Матрас подо мной скрипел при каждом вздохе. Проклятая койка — узкая, продавленная, с пружинами, которые впивались в спину даже через тунику. Я лежал лицом к стене и считал трещины в штукатурке.

Восемь. Девять. Десять.

За спиной слышалось дыхание. Два разных ритма. Мать дышала медленно, размеренно — она всегда засыпала быстро, ещё с детства помню, как она могла уснуть за пять минут в любом положении. Настя ворочалась, вздыхала, что-то бормотала сквозь дрёму. Её кровать стояла на расстоянии вытянутой руки — если бы я сел и протянул ладонь, то коснулся бы её одеяла.

Свеча на подоконнике почти догорела. Огарок шипел, отбрасывая на стену дрожащие тени. В этом полумраке комната казалась ещё меньше — клетушка три на четыре шага, с низким потолком и единственным окном, за которым ветер гнал пыль по пустым улицам начального города.

До кровати матери было шага два. Не больше. Я чувствовал запах её волос — лаванда и что-то ещё, лёгкий цветочный аромат, который шёл от той маленькой склянки с маслом, что она купила у торговца на площади. Запах заполнял комнату, пробирался в нос, оседал на языке.

И тело реагировало. Помимо моей воли. Член уже стоял. Твёрдый, пульсирующий, упирающийся в грубую ткань штанов. Я сжал зубы и вдавил лицо в подушку, но это не помогало. Каждый раз, когда мать переворачивалась на своей койке, когда её длинные светлые волосы шуршали по подушке, мой член дёргался.

— Коль? — голос Насти прозвучал тихо, почти шёпотом. — Не спишь?

Я замер. Сердце ударило в горло.

— Нет, — выдавил я, не поворачиваясь.

— Мне страшно, — она говорила вполголоса, чтобы не разбудить мать. — Я всё думаю про тех гоблинов. Вдруг они снова...

— Не лезь туда, — сказал я резче, чем хотел. — Спи.

— Ты злишься?

Я не злился. Я боролся с эрекцией, лёжа в метре от собственной матери, и слушал, как её дыхание становится глубже и ровнее. Я боролся с желанием повернуться и посмотреть — на её ключицы в расстёгнутой рясе, на изгиб бедра под одеялом, на то, как светлые волосы разметались по подушке.

— Нет, — сказал я. — Просто устал. Давай спать.

— Ладно, — Настя вздохнула. — Спокойной ночи.

— Ага.

Тишина. Только дыхание и скрип половиц, когда ветер давил на стены таверны. Я закрыл глаза и попытался думать о чём-то другом. О завтрашнем дне. О волках. О прокачке.

Не помогло.

Перед глазами стояла она — Алёна, мать, Алениэль. Когда она поправляла мои волосы сегодня, у ворот города. Её пальцы скользнули по виску, задержались на секунду дольше, чем нужно. И её слова: «Я горжусь тобой». Мой член дёрнулся снова, и на этот раз я почувствовал влагу — предэякулят проступил через ткань.

Блядь.

Я сжал кулаки и вдавил ногти в ладони. Боль отрезвляла. Ненадолго.

Мать повернулась во сне. Одеяло сползло с её плеча, и в свете умирающей свечи я увидел то, что не должен был видеть. Белая ткань рясы распахнулась на груди — пышной, полной, с тёмным ореолом соска, который едва прикрывала тонкая материя. Её дыхание поднимало и опускало эту грудь, и я не мог оторвать взгляд.

Мои пальцы сами потянулись к штанам. Я не успел осознать, что делаю, а ладонь уже сжимала член сквозь ткань. Медленно. Тихо. Так, чтобы никто не услышал.

Это неправильно. Это моя мать. Та, что растила меня, кормила, защищала. Та, что сейчас спит в метре от меня, не зная, что её сын дрочит на неё в темноте.

Но я не мог остановиться.

Ткань штанов стала мокрой от предэякулята. Я расстегнул ремень — медленно, стараясь не шуметь, — и высвободил член. Восемнадцать сантиметров твёрдой плоти, горячей и пульсирующей в моей руке. Головка влажно блестела в слабом свете.

Я начал двигать рукой. Медленно. Ритмично.

Глаза не отрывались от её груди. Сосок проступил чётче — может, ей холодно, а может, снится что-то. Моя рука двигалась быстрее, сжимая член сильнее. Я представлял, как эти губы прикасаются ко мне. Как её пальцы обхватывают мой ствол.

Нет. Хватит. Это безумие.

Но я не остановился. Вместо этого я перевёл взгляд на Настю.

Она спала, свернувшись калачиком. Маленькая, хрупкая, с короткими волосами, размётанными по подушке. Её губы были приоткрыты — детское лицо, беззащитное и доверчивое. Одеяло сползло до талии, открывая простую полотняную рубашку, под которой угадывались маленькие груди с острыми сосками.

Моя рука задвигалась ещё быстрее. Я переводил взгляд с матери на Настю и обратно, и в голове смешивались образы — пышные формы Алёны и хрупкая острота Насти, зрелая женственность и юная свежесть. Член пульсировал в ладони, яйца поджались.

Мать снова повернулась. Теперь она лежала на спине, и её грудь вздымалась ровно, спокойно. Свеча мигнула и погасла, оставив комнату в полной темноте.

Но я всё ещё видел. Видел то, что успела запечатлеть память. И продолжал дрочить — быстрее, грубее, заглушая стыд желанием.

Я кончил через минуту. Сперма брызнула на пальцы, на простыню, на мой собственный живот, и я замер, пытаясь не застонать. Зубы сжались до скрипа. Тело сотрясала дрожь.

А потом накатил стыд.

Я лежал в темноте, липкий от собственной спермы, в двух шагах от спящей матери, и ненавидел себя. Ненавидел эту игру, которая заперла нас здесь. Ненавидел своё тело, которое предавало меня каждый раз, когда она просто поправляла волосы или улыбалась своей тёплой улыбкой.

Стыд не помог. Через пять минут я снова думал о её груди.

—

Утро ударило по глазам резким светом из окна. Я открыл глаза и сразу же сощурился — луч бил прямо в лицо. Голова гудела, веки слипались, во рту было сухо.

Я сел на кровати и сразу же натянул одеяло до пояса — простыня была в засохших пятнах. Мать уже стояла у окна, полностью одетая, с аккуратно заплетённой косой через плечо. Ряса сияла белизной, будто её только что выстирали и отгладили.

— Доброе утро, соня, — она повернулась и улыбнулась. — Я уже думала, ты до обеда проспишь.

— Доброе, — буркнул я, отводя взгляд.

Настя уже тоже была на ногах — сидела на краю их общей кровати и натягивала сапоги. Её короткие волосы торчали в разные стороны, делая её ещё больше похожей на мальчишку.

— Ты выглядишь так себе, — заметила она с ухмылкой. — Кошмары снились?

— Типа того, — я спустил ноги на пол и поморщился от холода досок. — Дайте одеться.

— Стесняешься, что ли? — Настя засмеялась. — Мы ж свои.

— Насть, — мать легонько ткнула её в плечо. — Пойдём вниз, закажем завтрак. Коля нас догонит.

Они вышли, и я остался один. Стянул одеяло, посмотрел на пятна на простыне и скривился. Отлично. Просто прекрасно. Потом встал, натянул штаны, поправил ремень, проверил кинжалы на поясе. Вода в кувшине была ледяной — умывание взбодрило, но не избавило от мерзкого осадка после вчерашнего.

Спускаясь по лестнице в общий зал, я поймал на себе взгляд трактирщика. Лысый, с мясистым лицом и маленькими глазками, он стоял за стойкой и протирал кружку. Его взгляд скользнул по мне и остановился на двери, из которой только что вышли мать и Настя.

— Доброе утро, — сказал я холодно, проходя мимо.

— Ага, — он хмыкнул. — Хорошие у тебя спутницы. Особенно та, что постарше. Жрица, да? Люблю жриц.

Я остановился. Медленно повернулся. Трактирщик смотрел на меня с ленивой усмешкой, и в его глазах было что-то такое, отчего мои пальцы сжались на рукояти кинжала.

— Что ты сказал?

— Ничего, — он пожал плечами. — Просто комплимент. Ваш столик вон там, у окна.

Я выдержал его взгляд ещё секунду, потом развернулся и пошёл к столику. Мать и Настя уже сидели, и перед ними стояли три тарелки с омлетом и ломти поджаренного хлеба. Настя оживлённо что-то рассказывала, размахивая вилкой, а мать улыбалась и кивала.

— Что так долго? — спросила Настя, когда я сел.

— Трактирщик, — я взял хлеб и откусил. — Скользкий тип.

— Ой, да ладно, — она отмахнулась. — Ты во всех мужиках врагов видишь.

— Не во всех. Только в тех, кто пялится на вас как на кусок мяса.

Мать перестала жевать и посмотрела на меня внимательно. Её голубые глаза на секунду стали серьёзными, потом снова потеплели.

— Коль, я ценю, что ты нас защищаешь, — сказала она мягко. — Но не надо видеть угрозу в каждом встречном. Иначе ты быстро сгоришь.

— Лучше сгореть, чем... — я осёкся и засунул в рот ещё хлеба.

— Чем что? — Настя наклонила голову.

— Ничего. Давайте думать, куда идём сегодня.

Я развернул карту, которую выбил вчера с одного из воргов. Грубый кусок пергамента, на котором были отмечены окрестности Стартового Города — леса на востоке, болота на юге, предгорья на севере. И значок подземелья в двух часах ходьбы на северо-восток.

— Тут, — я ткнул пальцем. — «Забытые Шахты». Судя по карте, вход в пещеру на уровне восьмого этажа. Для нас в самый раз.

— Шахты? — Настя скривилась. — Там темно, сыро и наверняка полно пауков.

— Ты волшебница, — я усмехнулся. — У тебя есть огонь. Пауки будут гореть отлично.

— А если там босс?

— Тогда будет интересно.

Мать допила чай и кивнула.

— Я за, если вы готовы. Моя прокачка не стоит на месте, когда мы просто сидим в городе.

— Отлично. Тогда выходим через полчаса.

—

Солнце стояло высоко, когда мы миновали восточные ворота и углубились в лес. Дорога уходила вверх — сначала пологий подъём, потом круче, среди замшелых валунов и корявых сосен. Воздух стал холоднее, запахло сыростью и камнем.

— Далеко ещё? — Настя запыхалась. Её стройные ножки явно были не приспособлены для горных троп. Впрочем как и мои, я прилично так уже задолбался.

— С полчаса, — я сверился с картой. — Если не наткнёмся на мобов раньше.

Мобов мы встретили через десять минут.

Из-за валуна выскочил каменный краб — тварь размером с собаку, с серой панцирной спиной и клешнями, которые щёлкали с металлическим звоном. Его хитиновые глаза блестели на плоской морде.

— Насть, фаербол! — крикнул я, уходя в Скрытность. Система отозвалась мягким холодком, кожа на секунду стала полупрозрачной. Я переместился влево, заходя крабу во фланг.

— Игнис Фламма! — выкрикнула Настя, выбрасывая руку.

Огненный шар сорвался с её ладони и врезался в панцирь. Камень треснул, краб заверещал, из щелей показалась зеленоватая слизь. Его клешня метнулась вперёд, целя в Настю, но я уже был сзади.

Кинжалы вошли в стык между пластинами панциря — туда, где хитин был тоньше. Лезвия погрузились в плоть по рукоять, и я провернул их, разрывая внутренности. Тварь дёрнулась и затихла.

Опыт: +45. Синхронизация группы — бонус +12.

— Отлично, — я вытер кинжалы о мох. — Двигаемся дальше.

Шахты встретили нас тёмным провалом в скале. Вход был обрамлён гнилыми деревянными балками, с которых свисала паутина — толстая, серая, похожая на клочья грязной ваты. Из пещеры тянуло холодом и запахом плесени.

— Ненавижу паутину, — пробормотала Настя, зажигая на ладони маленький огонёк. — Она липкая и противная.

— Свети, — сказал я и шагнул первым.

Первый зал был пуст — только старые рельсы, ржавая вагонетка на боку и лужи воды, в которых дрожал отражённый свет. Наши шаги отдавались гулким эхом под высоким сводом. Я двигался медленно, вслушиваясь в каждый шорох, каждый звук капель.

— Благословение Света, — прошептала мать за моей спиной, и я почувствовал, как по телу разливается тепло. Баф — плюс пятнадцать процентов к защите и регенерации.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — её голос звучал спокойно, но я заметил, как её пальцы сжимают посох. Она тоже нервничала.

Второй зал был меньше, но здесь уже ждали. Три фигуры отделились от стен — шахтёры-нежить. Скелеты в рваных робах, с кирками в костяных пальцах. Их пустые глазницы светились багровым.

— Насть, световая вспышка! Отвлеки их!

— Люкс! — яркий свет ударил по глазам, заставляя скелетов зашипеть и отшатнуться. Я метнулся вперёд, пригибаясь, и ударил первого в колено. Кость хрустнула, скелет покачнулся, и второй кинжал вошёл ему в висок — прямо в багровый огонёк внутри черепа.

— Критический удар! Урон х3!

