моего языка при каждом толчке. Потом крупнее — вся её попка затряслась, передавая вибрацию телу. Её ноги подкосились, она повисла на Оле, которая не отпускала её киску, продолжала водить языком, всасывать, мычать.

Аня попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный, хриплый стон, похожий на всхлип. Её рука взлетела вверх, пальцы вцепились в мои волосы, сжали пряди у корней, потянули — больно, сладко, требовательно. Другой рукой она схватила Олю за макушку, вдавила её лицо в свою промежность ещё глубже.

— Да… да… не останавливайтесь… оба… не смейте…

Оргазм накрыл её быстро — как волна, которая поднималась откуда-то из поясницы, прошла по спине, ударила в затылок, вернулась обратно в пах. Её тело выгнулось дугой, попка задрожала крупной, судорожной дрожью, сжимаясь вокруг моего языка с такой силой, что я почувствовал, как мышцы пульсируют, извиваясь.

Аня закричала — негромко, но с надрывом, до хрипоты. Её голос срывался, стоны переходили в мычание, потом снова в стоны.

— Братик… Оля… я… я сейчас… о да… сейчас…

Её бёдра затряслись, она начала двигаться сама — не в такт нашим языкам, а как попало, навстречу, вжимаясь то в лицо Оли, то в мой рот. Влага из неё потекла обильнее — я чувствовал, как она заливает мой подбородок, стекает по шее, капает на пол.

Оля не отрывалась. Она послушно лизала, принимала всё, что Аня давала, и даже больше — её язык нырял глубже, собирая соки, втягивая в себя. Её глаза были закрыты, на лице застыло выражение блаженной покорности.

А потом Аня обмякла. Оргазм схлынул так же быстро, как и накрыл — оставив после себя дрожь, слабость, пульсацию внизу живота. Она упала назад, прямо в мои руки, я подхватил её под грудь, прижал к себе.

Она висела на мне — тяжёлая, горячая, мокрая, с быстрым сбитым дыханием. Её голова откинулась на моё плечо, глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, из уголка вытекла тонкая нитка слюны.

Я чувствовал, как её тело всё ещё вздрагивает мелкими, последними волнами оргазма.

— Твою ж мать… — прошептала она хрипло. — Это было… это было…

Не договорила. Только улыбнулась — счастливо, расслабленно, с тёмным, довольным огоньком в глазах.

— Хочу ещё, — выдохнула. — Но позже. Сейчас… сейчас не могу.

Она повернула голову, поцеловала меня в шею — быстро, влажно. Потом посмотрела вниз, на Олю.

Оля всё ещё стояла на коленях, тяжело дыша. Её лицо было мокрым от соков Ани, с беловатыми разводами на щеках, на подбородке. Она облизнула губы — медленно, со вкусом, собирая остатки. Её язык прошёлся по верхней губе, потом по нижней, потом она провела тыльной стороной ладони по лицу, но не вытерла — размазала ещё больше.

— Можно я… — прошептала она, глядя на Анину грудь, которая вздымалась под тонкой серой футболкой. Соски отчётливо проступали сквозь ткань — тёмные, твёрдые, набухшие.

Аня усмехнулась.

— Иди сюда.

Оля на четвереньках подползла ближе, дрожащими пальцами потянула футболку вверх, оголяя сначала живот, потом рёбра, потом грудь. Наклонилась, взяла сосок в рот — сначала робко, потом жаднее, втягивая, посасывая. Её язык кружил вокруг ореола, облизывал, водил по твёрдому бугорку.

Аня вздохнула, запрокинула голову на моё плечо.

— Молодец, Оля, — прошептала она. — Хорошая девочка.

Оля замурлыкала — громче, чем раньше, — продолжая сосать грудь моей сестры.

Но внезапно снаружи раздался громкий, пьяный грохот калитки. Железная щеколда дребезжала, кто-то шатался, не попадая в задвижку.