Оставшиеся двое развернулись ко мне, но тут же получили Огненный Шторм от Насти. Пламя охватило их робы, кости затрещали, и через десять секунд от нежити остались только дымящиеся осколки и запах палёного.

Опыт: +120. Синхронизация группы — бонус +32. Уровень опыта повышен.

Перед глазами вспыхнуло системное окно:

Поздравляем! Ваш уровень повышен: 7. Доступны новые навыки скрытности. +15 к максимальному запасу здоровья.

Рядом со мной засияли ещё два окна — мать и Настя тоже получили уровни. Шестой для обеих.

— Неплохо, — я ухмыльнулся. — Идём дальше?

— Идём, — мать кивнула, но в её глазах мелькнула тень сомнения. — Только... Коль, будь осторожнее. Мне не нравится это место.

— Всем не нравится. Но нам нужен опыт. Без прокачки мы застрянем здесь навсегда.

Третий зал был тупиком. Вернее, он должен был быть тупиком, но за обвалившейся стеной обнаружился проход — узкий лаз, из которого тянуло влажным сквозняком. И звуками.

Голоса. Человеческие.

Я сделал знак рукой — тихо, замереть. Сам подкрался ближе и заглянул в щель между камнями.

За стеной был большой зал, освещённый факелами. И там были люди. Пятеро. Трое мужчин и две женщины. Или, скорее, трое мужиков и две девушки, которые стояли на коленях перед ними.

У девушек не было оружия. Их руки были связаны за спинами — грубой верёвкой, которая впивалась в запястья. Одежда порвана. Одна — брюнетка с распущенными волосами — плакала, по её щекам текли слёзы. Вторая — рыжая, с короткой стрижкой — смотрела прямо перед собой пустыми глазами, будто уже сломалась.

— Хорошие девочки, — говорил один из мужиков, здоровый, с бычьей шеей и лысым черепом. В его руке был меч, но он не атаковал. Он просто стоял, расставив ноги, перед рыжей, и второй рукой расстёгивал штаны. — У нас тут свои правила. Кто сильнее — тот и прав. А вы слабые.

— Пожалуйста, — прошептала брюнетка. — Мы отдадим всё, что у нас есть. Золото, шмот, оружие. Только отпустите.

— Золото, — лысый хохотнул. — Золото нам не нужно. У нас другие потребности.

Я почувствовал, как мать подошла сзади и заглянула через моё плечо. Её дыхание участилось. Пальцы сжались на моём плече.

— Коля... — её шёпот был едва слышен. — Они... они же...

— Тихо, — я отступил от стены и повернулся к ней и Насте. — Там трое. Девушки — заложницы. Эти ублюдки собираются их изнасиловать.

— Мы должны помочь, — Настя уже вытаскивала из сумки эликсир маны. Её карие глаза горели — тем самым огнём, который я видел позавчера, когда на нас напали гоблины.

— Согласен, — я кивнул. — Но нужно действовать быстро. Мать, бафы на защиту, потом держись позади и хили нас, если что. Настя — атака по площади, как только я зайду в тыл. Я в скрытность и снимаю мага или лучника, если есть. Вопросы?

— Нет, — сказала Настя.

— Тогда вперёд.

Я активировал Скрытность и скользнул в лаз. Камни царапали плечи, но я не обращал внимания. Главное — тишина. Мои мягкие кожаные сапоги не издавали ни звука, когда я вышел в большой зал и прижался к тени у стены.

Мужиков было трое: лысый здоровяк с мечом, второй — тощий, с луком за спиной и кривым кинжалом на поясе, третий — в длинном плаще, явно маг. Девушки стояли на коленях перед здоровяком. Та, что брюнетка, тихо всхлипывала. Рыжая молчала.

Я обошёл зал по периметру. Моей целью был маг — если он начнёт кастовать, у нас будут проблемы. Я подобрался к нему со спины, когда он как раз заговорил:

— Кирилл, ты уверен, что они того стоят? Может, просто ограбим и отпустим?

— Заткнись, — лысый уже спустил штаны и теперь поглаживал свой член,

— Заткнись, — лысый уже спустил штаны и теперь поглаживал свой член, глядя на рыжую. — Смотри, какие сиськи. А эта, вторая, тоже ничего. Развлечёмся и отпустим. Или не отпустим.

Маг вздохнул и отвернулся. Я ждал именно этого — когда он потеряет концентрацию на окружении. Мой кинжал вышел из ножен без единого звука. Я зашёл точно за спину, чувствуя, как скрытность обволакивает меня холодом — системный эффект, замедляющий дыхание и скрадывающий шаги.

— Бросай посох, — прошептал я ему в ухо, приставив остриё к горлу. — И без фокусов. Дёрнешься — и твоя шея станет короче на одно горло.

Маг замер. По его позвоночнику прошла дрожь. Посох с глухим стуком упал на каменный пол.

— Умница. А теперь крикни своим друзьям, чтобы отошли от девушек.

— Кирилл... — голос мага дрогнул. — У нас гости.

Лысый резко обернулся, его член всё ещё торчал из штанов — багровый, налитой, с мутной каплей на кончике. Он смотрел на меня, и его глаза сузились в щёлочки.

— Ты кто такой, блядь?

— Местная служба безопасности, — я усмехнулся. — Отдел по работе с мудаками. Отойди от неё.

Тощий с луком потянулся к оружию, но тут же вскинул руки — из прохода вышла Настя, её посох светился оранжевым. За ней — мать, с уже активированным бафом на защиту. Золотистая аура окутала нас троих.

— Огонь, — сказала Настя с ледяной улыбкой. — Я могу поджарить вас троих за пять секунд. Проверим?

Тощий замер. Лысый выругался и начал засовывать член обратно в штаны, но ткань цеплялась за влажную головку. Я не отводил взгляда от его лица. Унижение горело на его щеках красными пятнами.

— Вы не посмеете, — прохрипел он. — Убийство игроков — это красная метка. Вас самих потом грохнут.

— А мы и не собираемся убивать, — я чуть сильнее прижал кинжал к горлу мага. — Разоружитесь. Всё, что есть — на пол. Мечи, луки, кинжалы. И тогда мы вас отпустим.

Лысый колебался. Его глаза метались между мной и Настей. Потом он переглянулся с тощим и выдохнул сквозь зубы. Меч лязгнул о камни. Лук и колчан последовали за ним. Кинжал тощего тоже упал.

— Умницы, — я кивнул. — Мам, развяжи девушек.

Мать уже опустилась на колени рядом с ними, её пальцы ловко распутывали верёвки. Брюнетка всхлипнула, когда путы упали с запястий, и тут же вцепилась в плечо матери. Рыжая осталась сидеть — всё так же молча, с пустыми глазами. Казалось, она не верила, что это происходит.

— Всё хорошо, девочки, — голос матери был мягким, успокаивающим. — Вы в безопасности. Мы вас выведем.

И тут я услышал шаги. Много шагов. Сзади.

Я обернулся, не отпуская мага. Из другого прохода — того, что мы не заметили за грудой обломков — выходили ещё четверо. Все вооружённые. Все с одинаковыми красными повязками на предплечьях. Клан. Бандитский клан.

Их лидер — мужик с перебитым носом и шрамом через левую бровь — держал в руках двуручный меч, который светился тусклым зелёным. Магический. Редкий. Опасный.

— Так-так, — он обвёл взглядом зал. — Кирилл, ты опять обосрался. Тебя вырубают две бабы и один мелкий засранец с ножичком?

Лысый — Кирилл — побагровел ещё сильнее, но теперь не от унижения. От страха.

— Гриша... мы не...

— Заткнулся, — лидер сплюнул на пол. — Ты свой шанс проебал. Теперь моя очередь.

Я смотрел на них и считал. Четверо новых плюс трое старых — семеро против нас троих. И две спасённые девушки, которые даже стоять не могли. Пиздец. Полный, окончательный.

— Настя, — прошептал я, не поворачивая головы. — Готовь массовую атаку.

— У меня только один Шторм, — её голос дрогнул. — После него я пустая.

— Один и выстрели. Потом разберёмся.

Маг, которого я держал, рванулся в сторону. Я рефлекторно ударил — кинжал рассёк ему плечо, брызнула кровь, но он уже падал на пол, уходя из захвата. Система моргнула сообщением об уроне. Я не читал. Было не до того.

— Огненный Шторм! — выкрикнула Настя, и зал наполнился рёвом пламени.

Огонь ударил по центру группы новых противников. Двое отшатнулись, закрывая лица. Один закричал — его куртка занялась. Но лидер даже не шевельнулся. Его меч вспыхнул зелёным, и пламя разбилось о невидимый барьер, рассыпаясь искрами по каменному полу.

— Антимагия, — он ухмыльнулся. — Дорогая штука. Но полезная.

И бросился вперёд.

Я метнулся наперерез, активируя Уклонение. Двуручный меч рассёк воздух там, где я только что стоял, и врезался в стену, выбивая каменное крошево. Я ударил сбоку — кинжал скользнул по его рёбрам, но броня выдержала. Только царапина. Его здоровье даже не шевельнулось.

— Танк, блядь, — выдохнул я.

— Ага, — он развернулся, и его кулак врезался мне в грудь.

Воздух вышибло из лёгких. Я отлетел к стене и сполз по ней, чувствуя, как перед глазами плывёт. Две трети здоровья. Один удар. Просто пиздец.

Краем глаза я видел, как мать заслоняет собой девушек. Её руки светились — она кастовала исцеление на Настю, которая пыталась блокировать посохом атаки тощего. Кирилл снова лез к рыжей, но мать встала между ними, и его рука схватила её за грудь.

— А ты ничего, — лысый сжал пальцы, сминая ткань рясы. — Старовата, но сиськи что надо.

Мать не закричала. Она развернулась и ударила его в лицо — не магией, просто кулаком. Хрустнуло. Кирилл отшатнулся, зажимая нос, из которого текла кровь.

— Мразь, — её голос был спокойным. Слишком спокойным.

Но тут сзади подошёл ещё один — тот, у которого горела куртка. Он сбил мать с ног и навалился сверху. Ряса задралась, обнажая бёдра. Его рука скользнула между её ног, и мать наконец закричала.

Я рванулся вперёд, забыв про боль, про здоровье, про всё. Кинжал вошёл в спину урода, прямо под левую лопатку. Он взвыл и скатился с матери, оставляя на её рясе кровавый след.

— Мам, вставай! — я протянул ей руку.

Она схватилась за неё, и я увидел её глаза — голубые, полные ужаса, но не сломленные. Она стиснула зубы и поднялась, одёргивая рясу.

— Настя! — крикнула она. — Держись!

Но Настя уже не держалась. Двое мужиков прижали её к стене. Один держал её за руки, второй заламывал посох в сторону. Её карие глаза расширились от страха, когда второй начал задирать её тунику.

— Маленькая, — он облизнулся, глядя на её плоскую грудь и выступающие рёбра. — Как пацан. Но ничего, я и таких люблю.

— Отпустите её! — я побежал к ним, но лидер снова преградил путь.

— Стоять, — его меч упёрся мне в грудь. — Ты шустрый, но глупый. Хочешь умереть?

— Лучше умереть, чем смотреть, как вы их насилуете.

— О, — он усмехнулся. — Так ты будешь смотреть. Обязательно. Это даже интереснее — когда зрители есть.

Он кивнул своим, и те начали действовать быстрее. Тот, что держал Настю, разорвал её тунику до пояса. Ткань треснула, обнажая маленькую, почти детскую грудь с розовыми сосками. Настя задрожала. По её щекам потекли слёзы, но она не издала ни звука — только смотрела на меня огромными глазами, в которых застыла мольба.

— Коля... — прошептала она.

Меня ударили в затылок. Темнота.

Когда я очнулся, мои руки были связаны за спиной. Та же грубая верёвка, что и у девушек до этого. Я лежал на полу, привалившись к стене, и видел всё.

Мать стояла на коленях перед Гришей. Её ряса была разорвана спереди, и пышная грудь вывалилась наружу — белая, с крупными розовыми сосками, которые сжались от страха и холода. Гриша держал её за волосы, заставляя смотреть вверх, на него.

— Жрица, значит, — он провёл пальцем по её щеке. — Святая дева. Интересно, как святая дева сосёт член?

— Я не буду, — мать стиснула зубы. — Лучше убей.

— Убить? — он рассмеялся. — Зачем? Ты же хилер. Ты нас лечить будешь. Добровольно или нет — не важно. А пока... просто развлекись.

Он расстегнул штаны и вытащил член. Толстый, изогнутый влево, с набухшими венами. Головка была влажной, от него пахло потом и кислым. Он поднёс его к губам матери, и она отвернулась.

— Смотри на меня! — он ударил её по лицу. Голова дёрнулась, на щеке остался красный след.

— Мам... — прохрипел я.

Она не слышала. Или делала вид, что не слышит. Её глаза были закрыты, губы сжаты в тонкую линию. Тогда Гриша схватил её за челюсть и надавил пальцами на щёки, заставляя открыть рот.

— Соси, — сказал он и вогнал член внутрь.

Мать задохнулась. Её горло сжалось вокруг его плоти, но он не остановился — продолжал толкать глубже, пока её нос не уткнулся в его лобок. Он держал её так, неподвижно, и я видел, как её тело содрогается, пытаясь подавить рвотный рефлекс.

— Хорошая девочка, — он начал двигаться — медленно, с оттяжкой, смакуя каждое движение. — Глубже. Ещё глубже.

Член скользил в её горле с мокрым чавкающим звуком. Слюна текла по подбородку матери, капала на её голую грудь. Её руки, всё ещё свободные, вцепились в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее. Он наматывал её светлые волосы на кулак и толкался всё быстрее.

Рядом со мной сидела Настя. Её туника была разорвана, короткие волосы растрёпаны. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, и в этих глазах был ужас пополам с чем-то, чего я не мог понять. Её дыхание было частым, мелким. Грудь — маленькая, с острыми сосками — вздымалась и опускалась.

— Настя... — я попытался доползти до неё, но связанные руки не давали опереться.

Она повернулась ко мне и вдруг прошептала:

— Коль, ты как? Ты цел?

Спрашивает, цел ли я, когда её саму только что чуть не изнасиловали. Ирония. Блядская ирония этого мира.

— Нормально, — я выдавил улыбку. — Жить буду. А ты?

— Я... — она замолчала, потому что один из бандитов схватил её за плечо и потянул вверх.

— Эй, мелкая, иди сюда. Пора и тебе поработать.

Это был тощий. Тот самый, с луком. Он уже расстегнул штаны и теперь держал в руке свой член — длинный, тонкий, с острой головкой. Он не был таким массивным, как у Гриши, но выглядел даже более угрожающе — как змея.

— Отпусти её! — я дёрнулся, но верёвки впились в запястья, причиняя боль.

— Заткнись, — тощий даже не посмотрел на меня. Он поставил Настю на колени перед собой и надавил на её плечи. — Рот открой.

Настя подняла на него глаза. Карие, заплаканные, но вдруг в них мелькнула злость.

— Отсосёшь сам, — сказала она. — Своему дружку. Если дотянешься.

Тощий ударил её. Звук пощёчины эхом разнёсся по залу. Голова Насти дёрнулась, на щеке расцвёл красный след. Но она не заплакала. Она снова посмотрела на него и усмехнулась.

— Слабенько.

Он замахнулся снова, но его перехватил Гриша, не вынимая члена изо рта матери.

— Погоди, — сказал он, тяжело дыша. — Я знаю, как сломать таких борзых.

Он вытащил член — с влажным хлопком, оставляя на губах матери нити слюны. Мать рухнула на пол, кашляя и хватая ртом воздух. Её грудь ходила ходуном, по подбородку стекала слюна вперемешку с его смазкой.

Гриша обошёл зал и остановился перед брюнеткой, которая всё это время сидела в углу, обхватив себя руками. Та, увидев его, сжалась ещё сильнее.

— Нет... пожалуйста...

— Пожалуйста? — он схватил её за волосы и швырнул в центр зала. — Вот твой шанс. Займись делом — и, может быть, мы отпустим твоих спасителей живыми.

Брюнетка посмотрела на меня, на мать, на Настю. Её глаза были полны отчаяния. Она понимала, что выбора нет.

— Если я сделаю... вы правда их отпустите?

— Слово даю.

Слово насильника и убийцы. Но она поверила. Или сделала вид, что поверила. Она встала на колени перед ним и открыла рот.

— Умница, — Гриша снова вогнал член в её горло, на этот раз грубее, быстрее. Брюнетка застонала, но не сопротивлялась. Её голова двигалась вперёд-назад, следуя ритму его толчков.

Я отвернулся. Не мог смотреть. Но уши мне никто не завязывал, и я слышал всё — мокрые звуки, хрипы, его грязные слова.

— Да, так. Глубже. Глотай, сука.

Рядом тощий трахал в рот Настю. Она больше не огрызалась — её сопротивление было сломлено, или она поняла, что так будет хуже. Её маленькое тело замерло, только голова дёргалась в такт его движениям. Он держал её за короткие волосы и стонал, запрокинув голову.

— Узкая, — бормотал он. — Горло как у мальчишки. Кайф.

Мать лежала на полу и плакала. Беззвучно. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с его смазкой на подбородке. Её грудь всё ещё была обнажена, и один из бандитов — тот, которому я порезал плечо — не удержался. Он подошёл к ней и начал мять её сиськи, грубо, не обращая внимания на всхлипы.

— Какие мягкие, — он щипал соски, растягивал их, скручивал между пальцами. — Как у шлюхи. Ты точно жрица?

Мать не отвечала. Её голубые глаза смотрели в потолок, будто она пыталась уйти куда-то далеко-далеко, где нет этого зала, этих людей, этих грязных рук на её теле.

Я смотрел на всё это и чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Не гордость. Не достоинство. Что-то более глубокое. Желание.

Мой член стоял.

Я ненавидел себя за это. Всей душой. Но факт оставался фактом — под кожаными штанами мой член был твёрдым как камень и упирался в ткань, пульсируя в такт ударам сердца. Я смотрел, как мать насилуют в рот, как её грудь мнут, как Настю имеют на коленях — и мой организм реагировал.

Грёбаная игра. Грёбаный Каяба. Грёбаное либидо, которое он запрограммировал монстрам и НПС. Может, оно распространялось и на игроков? Может, это не моя вина?

Нет. Врёшь. Это ты. Ты хотел этого с самого начала. Мать. Настю. И сейчас, глядя на их унижение, ты возбуждён.

Гриша кончил. Он вытащил член изо рта брюнетки и, дёргая его рукой, выплеснул сперму на её лицо. Белые густые капли растеклись по её щекам, попали в волосы, на ресницы. Она зажмурилась и замерла, не вытирая.

— Хорошая работа, — он похлопал её по щеке. — Теперь отдыхай.

Тощий тоже застонал и начал двигаться быстрее. Его член входил в горло Насти глубоко, до самого основания, и я видел, как её шея раздувается изнутри. Он кончил ей в рот с громким стоном, не вынимая. Настя дёрнулась, попыталась отстраниться, но он держал её голову, заставляя глотать.

— Всё, — он наконец отпустил её. — Молодец.

Настя рухнула на бок, и из её рта вытекла струйка спермы. Она смотрела в пол, тяжело дыша, и её плечи дрожали.

— Теперь эти двое, — Гриша кивнул на мать и на меня. — Хочу посмотреть, как мамаша трахается со своим сынком.

Внутри меня всё оборвалось.

— Что? — я поднял голову. — Ты о чём?

— О том, что ты всё время зовёшь её мамой, — он усмехнулся. — А она тебя — Колей. Вы реальная семья? Мать и сын? Отлично. Будет горячо.

— Ты болен, — мать приподнялась на локтях. — Я не буду с ним. Никогда.

— Будешь, — Гриша подошёл к ней и снова схватил за волосы. — Или твой сын умрёт. Прямо здесь. Медленно.

Он кивнул своим людям. Двое подошли ко мне и вздёрнули на ноги. Один разрезал верёвки на моих запястьях, но прежде чем я успел дёрнуться, второй приставил к моему горлу кинжал.

— Дёрнешься — сдохнешь, — сказал он.

Меня подтащили к матери и поставили перед ней. Она смотрела на меня снизу вверх, стоя на коленях, и в её взгляде был такой ужас, какого я никогда раньше не видел.

— Коля... — прошептала она. — Прости меня.

— За что?

— За то, что не смогла защитить.

— Раздевай его, — приказал Гриша матери. — И себя тоже. Всё снимай.

Мать поднялась на ноги. Её руки дрожали, когда она потянулась к застёжкам моей брони. Пальцы скользили, не слушались, но она справилась — кожаный нагрудник упал на пол. За ним — рубашка. Я остался по пояс голым, и холодный воздух подземелья сразу же пробрал до костей.

— Теперь себя, — Гриша облизнулся.

Мать медленно стянула остатки рясы. Ткань упала к её ногам, оставляя её полностью обнажённой. Высокая, стройная, с тяжёлой грудью, которая слегка покачивалась при каждом движении. Светлые волосы рассыпались по плечам. Между ног у неё были аккуратно подстриженные светлые волосы, и я не мог оторвать взгляда от этого места.

— Красивая, — сказал Гриша. — Теперь его штаны.

Она потянулась к моему ремню. Я стоял как парализованный — не мог ни оттолкнуть её, ни помочь. Просто смотрел, как её пальцы расстёгивают пряжку, как спускают штаны вниз. Мой член вырвался наружу — твёрдый, красный, с набухшей головкой, уже влажной от смазки.

Мать замерла. Её глаза расширились.

— О, — Гриша загоготал. — А сынок-то не против. Смотри, у него стоит. Давно мечтал мамку трахнуть, да?

Я молчал. Что я мог сказать? Что это неправда? Что это игра, система, что угодно? Это была правда, и мой стоящий член был лучшим доказательством.

Мать смотрела на мой член, и в её глазах было что-то новое. Шок. Смущение. И — может быть — странное, извращённое любопытство. Её пальцы всё ещё лежали на моём ремне, и она не отнимала руки.

— Теперь целуй его, — приказал Гриша. — В губы. Как любовника.

— Нет, — прошептала она.

— Да, — он кивнул своим, и кинжал у моего горла надавил сильнее. Я почувствовал, как по шее течёт тёплая струйка — порез, неглубокий, но достаточный, чтобы боль отрезвила.

— Мам... — я посмотрел на неё. — Делай, что он говорит. Мы выживем. Потом разберёмся.

Она всхлипнула. А потом привстала на цыпочки и прижалась губами к моим губам.

Это не был поцелуй. Это было прикосновение — сухое, безжизненное, на грани истерики. Но я почувствовал вкус её слёз и вкус его спермы, всё ещё остававшийся у неё во рту. И мой член дёрнулся. Она это почувствовала — он упёрся ей в живот.

— Теперь возьми его в руку, — продолжал Гриша. — Поласкай. Ты же знаешь, как это делается.

Мать разорвала поцелуй. Её дыхание было рваным, грудная клетка вздымалась. Она опустила руку и обхватила мой член пальцами. Её ладонь была тёплой и мягкой, и я едва не застонал от этого прикосновения.

— Двигай, — скомандовал Гриша.

И она начала двигать. Медленно, неуверенно, но всё же. Её пальцы скользили по моей длине, собирая смазку, распределяя её по головке. Она смотрела на мой член, не поднимая глаз, и я видел, как её щёки заливает румянец — от стыда или от возбуждения, я не знал.

— Хорошо, — Гриша обошёл нас по кругу, наслаждаясь зрелищем. — А теперь ляг на пол. Сынок сверху. Я хочу посмотреть, как он тебя трахает.

— Нет! — мать выкрикнула это, отшатываясь. — Не это. Пожалуйста. Что угодно, но только не это!

— Заткнись, — Гриша ударил её наотмашь. Тыльной стороной ладони, жёстко, без замаха — просто хлёсткий шлепок по щеке, от которого мать отлетела на шаг и едва не упала. — Ты будешь делать то, что я скажу. Или ты забыла, что твой сын ещё дышит только потому, что я этого хочу?

Мать прижала руку к щеке. Глаза блестели от слёз, но она сдержалась — не закричала, не кинулась на него. Просто стояла, тяжело дыша, и смотрела на меня. А я смотрел на неё. На её обнажённое тело в тусклом свете факелов, на грудь, которая вздымалась и опускалась слишком быстро, на светлые волосы, прилипшие к влажным плечам.

Мой член всё ещё стоял. Торчал, как проклятый указатель, упираясь в воздух между нами. Я ненавидел своё тело в этот момент. Ненавидел эту игру, этот чёртов шлем, эту систему, которая сделала мои желания такими очевидными.

— Ложись, — Гриша толкнул мать в плечо. — На пол. Спиной. И раздвинь ноги.

Она опустилась медленно, как в трансе. Сначала на колени — те самые колени, которые уже были сбиты о каменный пол, — потом легла на спину. Плиты подземелья были серыми, холодными, покрытыми мелкой крошкой, которая должна была впиваться в кожу. Она раздвинула ноги. Не широко — чуть-чуть, самую малость, — и я увидел её. По-настоящему. Не в фантазиях поздней ночью, не в мелькнувшем движении подола. А прямо перед собой — влажную, припухшую, со светлыми волосками, которые блестели в свете факелов.

— Теперь ты, — Гриша посмотрел на меня. — Сверху. Трахай её.

Кинжал у моего горла исчез. Меня толкнули вперёд, и я упал на колени между раздвинутых ног матери. Её колени были по бокам от меня. Её запах ударил в нос — пот, страх, что-то ещё, более глубокое, мускусное. Её глаза смотрели в мои, и в них было столько всего, что я не мог разобрать ни одной эмоции по отдельности.

— Коля, — прошептала она. — Не надо.

— Надо, — Гриша присел на корточки рядом с нами. — Или я отрежу ему яйца. Медленно. По одному.

Я опёрся руками о пол по бокам от материнских плеч. Моё лицо оказалось прямо над её лицом. Мои бёдра — между её бёдер. Мой член упёрся ей в живот, горячий и твёрдый, оставляя влажный след на коже. Она вздрогнула.

— Опустись ниже, — скомандовал Гриша. — И направь его. Рукой.