— Бляяять… сука… где эти ебучие ключи? — донёсся хриплый, нетвёрдый голос отца Оли. — Оля! Открывай, мать твою…

— Бля! Быстрее! — выдохнул я.

Мы вскочили в панике.

Аня молниеносно натянула шортики, вытерла лицо краем футболки. Я запихнул член обратно в штаны, застегнул пуговицу дрожащими пальцами. Олю подхватили под руки — она шаталась, не понимая, что происходит.

— Майку! — шепнула Аня.

Кое-как натянули Оле майку, но торопились — одна грудь осталась почти открытой, ткань задралась, крупный нежно-розовый ореол и мокрый сосок торчали наружу. Даже в темноте это было заметно. Шорты застегнуть не успели — повисли на бёдрах, расходясь на выдохе.

— Окно! — скомандовал я.

Мы выскочили через кухонное окно в тёмный огород — босиком, растрёпанные, с мокрыми от соков лицами и руками. Я выпрыгнул последним, тихо прикрыл раму.

Мы перебежали через низкий забор, скрылись в темноте между сараями. За спиной уже слышался тяжёлый, шатающийся топот пьяных шагов — отец Оли наконец открыл дверь и вошёл в дом. Стукнула дверь, послышались невнятные ругательства.

Мы замерли за углом сарая, тяжело дыша. Аня прижалась ко мне, её сердце колотилось так сильно, что я чувствовал удары через свою грудь.

А в голове у меня проносились мысли — одна страшнее другой.

«Он внутри. Он уже на кухне. Что он увидит? Что там сейчас происходит?

Оля сидит за столом. Майка задрана до подмышек. Грудь вывалилась — эта её пышная, белая грудь, с нежно-розовым соском, мокрая, блестит. Она даже не прикрылась. Не может. Или не хочет.

Глаза у неё стеклянные, тупые, смотрят сквозь стены. Она его не видит. Не слышит. Вообще ничего не соображает. Только постанывает тихо и иногда шепчет это «папочка… папочка…» — и снова, и снова.

Шорты расстёгнуты, пальцы застыли между ног в том положении, в котором мы их оставили. Не убрала. Даже не попыталась.

А он пьяный. Злой. Тяжёлый. Что он сделает, когда увидит дочь в таком состоянии?

Ударит? Схватит за волосы? Прижмёт к стене?

А если он подумает, что мы её накачали? Если поймёт, что это мы?

Тогда всё. Конец. Он нас найдёт. Он знает, где бабушкин дом. Припрётся утром — или даже сегодня ночью. И что мы ему скажем? «Мы не виноваты, она сама»? Он не поверит.

Он просто убьёт нас. Или сначала изобьёт так, что мы не встанем, а потом… Не хочу думать, что потом.

Твою мать. Зачем я вообще предложил сюда идти? Зачем согласился на это? Думал, будет весело? Думал, легко сломать ещё одну?

Но теперь уже поздно. Мы ничего не можем сделать. Мы снаружи. Она — внутри. С ним. Одна. В таком виде.

Надеюсь, он просто вырубится. Надеюсь, он пройдёт мимо и упадёт на диван. Надеюсь, он ничего не заметит.

Надеюсь…»

Я схватил Аню за руку и потянул прочь от сарая, в темноту.

— Уходим, — прошептал я хрипло. — Быстро. Пока он не вышел на улицу.

Аня не спорила. Мы побежали. За спиной — дом Оли, в котором за закрытой дверью только что рухнул наш хрупкий, запретный мирок.

Или ещё не рухнул?...

Аня схватила меня за руку. Глаза у неё всё ещё безумно горели, дыхание не выровнялось.

— Завтра… — шепнула она хрипло, облизнув губы. — Завтра мы обязательно вернёмся.

Она улыбнулась — хищно, развратно, с предвкушением.

— И закончим то, что начали. С нашей новой послушной папочкиной девочкой.

Она провела языком по влажным губам, будто всё ещё чувствуя вкус Оли.

— Она теперь наша, братик. Наша.