Я отвёл бёдра назад. Взял свой член в руку — он пульсировал, головка была скользкой от смазки, — и приставил к её входу. Её плоть была горячей. Влажной. Она не была сухой — я почувствовал это сразу, как только головка коснулась её половых губ. Система, тело, что угодно — она была готова. И от этого мне стало ещё хуже.

— Мам... — я замер, глядя ей в глаза. — Я не хочу так.

— Я знаю, — её голос дрожал. — Я знаю, Коль. Но если это спасёт тебя...

— Давай, — Гриша положил руку мне на задницу и надавил. — Входи.

Я толкнулся вперёд. Головка раздвинула её половые губы, вошла на сантиметр, и мать вскрикнула — не от боли, от неожиданности, от шока проникновения. Я замер. Её стенки сжались вокруг меня — тугие, горячие, невероятно живые. Я чувствовал каждую складочку внутри неё, каждый миллиметр её плоти, обхватившей мой член.

— Глубже, — Гриша сильнее надавил на мою задницу.

Я вошёл глубже. Медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её тело поддаётся, как растягивается, принимая меня. Её глаза расширились ещё больше. Рот приоткрылся — она хватала воздух, как выброшенная на берег рыба. Её руки вцепились в мои плечи — ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы.

— Полностью, — голос Гриши стал хриплым. — По самые яйца.

Я вошёл до конца. Мои яйца прижались к её промежности. Мой член был полностью внутри неё — в моей матери, — и это было самое неправильное, самое запретное, самое охуительное ощущение в моей жизни. Её жар обволакивал меня. Её влага текла по моему стволу. Её мышцы пульсировали вокруг меня, сжимаясь и разжимаясь в каком-то бессознательном ритме.

— Теперь двигай, — сказал Гриша. — Трахай её. Как шлюху.

Я начал двигаться. Медленно — сначала. Вытаскивал член почти полностью, чувствуя, как её половые губы цепляются за головку, как воздух подземелья холодит влажную кожу. Потом входил обратно — одним долгим, плавным толчком, от которого у меня самого перехватывало дыхание.

Мать не кричала. Не плакала. Просто лежала подо мной, глядя в потолок, и её губы беззвучно шевелились — она считала. Я понял это по ритму. Раз-два-три. Раз-два-три. Она считала, чтобы не сойти с ума. Чтобы отделить себя от происходящего. Чтобы это была не она, а кто-то другой.

Но тело не слушалось. Её бёдра чуть приподнимались навстречу моим толчкам — непроизвольно, бессознательно. Её влаги становилось больше. С каждым движением мой член скользил всё легче, всё свободнее, и звук стал мокрым — чмокающим, пошлым, заполняющим всё подземелье.

— Быстрее, — Гриша дышал тяжело. — Я сказал — трахай её, а не занимайся любовью.

Я ускорился. Мои бёдра задвигались быстрее, вбивая член в материнское лоно с такой силой, что её тело содрогалось при каждом толчке. Её груди колыхались в такт — тяжёлые, с тёмными сосками, которые затвердели и торчали вверх. Капли пота скатывались по её шее, падали на ключицы, исчезали в ложбинке между грудей.

— Вот так, — застонал Гриша. — Хороший сын. Трахает мамочку.

Его слова были как пощёчина. Я хотел остановиться, но не мог. Моё тело жило своей жизнью — бёдра двигались сами, член вонзался в неё снова и снова, и с каждым толчком удовольствие нарастало, скручивалось внизу живота тугой пружиной. Я смотрел на мать — на её лицо, которое она пыталась держать бесстрастным, но которое предательски искажалось при каждом глубоком проникновении. Её губы дрожали. Её веки подрагивали. И её глаза — когда она случайно встретилась со мной взглядом, — в них был не только ужас. В них было что-то ещё.

— Мам... — прошептал я, не переставая двигаться. — Прости меня.

— Всё хорошо, — её голос был чужим, механическим. — Всё хорошо, Коль. Продолжай.

И я продолжал. Трахал её — свою мать — на холодном каменном полу подземелья, пока трое ублюдков смотрели и мастурбировали. Я слышал их стоны, слышал шлепки их рук о собственную плоть, слышал, как Гриша шепчет: «Да, да, кончи в неё, кончи в мамочку», — и ненавидел их всех. Ненавидел так, как никогда никого не ненавидел.

И одновременно — я был на грани. Её тело было слишком горячим. Слишком тугим. Слишком... правильным. Каждый толчок приближал меня к разрядке, и я знал, что не смогу сдержаться. Не здесь. Не сейчас. Не с ней.

— Я сейчас... — выдохнул я. — Мам, я...

— Не в неё, — резко сказал Гриша. — Вытащи. Кончи ей на лицо.

Я едва успел. Выдернул член за секунду до того, как меня накрыло, и первая струя спермы ударила матери в щёку — густая, белая, горячая. Вторая — на губы, размазываясь по ним, как помада. Третья — на подбородок, стекая тонкой дорожкой вниз по шее. Я кончал и кончал, содрогаясь всем телом, глядя, как моё семя покрывает лицо самого дорогого мне человека.

Мать зажмурилась. Сперма затекла ей в глаз, склеила ресницы. Она не вытирала её — просто лежала, позволяя ей стекать по щекам, и её губы всё ещё шевелились. Раз-два-три. Раз-два-три.

— Красиво, — выдохнул Гриша. — Очень красиво.

Я рухнул рядом с матерью, тяжело дыша. Мой член всё ещё пульсировал, выбрасывая последние капли на каменный пол. В голове был туман. Тело гудело от разрядки, но на душе было так мерзко, как никогда в жизни.

— Теперь ты, — Гриша посмотрел на Настю, которая всё это время сидела в углу, забившись в комок, и смотрела на нас расширенными от ужаса глазами. — Иди сюда.

— Нет! — я попытался встать, но двое сразу же навалились на меня, прижимая к полу. — Не трогайте её!

— Уже поздно, мальчик, — Гриша схватил Настю за шкирку и подтащил к нам. — Ты своё получил. Теперь моя очередь.

— Отпусти её! — мать тоже попыталась подняться, но Гриша пнул её в бок. Она охнула и скорчилась на полу, прижимая руки к рёбрам.

— А ты смотри, — сказал он ей. — Смотри, что я буду делать с подружкой твоего сына. И запоминай. Потому что потом будет её очередь смотреть, как я трахаю тебя.

Настя вырывалась — маленькая, хрупкая, с короткими волосами и огромными карими глазами, полными слёз. Её одежда уже была разорвана. Грудь — маленькая, с бледно-розовыми сосками — была открыта. Мантия волшебницы валялась где-то в углу.

— Коля! — закричала она. — Коля, помоги!

Я бился под весом двух тел, прижимавших меня к полу. Бесполезно. Мои руки были вывернуты за спину. Моё лицо вжималось в холодный камень. Я мог только смотреть — как Гриша ставит Настю на колени рядом с матерью, как разводит ей ноги, как приставляет свой огромный, покрытый венами член к её крошечному входу.

— Маленькая, — хмыкнул он. — Тесная. Давно у меня таких не было.

И вошёл. Одним грубым толчком — до упора, до самых яиц, — и Настя закричала. По-настоящему закричала — высоким, рвущимся голосом, который эхом разнёсся по подземелью. Её тело выгнулось дугой. Пальцы скребли по камню, ломая ногти. Из неё потекла кровь — тонкая струйка, смешиваясь со смазкой и спермой.

— Узкая, — простонал Гриша, начиная двигаться. — Как целка. Ты целка, да?

Настя не ответила. Она просто кричала — при каждом толчке, при каждом движении его члена внутри неё. Её тело содрогалось. Слёзы текли по щекам, капали на каменный пол, смешивались с кровью.

Мать смотрела. Я смотрел. Мы все смотрели, как Гриша трахает Настю — жёстко, безжалостно, вбивая её в камень с такой силой, что она едва не падала. Один из его подручных подошёл и схватил её за волосы, удерживая голову поднятой. Чтобы мы видели её лицо. Чтобы она видела нас.

— Смотри на своего парня, — шептал он ей на ухо. — Смотри, как он беспомощен. Как не может тебя защитить.

— Коля... — прохрипела Настя. — Коля, мне больно...

Я закрыл глаза. Не мог. Просто не мог на это смотреть. Но её крики всё равно проникали в меня — через уши, через кости, через саму суть этого проклятого мира. Каждый крик был как нож. Каждый вскрик — как соль на рану.

Она кричала ещё долго. Гриша менял позы — ставил её раком, заставлял скакать на нём сверху, прижимал лицом к полу и трахал сзади. Его стоны становились громче. Его движения — быстрее. И наконец он кончил — с рёвом, с матом, заливая спермой её лицо и волосы, как до этого я заливал лицо матери.

Настя рухнула на пол. Она не плакала — просто лежала, свернувшись калачиком, и дрожала. Между ног у неё всё было в крови и сперме. Короткие каштановые волосы слиплись от пота и чужого семени.

— Теперь ты, — Гриша повернулся к матери. — Иди сюда.

— Нет, — мать отползла назад, прижимаясь спиной к стене. — Хватит. Пожалуйста, хватит.

— Я сказал — иди сюда.

Он схватил её за волосы и потащил к центру комнаты. Её ноги скользили по залитому кровью и спермой камню. Её тело было бледным, дрожащим, покрытым синяками. Он бросил её на пол рядом с Настей, лицом к лицу, так что они почти касались губами.

— Целуйтесь, — приказал он.

— Что? — мать уставилась на него.

— Целуй её. В губы. Открытым ртом. Я хочу видеть ваши языки.

Мать заколебалась. Настя всё ещё была в полубессознательном состоянии — её глаза остекленели, губы дрожали. Но когда мать наклонилась и прижалась губами к её губам, Настя дёрнулась, как от удара током.

— Вот так, — Гриша присел рядом, наблюдая. — Глубже. Языком.

Мать раздвинула губы Насти языком. Это было не эротично — это было жалко и страшно. Две женщины, обе изнасилованные, обе униженные, вынужденные целоваться на глазах у своих мучителей. Слёзы текли по их щекам, смешиваясь на стыке губ. Сперма Гриши, всё ещё остававшаяся на лице матери, попадала в рот Насте.

— Хватит, — Гриша оттолкнул их друг от друга. — Теперь ты, — он кивнул на мать. — Лижи её. Между ног. Я хочу видеть, как ты вылизываешь её после меня.

— Нет...

— Да.

Он схватил мать за затылок и прижал лицом к промежности Насти. Та попыталась сдвинуть ноги, но двое подручных Гриши держали их разведёнными. Кровь и сперма всё ещё сочились из неё, пачкая камень, пачкая лицо матери.

— Лижи! — рявкнул Гриша.

И мать лизнула. Её язык коснулся разорванной, окровавленной плоти Насти, и та вскрикнула — не от удовольствия, от боли и унижения. Но мать продолжала — методично, как автомат, проводя языком по половым губам Насти, слизывая чужую сперму, смешанную с кровью и её собственной смазкой.

— Глубже, — Гриша дрочил себе, глядя на это. — Засунь язык внутрь.

Мать засунула. Настя закричала снова — её разорванное нутро горело от прикосновения, от слюны, от всего. Но мать не останавливалась. Она двигала языком внутри Насти, вылизывая её изнутри, пока Гриша мастурбировал всё быстрее и быстрее.

— Я кончаю, — выдохнул он. — Открой рот.

Мать отстранилась от промежности Насти и повернулась к нему лицом. Гриша направил член ей в лицо и кончил — обильно, густо, заливая спермой её волосы, лоб, щёки. Она не закрывала глаза. Просто смотрела на него — пустым, мёртвым взглядом, — пока его семя стекало по её лицу.

— Вот теперь всё, — Гриша застегнул штаны. — Собираемся. Эти двое пусть живут. Будут помнить.

Они ушли. Трое здоровых мужиков в грязной броне, топая сапогами по каменному полу. Их шаги затихли в коридоре. Хлопнула дверь. Лязгнул засов — не заперто, просто брошено.

Мы остались втроём. Мать — на коленях, с лицом, залитым спермой. Настя — на полу, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Я — прижатый к стене, с ободранными запястьями и пустотой внутри.

Тишина. Только наше дыхание — хриплое, рваное, — да звук капающей воды где-то в углу.

— Я убью их, — прошептал я. — Всех. Каждого.

— Нет, — голос матери был глухим. — Не сейчас.

— Но...

— Не сейчас, — повторила она. Поднялась на ноги, покачнулась, удержалась за стену. Подошла к Насте, опустилась рядом с ней на колени. — Настя. Настенька. Посмотри на меня.

Настя не отвечала. Она лежала, глядя в стену, и только слегка вздрагивала. Мать осторожно коснулась её плеча, и Настя дёрнулась, как от ожога.

— Тише, тише, — мать гладила её по голове, убирая слипшиеся волосы с лица. — Всё закончилось. Мы живы. Мы выжили.

— Зачем? — голос Насти был едва слышен. — Зачем выжили?

— Чтобы отомстить, — сказал я. Поднялся, морщась от боли в вывернутых руках. — Чтобы найти их и убить. Медленно.

Мать посмотрела на меня. В её глазах всё ещё была та пустота — страшная, бездонная, — но за ней уже разгоралось что-то новое. Холодное. Острое.

— Да, — сказала она. — Чтобы отомстить.

Она помогла Насте подняться. Та едва стояла — ноги подкашивались, между ног всё горело. Мать поддерживала её, обнимая за плечи, прижимая к себе.

— Одеваемся, — скомандовала она. — И уходим. Здесь оставаться нельзя. Они могут вернуться.

Мы собрали уцелевшие лохмотья. Моя броня была безнадёжна — ремешки порваны, пластины погнуты. Ряса матери превратилась в рваную тряпку. Мантия Насти валялась где-то, найти не удалось. Мы натянули на себя что могли, прикрывая наготу ровно настолько, чтобы не привлекать внимания.

— Портал, — сказал я. — У нас же есть портал в город?

Мать кивнула. Достала из инвентаря маленький синий кристалл — телепортационный камень, который давали всем новичкам. Сжала его в кулаке, и воздух вокруг нас замерцал.

— Активирую, — сказала она. — Держитесь за меня.

Я схватил её за плечо. Настя — за другую руку. Кристалл вспыхнул ярким голубым светом, и мир вокруг нас рассыпался на пиксели.

Мы появились на центральной площади. Тот же самый фонтан, те же самые скамейки, те же самые каменные плиты под ногами. Но теперь всё было другим. Мы были другими.

Вокруг толпились игроки. Они смотрели на нас — троих окровавленных, избитых, полуголых людей, появившихся из ниоткуда. Кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. Кто-то начал перешёптываться.

— Идём, — мать потянула нас в сторону таверны. — Быстро.

Мы прошли через толпу, как сквозь строй — под взглядами, полными ужаса, любопытства, отвращения. Кто-то протянул мне тряпку, чтобы прикрыться. Кто-то спросил: «Что с вами случилось?» Я не ответил.

Трактирщик посмотрел на нас и ничего не сказал. Просто протянул ключ от комнаты — той самой, с двумя койками, — и отвернулся.

— Вода, — бросила мать. — Горячая вода. И бинты.

Он кивнул.

Мы поднялись по лестнице. Комната была маленькой, с низким потолком и одним окном, забранным мутным стеклом. Две койки у стен. Стол. Табурет. Свеча.

Мать уложила Настю на одну из коек. Та сразу же свернулась калачиком, лицом к стене, и затихла. Её плечи вздрагивали — она плакала, беззвучно, спрятав лицо в подушку.

— Я сейчас, — мать коснулась моего плеча. — Жди здесь.

Она вышла. Я остался в комнате. С Настей. С тишиной. С запахом крови и спермы, который, казалось, въелся в мою кожу намертво.

Я сел на пол у стены. Прислонился спиной к холодным доскам. Закрыл глаза.

И увидел их снова. Гришу. Его дружков. Мать на полу. Настю на коленях. Её крики. Её кровь.

Мои кулаки сжались. Я хотел убивать. Прямо сейчас — встать, найти их, вонзить кинжал в горло каждому. Резать медленно, чтобы они чувствовали. Чтобы кричали так же, как кричала Настя.

Дверь открылась. Мать вошла с кувшином горячей воды и чистыми тряпками. Поставила всё на стол, зажгла свечу.

— Раздевайся, — сказала она мне.

— Что?

— Раздевайся, Коля. Ты грязный. Весь в крови. Нужно промыть раны.

Я стянул остатки брони, рубашку. Мать смочила тряпку в горячей воде и начала обтирать мои плечи, спину, грудь. Её движения были мягкими, осторожными — материнскими. Она не говорила ни слова о том, что произошло. Просто мыла меня, как в детстве, когда я падал с велосипеда и разбивал коленки.

— Теперь Настя, — сказала она, когда закончила со мной. — Помоги мне.

Настя не сопротивлялась. Она позволила нам раздеть её, уложить на спину, развести ноги. Её промежность была красной, распухшей, покрытой запёкшейся кровью. Мать аккуратно промокала её тряпкой, смоченной в тёплой воде, и Настя вздрагивала при каждом прикосновении.

— Больно, — прошептала она.

— Знаю, — мать продолжала. — Потерпи. Нужно промыть, чтобы убрать всю гадость.

Я держал Настю за руку. Её пальцы были холодными, как лёд. Она сжимала мою ладонь с такой силой, что кости хрустели, и смотрела в потолок. Просто смотрела — и молчала.

Когда мать закончила, она укрыла Настю одеялом и села рядом с ней на край кровати. Я остался на полу. Свеча догорала, отбрасывая дрожащие тени на стены.

— Мы не расскажем никому, — тихо сказала она. — всё что происходит в игре, останется в игре, запомнил? Но это не значит, что мы забудем или тем более простим, эти ублюдки получат своё, когда придёт время. Но для этого нам нужно выжить, выжить и не сломаться. И это касается не только нас с Настей, но и тебя, ты понял? — она посмотрела мне в глаза и я увидел — гнев, ярость, обида — всё это клокотало в ней гремучей смесью.

Я судорожно кивнул.

Свеча на столе догорала. Мать сидела на краю кровати Насти, её пальцы всё ещё гладили спутанные каштановые волосы подруги. Та уснула — или притворилась спящей — свернувшись в комок под грубым одеялом, плечи перестали вздрагивать. В комнате пахло горячим воском, старой кровью и потом. И чем-то ещё — кислым, мускусным, от чего у меня скручивало живот.

Я поднялся с пола. Ноги затекли. Опираясь о стену, я пересёк комнату к окну — мутное стекло показывало только размытые огни города и чёрный силуэт Айнкрада в вышине. Шестой уровень. Мы на шестом уровне, а впереди — девяносто четыре. Девяносто четыре этажа монстров, ловушек, ублюдков вроде Гриши. Или хуже.

— Ложись, — голос матери прозвучал глухо. — Завтра тяжёлый день.

Я обернулся. Она смотрела на меня через плечо, светлые волосы рассыпались по спине, голубые глаза блестели в полутьме. Не плакала. Нет. Смотрела твёрдо, как тогда, когда сказала «мы не сломаемся». От этого взгляда стало одновременно легче и поганее — потому что я не был уверен, что достоин такой матери.

— Я посплю на полу, — сказал я. — А ты ложись с Настей.

— Ты уверен?

— Вполне.

Мать ничего не ответила. Стянула сапоги, легла рядом с Настей, обняла её со спины. Две фигуры на узкой койке — высокая светловолосая женщина и хрупкая темноволосая девушка, прижавшиеся друг к другу под одним одеялом. Моя мать. Моя подруга. Женщины, ради которых я убил бы любого. И женщины, которых я хотел. Особенно сейчас — когда их тела были так близко, когда от них пахло теплом и чем-то женским, когда одеяло сползало с плеча матери, обнажая ключицу...

Я отвернулся. Бросил свой мешок на свободную койку — нет, не лягу. Сел на пол, спиной к стене, лицом к двери. Привычка. Ассасин должен видеть вход. Даже если вход заперт. Даже если в комнате только свои. Особенно если в комнате только свои — потому что главная угроза сидит не снаружи. Главная угроза — это я сам.

Кинжалы положил рядом. Проверил инвентарь: зелья здоровья, антидот, три ловушки, верёвка, огниво. Всё на месте. Всё как всегда. Только вот внутри всё горело — и это было не как всегда. Это было впервые.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыли картинки: мать на полу, её бёдра раздвинуты, её грудь в чужих руках. Настя на коленях, её рот... Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Ненависть и возбуждение смешались в какое-то ядовитое варево, от которого тошнило и хотелось ещё. Какого хрена со мной не так? Почему я не могу просто ненавидеть? Почему память о том, что сделали с ними, заставляет мой член твердеть?

Ответа не было. Только тишина комнаты, только дыхание двух спящих женщин, только скрип половиц под чьими-то шагами в коридоре.

Шаги затихли у нашей двери. Я напрягся. Рука легла на рукоять кинжала. Пауза. Три удара сердца. Четыре. Пять. Шаги двинулись дальше. Кто-то из постояльцев искал свою комнату и ошибся. Я выдохнул.

— Не спишь? — голос матери. Шёпот. Она не спала.

— Нет.

— Я тоже.

Пауза. Настя тихо застонала во сне — кошмар. Мать зашептала ей что-то успокаивающее, и та затихла. Я смотрел в темноту и слушал.

— Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросила мать. — Что угодно. Просто чтобы я слышала твой голос.

Я проглотил комок в горле.

— Помнишь, как ты учила меня кататься на велике? У дома, на той кривой дорожке, где вечно валялись ветки?

— Ты разбил коленку, — в её шёпоте прорезалась улыбка. — И ревел как белуга.

— Не ревел. Я мужественно терпел.

— Ага. Мужественно. Пока я йодом не начала мазать — вот тогда ты заревел.

— Йод — это пытка. Это нечестно.

— Зато теперь у тебя коленки как новые. Ни шрама.

Я усмехнулся в темноте.

— А здесь шрамов, похоже, не избежать.

— Шрамы — не самое страшное, Коль. Страшнее — когда внутри.

Тишина. Я знал, о чём она. Знал, что она тоже об этом думает. Знал, что утром нам придётся снова выходить за ворота, снова сражаться, снова рисковать — потому что иначе мы не вырастем, не станем сильнее, не сможем защититься. А если не сможем защититься — повторится то же самое. Или хуже.

— Я не дам их больше в обиду, — сказал я.

— Я знаю. Потому и попросила тебя быть рядом. Потому и... — она замолчала.

Я ждал.

— Спи, Коля. Завтра рано вставать.

Она не договорила. Я не стал спрашивать. Лёг на жёсткий матрас, уставился в потолок. Где-то внизу, в общем зале, горланили пьяные голоса. Где-то на улице лаяла собака — или волк. Где-то в моей голове крутились картинки, от которых не спасало ничто.

Я не заметил, как провалился в сон.

Утро ударило в окно мутным серым светом. Я проснулся от скрипа двери — мать уже стояла на пороге, полностью одетая, в своей белой рясе с золотой каймой. Свежая. Бодрая. Будто и не было вчерашнего дня.

— Завтрак внизу, — сказала она. — Настя уже там. Давай быстрее.

Я скатился с койки. Инвентарь — проверил. Кинжалы — на поясе. Броня — на месте, чёрная кожа с металлическими вставками, скрадывающая движения. Ассасин. Вчера я убил трёх гоблинов и десяток волков. Сегодня убью больше.

В общем зале было немноголюдно. За стойкой тот же трактирщик — здоровенный мужик с сальными волосами и вечно недовольным лицом. Настя сидела за угловым столом, ковыряя ложкой в тарелке с овсянкой. Выглядела она... нормально. Бледная, с тёмными кругами под карими глазами. Но живая. И даже улыбнулась, когда я сел напротив.

— Доброе утро, спящий красавец.

— Сама такая, — буркнул я, хватая с общего блюда ломоть хлеба. — Как ты?

Улыбка дрогнула. На секунду. Потом она пожала плечами — слишком резко, слишком нарочито.

— Нормально. Система говорит, что все дебафы сняты, здоровье полное. Так что... нормально.

— Настя.

— Я правда в порядке, Коль. — Она посмотрела мне в глаза, и в карих омутах мелькнуло что-то острое. — Правда. Просто... давай сегодня убьём побольше мобов. Ладно?

— Ладно.

Мать принесла три кружки с чем-то, отдалённо напоминающим чай. Села рядом со мной, положила руку мне на плечо — привычный материнский жест. От её ладони шло тепло. Или это только казалось.

— План на сегодня, — начала она. — Я смотрела карту. На востоке, за Лесом Шепчущих Трав, есть каньон. Там водятся каменные василиски. Десятый уровень. Много опыта за каждого. Лут — редкие кристаллы для оружия. Но нужна тактика.

— Я зайду со спины, — сказал я, жуя хлеб. — Пока вы двое будете отвлекать. У василисков есть атака взглядом — каменное окоченение. Но работает только на тех, кто смотрит в глаза. Ассасин не смотрит в глаза. Ассасин смотрит на затылок.

— То есть ты предлагаешь нам смотреть ему в глаза и каменеть? — Настя приподняла бровь. — Гениальный план, господин стратег.

— У тебя дальняя дистанция. Бьёшь огненным шаром в морду — он отвлекается на тебя. Мать накладывает на тебя барьер и бафает уклонение. Я в это время режу ему сухожилия. Слепой василиск — мёртвый василиск.

— А если у него есть ещё и хвост? — спросила мать. — У василисков обычно ядовитый хвост.

— Поэтому я режу его первым.

Мать усмехнулась.

— Хорошо. Идём.

Мы прошли через утренний город. Каменные мостовые блестели от росы. Торговцы раскладывали товары на лотках — мечи, щиты, зелья, еда. Игроки сновали туда-сюда: кто-то набирал пати для рейда, кто-то торговался, кто-то просто стоял у стены с пустым взглядом. Я заметил пару парней, которые вчера смотрели на нас, когда мы телепортировались на площадь. Они быстро отвернулись.

Слухи ходят быстро. Здесь, в Айнкраде, новости — единственная валюта быстрее коллов. И я знал, что о нас уже говорят. Трое новичков, которых изнасиловали гоблины. Две телки и один пацан, который не смог их защитить. Я стиснул зубы. Пусть говорят. Каждый бой — это опыт. Каждый опыт — это сила. А сила — это возможность заткнуть любого, кто откроет рот.

Ворота города скрипнули, выпуская нас наружу. За стеной дышал прохладой лес — высокие сосны, густой подлесок, паутина тропинок. Мы пошли на восток, туда, где за Шепчущими Травами ждали каньон и василиски.

— Слушай, Коль, — Настя догнала меня и пошла рядом. — А что ты чувствуешь? Когда убиваешь?

Я не сразу ответил. Под ногами хрустели ветки. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя на земле пятнистый узор.

— Ничего, — сказал я наконец. — Сначала был страх. Потом злость. А теперь — просто делаю работу. Как в «Ведьмаке». Там тоже монстров убиваешь и не паришься.

— А если это не монстры? — она не смотрела на меня. — Если игроки? Как те... ну, ты понял.

— Тогда я почувствую всё.

Она кивнула. Больше не спрашивала.

Мать шла чуть позади, нараспев читая какое-то заклинание — видимо, тренировалась. Её голос вибрировал в утреннем воздухе, смешиваясь с пением птиц. Жрица света. Единственная из нас, кто не может убивать напрямую. Только лечить, защищать, бафать. И при этом — самая сильная из нас. Потому что без неё мы бы уже сто раз сдохли.

Лес закончился внезапно — просто расступился, открывая вид на каньон. Узкая расщелина в скальной породе, метров пятьдесят в глубину. На дне — высохшее русло реки, усыпанное камнями. И среди камней — шевеление. Чешуя блеснула на солнце.

— Василиск, — констатировал я, приседая за ближайшим валуном. — Один. Патрулирует.

— Я готова, — Настя сжала посох. Навершие засветилось оранжевым.

— Я тоже, — мать коснулась моего плеча. По телу пробежала волна тепла — баф на уклонение. — Давай, сынок. Покажи им.

Я кивнул и скользнул в тень.

Спуск в каньон занял минуту. Цепляясь за выступы, перекатываясь от камня к камню, я двигался по краю, заходя василиску в тыл. Эта тварь была размером с телёнка — бронированная чешуя, шесть лап, длинный хвост с костяным шипом на конце. Голова напоминала помесь ящерицы и птицы, а глаза — даже с моего ракурса я их видел — горели жёлтым, гипнотизируя.

— Настя! — крикнул я.

Огненный шар врезался в морду твари с гулким «вуф». Василиск взревел, разворачиваясь к источнику атаки. Его хвост взметнулся, целя в невидимого врага. Идеальный момент.

Я прыгнул с высоты трёх метров, выставив кинжалы. Лезвия вошли в основание хвоста — туда, где чешуя была тоньше. Хруст. Всплеск тёмной крови. Хвост конвульсивно дёрнулся, но уже бесполезно — я перерезал сухожилия.

Василиск развернулся ко мне. Глаза вспыхнули. Я отвёл взгляд, уходя перекатом, но всё равно почувствовал, как мышцы на долю секунды деревенеют. Барьер матери сработал — окоченение не прошло.

— Второй шар, Настя! По глазам!

Ещё один огненный сгусток. Тварь замотала головой, ослеплённая. Я поднырнул под брюхо, полоснул по сухожилиям передней лапы. Василиск упал на колено. Добить.

Прыжок на спину. Кинжал в основание черепа — туда, где чешуя расходилась, открывая уязвимую плоть. Лезвие вошло по рукоять. Тварь задрожала, издала булькающий рык и завалилась на бок.

Вы убили Каменного василиска (ур. 10). Получено опыта: 340. Бонус за скрытную атаку: +25%. Бонус за групповое убийство: +10%.

Получен трофей: Чешуя василиска (2 шт.), Ядовитый шип (1 шт.), Кристалл окаменения (1 шт.).

— Первый, — выдохнул я, вытирая кинжал о чешую. — Есть ещё.

Мать спустилась в каньон, осматривая тушу. Настя подошла следом, всё ещё сжимая посох.

— Неплохо, — оценила мать. — Быстро. Слаженно. Мне понравилось.

— Мне тоже, — Настя пихнула меня локтем. — Только не зазнавайся.

— Я вообще само смирение, — я усмехнулся, собирая лут. — Ладно. Идём глубже. Тут должны быть ещё.

И они были. За следующие четыре часа мы убили семь василисков. С каждым боем тактика оттачивалась: Настя агрила тварь издалека, мать держала на ней барьеры и хил, я резал хвосты, сухожилия, затылки. На пятом василиске я получил удар хвостом — уже мёртвым, конвульсивным, — и потерял тридцать процентов здоровья. Мать вылечила за секунды. На седьмом у Насти кончилась мана, и нам пришлось добивать врукопашную. Я прыгнул твари на голову и вогнал оба кинжала в глазницы.

Вы убили Каменного василиска (ур. 10). Получено опыта: 340. Бонус за критическое попадание: +50%.

Внимание! Ваш уровень повышен до 7. Доступны новые способности: Ядовитый клинок (ур. 1), Теневой скачок (ур. 1).

Тело пронзила горячая волна. Мышцы налились силой, перед глазами вспыхнули иконки новых скиллов. Семь. Уже семь. Я опережал график.

— Ого! — Настя посмотрела на свой интерфейс. — Мне тоже подняли! Шестой уровень! Огненная стена открылась!

— И мне шестой, — мать улыбнулась. — Усиленный барьер и массовое исцеление. Неплохо для одного утра.

Я спрыгнул с туши, чувствуя, как адреналин всё ещё гудит в крови. Хороший бой. Правильный. Честный. Монстры против игроков — без всей этой человеческой грязи, без...

— Смотрите, — Настя вдруг застыла, указывая на край каньона. — Там.

Наверху, вдоль обрыва, шли трое. Игроки. Двое мужиков в тяжёлой броне и одна женщина — тёмные волосы, чёрная мантия, посох с черепом на навершии. Тёмный маг. Компания явно не из слабых. И направлялись они прямо к нам.

— Заметили, — констатировал я, выпрямляясь. — Стоим спокойно. Оружие не убираем, но и не светим. Ждём.

Троица спустилась в каньон. Вблизи стало видно, что мужики — классические танки: щиты, мечи, шлемы с прорезями. Уровни — над головами не горят, значит, скрыли. Тёмная магесса смотрела на нас с интересом — глаза у неё были странные, лиловые, как у куклы. И улыбалась она слишком ласково. Слишком... знающе.

— Привет, ребята, — её голос был низким, с хрипотцой. — Фармите?

— Фармим, — ответил я. — Что надо?

— О, ничего такого. Просто смотрим. — Она обвела взглядом тушу василиска, потом перевела его на мать, на Настю. — Шестой уровень, а уже василисков режете. Впечатляет. Особенно для группы без танка.

— У нас своя тактика, — мать шагнула вперёд, заслоняя Настю. — Если вам нужен каньон — мы уходим. Здесь на всех хватит.

— Да нет, каньон нам не нужен, — тёмная магесса усмехнулась. — Нам нужны вы. Ну, то есть — такие, как вы. Сильные. Быстрые. Без предрассудков.

Я напрягся. Рука легла на кинжал.

— В смысле — «такие, как мы»?

— А, ты не знаешь? — она сделала невинный вид. — О вас весь город говорит. Трое новичков, которых отодрали гоблины в первый же день. Две бабы и один пацан-переросток, который даже не смог их защитить.

Воздух застыл. Настя побледнела. Мать стиснула челюсть — я видел, как заходили желваки на её скулах.

— Мы слышали, что Каяба добавил повышенное либидо монстрам и НПС, — продолжала магесса, не сводя с меня лиловых глаз. — Но мы не знали, что он добавил его и игрокам. А вы, похоже, уже в курсе?

— Чего ты хочешь? — мой голос звучал ровно. Я сам удивился этому спокойствию. Внутри всё клокотало, но снаружи — только холод, только расчёт. Ассасин. Не поддаваться эмоциям.

— Я хочу предложить вам сделку, — она шагнула ближе. От неё пахло чем-то пряным, гвоздикой. — В Айнкраде выживают не самые сильные. Выживают самые... гибкие. Те, кто понимает — правила здесь другие. Здесь нет морали. Нет законов. Есть только сила и желание. А у вас, похоже, с желаниями порядок.

Она смотрела прямо на меня. И улыбалась. И в этой улыбке было всё: знание, намёк, приглашение. Она знала. Откуда — хрен его разберёт, но она знала, что я хочу мать. Что я хочу Настю. Что каждую ночь я ворочаюсь без сна, представляя их тела, их запах, их стоны...

— Ты ошибаешься, — сказал я.

— Разве? — она склонила голову набок. — Тогда почему у тебя эрекция прямо сейчас?

Я опустил глаза. Чёрт. Проклятая кожаная броня скрывала многое, но не всё. Особенно когда член упирался в ткань так, что шнуровка готова была треснуть. Мать проследила мой взгляд. Её щёки вспыхнули. Настя тоже посмотрела — и тут же отвернулась, закусив губу.

— Это просто адреналин после боя, — сквозь зубы процедил я. — Ничего больше.

— Конечно-конечно, — магесса рассмеялась. — Адреналин. Ладно, не буду вас смущать. Предложение всё равно в силе. Мы с ребятами собираемся в рейд на босса десятого этажа через пару дней. Нужны хорошие дамагеры и саппорт. Вы подходите. Доля лута — поровну. А если покажете себя хорошо — позовём в гильдию. «Чёрная Роза». Слышали?

Я не слышал. Но кивнул.

— Подумаем.

— Думайте, — она развернулась и пошла к выходу из каньона. Танки двинулись за ней. — Время до завтрашнего вечера. Спрашивайте в таверне «Паучий Угол». Меня зовут Морриган.

Они ушли. Мы остались втроём среди каменных стен и дохлых василисков. Тишина была такой плотной, что резала уши.

— Коля, — мать заговорила первой. — Это правда? То, что она сказала?

— Что именно?

— Про эрекцию. Это был адреналин? Или... что-то другое?

Я поднял глаза. Она смотрела на меня — не осуждающе, нет. Скорее, растерянно. Как будто впервые увидела во мне не сына, а кого-то другого. Кого-то взрослого. Кого-то опасного.

— Мам...

— Я не злюсь, — она покачала головой. — Просто ответь.

— Я не знаю, — соврал я. — Правда. Всё смешалось. Бой, адреналин, эти трое... Я сам не понимаю.

— А мне кажется, ты всё понимаешь, — тихо сказала Настя, не оборачиваясь. — Просто не хочешь говорить.

И пошла прочь. К выходу из каньона. Одна.

Я смотрел ей вслед. Её хрупкая фигурка с короткими волосами, её угловатая походка — мальчишеская, но при этом такая женская в своей уязвимости. И я ненавидел себя за то, что даже сейчас, когда она обижена и растеряна, я хочу её так, что зубы сводит.

— Догони, — мать толкнула меня в плечо. — Быстро.

Я побежал.

Я догнал её через сотню метров, на выходе из каньона. Настя шла быстро, опустив голову, и даже не обернулась, когда услышала мои шаги.

— Настя. Стой.

Она не остановилась. Только плечи напряглись, и короткие волосы хлестнули по щекам, когда она резко мотнула головой. Тогда я схватил её за руку — тонкое запястье в моей ладони дрожало.

— Отпусти.

— Нет. Давай поговорим.

— О чём? — она развернулась, и я увидел её глаза — карие, влажные, но сухие от злости. — О том, что твоя эрекция была не от адреналина? О том, что ты смотрел на свою мать так, как смотрят на... — она ослекась и вырвала руку. — Я слышала, что она говорила. Та тёмная магесса. Она знала. Про тебя. Про твои желания.

— Настя, я...

— И знаешь, что самое паршивое? — она смотрела прямо на меня, и в её глазах стояло что-то, чего я никогда не видел. Не обида. Не злость. Ревность. — Я думала, ты смотришь на меня. Не на меня, конечно, а... ну, ты понял. А ты смотрел на неё.

Воздух застрял у меня в глотке. Настя закусила губу — до крови, до красной точки на нижней губе — и отвернулась. Я видел, как поднялась и опустилась её грудь. Как пальцы сжались в кулаки. Хрупкая фигурка, короткие каштановые волосы, острые плечи — и вся она дрожала, как натянутая струна.

— Это неправда, — тихо сказал я. — Ну, то есть — не совсем правда. Мне нравишься ты. Очень. Но я... Чёрт, Настя, я сам запутался. Всё смешалось. Эта игра, эти монстры, то, что случилось в первый день...

Она молчала. Но не ушла. И это было уже что-то.

— Она сказала — «повышенное либидо», — я говорил быстро, проглатывая слова. — Может, это баф какой-то? Системный эффект? Я не знаю, почему мой организм так реагирует. Но я не хотел. Это непроизвольно.

— Врёшь, — тихо сказала Настя, но в голосе уже не было металла. — Ты знаешь, что врёшь. Но ладно. Забудь.

— Я не могу забыть.

— А придётся, — она развернулась ко мне, и в карих глазах что-то блеснуло. — Потому что если ты собираешься дальше так на неё смотреть, то я не хочу быть рядом. Это... неправильно. Она твоя мать.

— А если я постараюсь?

— Постараешься — что?

— Смотреть на тебя.

Она замерла. Ветер донёс запах пыли и сухой травы из каньона. Где-то далеко ухала птица. Я шагнул ближе — и она не отступила.

— Ты дурак, Коля, — прошептала она, но уголки губ дрогнули.

— Знаю.

Я протянул руку и взял её ладонь. Маленькую, холодную — но она не вырвалась. Её пальцы легли в мои, и я почувствовал, как бешено колотится жилка на её запястье.

— Ладно, — она вздохнула. — Давай попробуем. Но если ещё раз...

— Не будет «ещё раз».

— Посмотрим.

Она улыбнулась — слабо, неуверенно, но улыбнулась. Я смотрел на её лицо: карие глаза, короткие волосы, озорная улыбка. И впервые за долгое время в груди не было тяжести. Только тепло.

Сзади раздался шорох. Я развернулся, выхватывая кинжал — мать стояла в десяти метрах и смотрела на нас. Её губы сложились в лёгкую улыбку.

— Я не помешала?

— Нет, — хором сказали мы, и Настя выдернула руку.

— Вот и хорошо, — мать подошла, поправила длинные светлые волосы. Белая ряса сияла в лучах заходящего солнца, и я снова поймал себя на том, что смотрю на неё. На изгиб талии, на пышную грудь под тканью. Чёрт. Я отвёл взгляд, но поздно — заметил, как мать усмехнулась уголком рта.

— Возвращаемся в город, — сказала она. — Сегодня был тяжёлый день.

Я кивнул. Настя встала рядом со мной — ближе, чем обычно. Её плечо почти касалось моего. И я поймал себя на мысли, что теперь всё стало ещё сложнее.

Город встретил нас шумом и суетой. Игроки толпились у лавок оружейников и алхимиков, обсуждали рейды, спорили о прокачке. Центральную площадь освещали магические фонари — жёлтые огни дрожали в сумерках, отбрасывая длинные тени на брусчатку. Мы прошли мимо фонтана, где вода лилась из пасти каменного дракона, и направились к таверне «Сломанный Щит».

— Сегодня толпа больше, — заметила Настя.

— Много новичков, — я кивнул на группу игроков в стартовых кожаных доспехах. Они жались у доски объявлений, нервно переглядываясь. — Похоже, Каяба затащил в игру всех, кто купил диск.

— Сколько нас теперь? — мать прищурилась, глядя на толпу. — Тысяч десять? Двадцать?

— Хрен знает. Но чем больше народу, тем быстрее зачистим уровни.

Мы зашли в таверну. В общем зале было не протолкнуться — игроки сидели за столами, ели, пили, обсуждали тактики. Трактирщик, толстый мужик с сальной бородой, махнул нам рукой.

— Комнаты нужны? — рявкнул он, перекрикивая шум.

— Две, если есть, — ответил я.

— Свободна одна. Две койки. Берите или не берите — других нет.

Я переглянулся с матерью. Она пожала плечами.

— Берём.

Комната оказалась на втором этаже, под самой крышей. Тонкий свет треснутого фонаря освещал продавленный матрас на железной раме. Тёплый спёртый воздух пах пролитым элем и потом. Половицы скрипели при каждом шаге. Два узких окна выходили на тёмный переулок.

— Ну и дыра, — Настя скривилась.

— Зато дешёво, — я бросил мешок на пол. — Мам, ты с Настей на кровати, я на полу.

— Нет, — мать покачала головой. — Тебе нужно выспаться. Ты дамагер, твоя реакция важнее. Я постелю одеяло на пол.

— Ты жрица. Без тебя мы вообще трупы.

— Тогда будем меняться, — она улыбнулась, но в глазах мелькнула усталость. — Сегодня ты на кровати. Я на полу. Завтра — наоборот.

— А я? — Настя скрестила руки. — Я волшебница. Мне тоже нужен отдых.

— У тебя малый рост, — усмехнулся я. — Поместишься вон в тот угол.

— Придурок, — она пихнула меня в плечо, но без злобы.

Мать рассмеялась — тихо, мелодично — и сняла плащ. Белая ряса обтягивала её фигуру. Я отвернулся, делая вид, что раскладываю вещи. Но краем глаза всё равно видел: как она наклоняется, расстилая одеяло на полу, как свет фонаря ложится на её ключицы, как длинные светлые волосы падают на плечи.

— Коля, — окликнула меня Настя. — А ты чего застыл?

— Ничего. Задумался.

— О чём? — в её голосе снова мелькнула та ревнивая нотка.

— О прокачке. Завтра надо идти в локацию посложнее. Волки и василиски дают мало опыта.

— А куда?

— К востоку от города есть болота, — я сел на кровать, наконец-то подняв глаза. — Там водятся трясинные рейдеры. Мобы 8-10 уровня. Опасные, но опыт хороший.

— И лута много? — Настя присела рядом, скрестив ноги.

— Должно быть. Кожа, когти, иногда магические амулеты.

— Тогда идём, — мать закончила стелить и села на одеяло, прислонившись спиной к стене. — Но сначала — завтрак. Я голодная.

— Как всегда, — хмыкнул я.

— Сын, не дерзи матери.

— Ладно-ладно.

Мы поели сухих пайков из инвентаря — жёсткого хлеба, вяленого мяса и каких-то местных фруктов, похожих на яблоки, только горьких. За окном стемнело. Сквозь щели в ставнях пробивался свет уличных фонарей. Где-то внизу, в общем зале, орали пьяные игроки.

— Как думаешь, — тихо спросила Настя, — мы выберемся?

— Выберемся, — сказал я. — Каяба сказал — сто уровней. Значит, идём сто уровней.

— А если не дойдём?

— Дойдём.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что у меня мать — задрот из Dota, — я усмехнулся. — И подруга — волшебница с комплексом Наполеона.

— Я не маленькая! — Настя стукнула меня кулаком в плечо. — Я компактная!

— Вот именно.

Мать тихо смеялась, глядя на нас. В полумраке её лицо казалось моложе, мягче. Я снова поймал себя на том, что смотрю на неё, и отвернулся к стене.

— Спать, — сказал я. — Завтра тяжёлый день.

— Спокойной ночи, — прошептала мать.

— Сладких снов, — добавила Настя, и я услышал, как она укладывается на кровать.

Я лёг на спину, уставившись в потолок. Доски были грубо отёсаны, с занозами и трещинами. Свет фонаря дрожал, рисуя на стенах танцующие тени. Я слышал дыхание матери — ровное, спокойное. И дыхание Насти — чаще, прерывистое. Она тоже не спала.

Мой член снова напрягся. Проклятое либидо. Я сжал кулаки, вжимаясь в жёсткий матрас. Запах её волос — Настиных — доносился от подушки. И запах матери — её духов, слабый, цветочный — от одеяла на полу.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: мать в белой рясе, её изгибы, её ключицы в свете фонаря. Настя с её короткими волосами и озорной улыбкой. Я представил их обеих — рядом, близко, слишком близко — и закусил губу, чтобы не застонать.

Рука сама потянулась к паху. Я остановил её. Нет. Не здесь. Не сейчас. Я не мог — не имел права — дрочить в метре от них.

— Коля, — шёпот Насти прозвучал прямо над ухом.

Я вздрогнул. Она свесилась с кровати, и её лицо было в считанных сантиметрах от моего.

— Что?

— Ты не спишь?

— Нет.

— Я тоже, — она помолчала. — Можно я лягу рядом? Мне страшно.

— А мать?

— Она спит. Я тихо.

— Давай.

Настя скользнула с кровати на пол, прижимаясь ко мне. Её хрупкое тело легло вдоль моего — маленькое, тёплое. Короткие волосы щекотали мне щёку. Я чувствовал её дыхание на своей шее.

— Так лучше, — прошептала она.

— Лучше, — согласился я, хотя каждое слово давалось с трудом. Мой член стоял колом, упираясь в ткань штанов. Настя лежала так близко, что её бедро касалось моего — и она не могла не заметить.

— Коля? — в её голосе появилась дрожь.

— М?

— Это... у тебя... — она замолчала.

— Прости. Это непроизвольно.

— Из-за меня?

Я не ответил. Потому что не знал ответа. Из-за неё? Да. Из-за матери? Тоже да. Сейчас, когда её дыхание грело мою щёку, когда её маленькая ладонь случайно касалась моей груди, когда запах её волос — сухих, с лёгкой ноткой гари от заклинаний — забивал ноздри, я хотел её так, что зубы сводило.

— Коля, — она прошептала снова. — А если я... тоже хочу?

Сердце пропустило удар. Я повернул голову. Её карие глаза блестели в темноте. Зрачки расширены. Губы приоткрыты. Я чувствовал её дыхание — частое, горячее.

— Настя...

Она прижалась ко мне. Её губы коснулись моих — робко, неуверенно. Я ответил — мягко, стараясь не спугнуть. Но поцелуй стал глубже. Её язык скользнул в мой рот, и я застонал, прижимая её к себе.

— Тише, — выдохнула она. — Разбудишь мать.

— Плевать.

Но я всё равно понизил голос. Моя рука легла на её талию, скользнула под ткань волшебной рясы. Кожа была гладкой, тёплой. Настя вздрогнула, когда мои пальцы коснулись её живота.

— Холодные, — прошептала она.

— Прости.

— Не извиняйся. Продолжай.

Я провёл ладонью вверх, к её груди. Маленькой, упругой. Сосок напрягся под моими пальцами. Настя тихо охнула, закусив губу. Её рука легла на мою грудь, потом ниже — на живот, потом ещё ниже...

И остановилась. Прямо над ремнём.

— Можно?

— Да.

Её пальцы дрожали, когда она расстёгивала ремень. Я помог ей — быстро, нетерпеливо. Штаны скользнули вниз, и мой член вырвался на свободу. Настя смотрела на него — в темноте, при тусклом свете фонаря, её глаза были широко раскрыты.

— Большой, — прошептала она.

— Средний, — хмыкнул я. — Просто ты... компактная.

— Идиот, — она тихо прыснула, но руку не убрала. Её пальцы обхватили мой член, и я зашипел сквозь зубы. Прохладная ладонь, осторожные движения — она гладила головку, проводила по стволу, изучала каждый дюйм.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Очень.

— А так?

Она сжала чуть сильнее, и я чуть не взвыл. Из головки выступила капля смазки — прозрачная, вязкая. Настя заметила и медленно, очень медленно размазала её большим пальцем.

— Мокрый, — сказала она с любопытством.

— Ага. Бывает.

— Я тоже мокрая.

Моё сердце стукнуло где-то в горле. Я повернулся к ней, прижимая к полу, и моя рука скользнула вниз, под её рясу, под ткань белья. Пальцы коснулись горячей влажной плоти. Настя втянула воздух сквозь зубы.

— Там... всё мокрое, — прошептал я.

— Я же сказала.

Я начал гладить её — медленно, изучая складки её маленькой киски. Мой палец скользнул внутрь, и Настя сжала мои плечи, закусив губу так сильно, что побелела кожа вокруг рта. Я нашёл клитор — крошечный бугорок под моими пальцами — и начал круговые движения. Её бёдра задрожали. Она раздвинула ноги шире, прижимаясь ко мне всем телом.

— Коля, — её шёпот срывался. — Пожалуйста...

— Что?

— Я хочу тебя. Сейчас. Здесь.

Я замер. Мать спала в метре от нас. Одно неверное движение — и она проснётся. Увидит нас. Увидит, как её сын укладывает подругу на грязный пол и...

— Она не проснётся, — прошептала Настя, словно читая мои мысли. — Она крепко спит. Я знаю.

— Точно?

— Точно.

Я сглотнул. Мой член пульсировал, требуя разрядки. Настя лежала подо мной, раздвинув ноги, и её влага текла по моим пальцам. Я смотрел на её лицо — карие глаза, короткие волосы, припухшие от поцелуев губы — и понимал, что не могу остановиться.

— Хорошо, — выдохнул я. — Но тихо.

Она кивнула. Я стянул с неё бельё, отбросил в сторону. Потом пристроился между её ног. Головка моего члена упёрлась в горячее влажное отверстие. Настя замерла, глядя на меня снизу вверх. В её глазах был страх. И желание. И что-то ещё — тоска, смешанная с голодом.

— Давай, — прошептала она.

Я толкнулся. Медленно. Её киска была узкой, тугой — я чувствовал, как стенки сжимаются вокруг меня, пропуская глубже. Настя ахнула, вцепилась в мои плечи. Её ногти впились в кожу сквозь ткань.

— Больно?

— Немного. Не останавливайся.

Я продолжил. Дюйм за дюймом — внутрь. Её тело сопротивлялось, но влаги было достаточно. Когда я вошёл полностью, Настя застонала — и я закрыл её рот ладонью. Её дыхание обжигало кожу. Глаза расширились от ощущения — заполненности, растяжения.

— Тихо, — прошептал я, убирая руку.

— Ты... ты внутри меня, — её голос дрожал. — Полностью. Я чувствую тебя. Так глубоко...

— Двигаюсь?

— Да. Медленно. Сначала медленно.

Я начал двигаться. Плавные, осторожные толчки. Её киска сжималась вокруг моего члена — горячая, влажная, узкая. Каждое движение отдавалось волной удовольствия в позвоночнике. Настя обхватила меня ногами, прижимая ближе, и её пятки упёрлись мне в задницу.

— Быстрее, — прошептала она.

— Точно?

— Да. Я хочу быстрее.

Я ускорился. Запах её кожи — лёгкий, с ноткой пота, — бил в ноздри. Её тихие стоны прорывались сквозь сжатые губы. Половицы скрипели под нашими телами, но я уже не думал о шуме. Я думал только о ней — о её узкой киске, сжимающей мой член, о её коротких волосах, разметавшихся по полу, о её карих глазах, которые смотрели на меня с такой дикой смесью страха и желания.

— Коля... я сейчас...

— Давай. Вместе.

Я толкнулся глубже, и она взорвалась. Её киска сжалась вокруг меня с невероятной силой — горячо, мокро, пульсируя. Настя вцепилась в мои плечи, закусила губу до боли, удерживая крик. Я почувствовал, как её соки текут по моему члену, как дрожат её бёдра.

И я кончил следом. Волна жара прокатилась по телу, собираясь в паху. Моя сперма выплеснулась глубоко в неё — горячая, густая. Я застонал, уткнувшись лицом в её шею. Запах её волос. Вкус соли на губах. Моё тело дрожало, выплёскивая последние капли.

Мы лежали так минуту, может, две. Дышали. Потом я осторожно вышел из неё. В темноте было видно, как сперма вытекает из её раскрытой киски на одеяло. Настя смотрела на это с каким-то странным выражением — смесь стыда и удовольствия.

— Ты как? — прошептал я.

— Хорошо. Странно. Но хорошо.

— Не жалеешь?

— Нет, — она улыбнулась слабо. — А ты?

— Нет.

Она прижалась ко мне, устраивая голову на моём плече. Я обнял её, накрывая полу своей кожаной куртки. В комнате пахло сексом. Спермой. Потом. Если мать проснётся — она сразу всё поймёт.

— Надо было в туалете, — прошептал я.

— В следующий раз, — Настя тихо хмыкнула. — Если будет следующий раз.

— Будет.

Она не ответила. Только прижалась крепче. Я смотрел в потолок — на танцующие тени, на трещины в досках — и думал о том, что теперь всё стало по-настоящему сложно. Раньше я просто хотел их обеих. Теперь я трахнул одну из них — а вторая лежала в метре от меня, и я всё ещё хотел её.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый, без сновидений.

Проснулся я от холода. Окно было открыто — створку сорвало ветром. Бледный утренний свет заливал комнату. Мать стояла у окна, поправляя ставни, и на её лице было странное выражение.

— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь.

— Доброе, — я сел на матрасе. Настя ещё спала, свернувшись калачиком у меня под боком. Одеяло сползло, открывая её голое плечо.

— Я не буду спрашивать, что здесь было ночью, — мать наконец повернулась. Её голубые глаза смотрели на меня — без осуждения, но с каким-то сложным, нечитаемым чувством. — Но запах стоит такой, что даже мне неловко.

— Мам...

— Не надо, — она покачала головой. — Вы взрослые. Это нормально. Но... Коля, будь осторожен. С ней. С собой. С... — она запнулась. — Со своими желаниями.

Я опустил глаза. Мои щёки горели. Мать вздохнула, подошла и села рядом со мной. Её ладонь легла на мою щёку — тёплая, мягкая.

— Я всё понимаю, — тихо сказала она. — Правда. И я не злюсь. Просто... помни, кто ты. И кто я.

— Я помню.

— Вот и хорошо.

Она встала и пошла к двери. У порога обернулась.

— Будите Настю. Через час выходим. Болота сами себя не зачистят.

— Буди Настю. Через час выходим. Болота сами себя не зачистят.

Мать закрыла за собой дверь. Я остался сидеть на матрасе, глядя на спящую Настю. Её короткие волосы торчали в разные стороны, губы были слегка приоткрыты, дыхание ровное. На шее остался красный след от моего рта — я даже не заметил, когда оставил его. Засос. Я оставил засос на шее Насти. И мать это видела.

Потолок надо мной пошёл трещинами. Пыль кружилась в луче утреннего света. Где-то внизу, в общем зале, уже гремели кружками — таверна просыпалась. Настя пошевелилась, потянулась, и одеяло сползло ещё ниже. Её грудь — маленькая, с бледными сосками — обнажилась полностью.

— Настя, — я тронул её за плечо.

— Ммм?

— Вставать пора. Мать уже ждёт.

Она открыла глаза — карие, сонные, с красными прожилками от недосыпа. Пару секунд смотрела на меня, не понимая, где находится. Потом опустила взгляд на свою голую грудь, на одеяло с засохшими пятнами спермы, на мою руку, лежащую на её плече. Щёки Насти вспыхнули.

— Ой, — выдохнула она и рванула одеяло вверх.

— Уже поздно прятаться, — я усмехнулся, хотя внутри всё сжималось. — Мать всё знает.

— Что?! — Настя села, прижимая одеяло к груди. Глаза расширились. — Она... она что-то сказала?

— Что мы взрослые и это нормально. И что через час мы выходим на болота.

Настя уставилась на меня, переваривая услышанное. Её лицо менялось — стыд сменялся ужасом, ужас — чем-то похожим на облегчение. Она выдохнула.

— Я думала, она нас убьёт.

— Она жрица. Ей по классу не положено.

Настя прыснула, и я почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло. Она потянулась за своей туникой, валявшейся на полу, и я отвернулся, давая ей одеться. В комнате было тихо, только ткань шуршала да скрипели половицы под ногами.

— Коля.

— Да?

— Я... — она запнулась. Я обернулся. Настя стояла уже одетая, но смотрела в пол. — Всё было... хорошо. Ночью. Правда.

— Мне тоже было хорошо, — я встал, поправил перевязь с кинжалами. — Но сейчас надо идти. Болота сами себя не зачистят.

Мы спустились в общий зал. Мать сидела за столом в углу, перед ней стояли три тарелки с чем-то, что местная система считала завтраком, и большая кружка с водой. Она подняла голову, окинула нас взглядом — быстрым, цепким — и ничего не сказала. Только кивнула на тарелки.

— Ешьте. Путь неблизкий.

Я сел напротив. Настя устроилась рядом, стараясь не смотреть матери в глаза. В зале было немноголюдно — пара игроков у стойки, трактирщик, протирающий кружки. За окном — серое небо, мокрые крыши, крики чаек. Порт Сакуры. Город, в котором мы застряли на ближайшие чёрт знает сколько месяцев. Или лет.

— Болота Туманов, — мать развернула перед нами карту на столе. Пергамент был грубым, с нанесёнными от руки пометками. — Локация к юго-востоку от города. Седьмой-десятый уровни. Там водятся древесные угри, болотные василиски и что-то под названием Гниющий Ужас. Судя по описанию в справочнике — моб с ядовитой аурой.

— Звучит обнадёживающе, — я отпил из кружки. Вода была тёплой, с металлическим привкусом. — Угри, василиски и Ужас. Идеальный план на утро.

— План простой, — мать проигнорировала мой сарказм. — Я держу щит Света и лечение. Настя кидает заклинания с дистанции. Ты, — она посмотрела на меня, — танкуешь мобов.

— Я ассасин, мам. У меня броня из бумаги.

— Ты взял ассасина вместо танка. Теперь танкуешь.

Настя фыркнула в свою тарелку. Я вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Мать в режиме «старой игроманки» была неумолима. Она раздавала указания с той же уверенностью, с какой когда-то водила рейды в Линейке. Только теперь вместо монитора и клавиатуры у неё было реальное тело, которое можно ранить, искалечить, убить. А вместо дискорда — голос, от которого у меня внутри всё скручивалось в тугой узел.

Мы вышли через восточные ворота. Город кончился быстро — сначала пошли огороды НПС, потом поля с пожухлой травой, потом кривой лес, где ветки царапали плечи и лица. Земля под ногами становилась мягче, воздух — тяжелее. Где-то впереди уже клубился туман — белый, густой, как молоко.

— Граница локации, — сказала мать, останавливаясь. — Дальше туман станет плотнее. Там всё, что выше седьмого уровня.

— И что нам это даёт? — я поправил кинжалы.

— Опыт. Деньги. Лут. Возможно, редкий дроп, — она посмотрела на меня через плечо. — Готов?

— Нет.

— Отлично. Тогда пошли.

Она шагнула в туман. Я переглянулся с Настей — она пожала плечами с той же смесью страха и азарта, которую я чувствовал сам. Мы пошли следом.

Болото встретило нас запахом гнили. Ноги проваливались в моховую подушку, вода чавкала под сапогами, а туман облеплял лицо мокрой простынёй. Деревья здесь стояли мёртвые — серые стволы, сухие ветки, ни одного листа. Где-то вдалеке ухала птица — или не птица. Настя вскинула посох, и огонёк на навершии загорелся ярче.

— Тихо, — мать подняла руку. — Слушайте.

Я замер. Сначала ничего не было — только моё дыхание и стук сердца в ушах. Потом — скрип. Медленный, протяжный, как будто кто-то водил ножом по стеклу. Он доносился слева, из-за группы мёртвых деревьев.

— Угри, — тихо сказала мать. — Древесные угри. По описанию — атакуют с веток, сворачиваются в кольца. Быстрые. Очень быстрые.

Я вытащил кинжалы. Металл скользнул из ножен с тихим шелестом. Настя подняла посох, и на кончике навершия заплясало пламя. Мать отступила на шаг назад, поднимая руки — с её пальцев сорвался золотистый свет, окутывая меня и Настю тёплым сиянием.

Благословение Света: +15% к уклонению, +10% к скорости атаки.

Системное сообщение всплыло перед глазами золотистым курсивом — и тут же исчезло. В тот же миг скрип стал громче. Ближе. Я увидел их — три тёмные фигуры скользили по мёртвым стволам, перетекая с ветки на ветку, как змеи. Только это были не змеи. Тела угрей были покрыты корой, сучья торчали вместо плавников, а глаза горели гнилостным светом.

Первый прыгнул на меня.

Я ушёл в сторону — воздух свистнул там, где только что была моя голова. Угорь ударился о мох, развернулся, раскрыв пасть. Зубы — деревянные щепки, зазубренные, острые. Я ударил первым — правый кинжал вонзился в основание головы, левый полоснул по глазу. Критический удар. Угорь взвыл, задёргался. Из раны сочился не кровью — древесным соком.

— Слева! — крикнула Настя, и огненный шар сорвался с её посоха.

Второй угорь вспыхнул как факел. Запахло палёным деревом и смолой. Он извивался, катался по мху, пытаясь сбить пламя, но Настя уже кидала следующий шар — в третьего. Мать держала щит Света, и её губы беззвучно шевелились — она читала заклинание.

Я добил первого. Кинжалы вошли в открытую пасть, проткнули то, что заменяло угрю мозг. Тело обмякло и рассыпалось в труху. Над ним всплыло системное сообщение:

Древесный угорь побеждён. Опыт +65.

Второй угорь затих под огнём — осталась только обугленная ветка. Третий попытался уйти обратно на дерево, но Настя догнала его огненным копьём. Он рухнул в болотную жижу, разбрасывая искры.

— Трое, — я вытер кинжалы о мох. — Неплохо.

— Это только начало, — мать опустила руки. Её лицо блестело от пота. — Дальше их будет больше. И они умнее.

Мы пошли вглубь болота. Туман становился гуще. Мёртвые деревья стояли так плотно, что приходилось протискиваться между стволами. Я шёл первым, мать и Настя — за мной. Разведка. Мать накладывала на меня баф за бафом — усиление брони, повышение шанса критического удара, лёгкое исцеление. Её прикосновения к моему плечу заставляли кожу гореть даже через одежду.

Интерфейс показывал, что опыт капает всем троим. Отрядный режим работал — мы делили прогресс поровну. Ещё пара таких стычек, и Настя возьмёт шестой уровень, а мать — шестой. Я уже был на полпути к седьмому. Цифры росли, полоска опыта медленно ползла вправо.

Следующая стычка подтвердила слова матери. Угри пошли сразу с трёх сторон — пять штук. Мы построились треугольником: я и мать прикрывали Настю, которая вела огонь по дальним целям. Драться вслепую, в густом тумане, когда каждый звук искажён эхом — это было похоже на кошмар. Дважды я пропускал удары — угорь бил хвостом, и меня отбрасывало на мох. Мать тут же лечила, но боль оставалась.

Здоровье: 68%.

— Ещё двое справа! — голос Насти дрожал от напряжения.

Я развернулся. Сквозь туман проступили тени — крупнее, чем первые. Эти угри были покрыты не только корой, но и мхом. Старшие особи. Один из них раскрыл пасть, и я увидел что-то, что не было зубами — щупальца. Древесные, тонкие, они тянулись ко мне, извиваясь.

— Настя, огонь!

Огненный шар ударил в ближайшего угря. Он загорелся, но не остановился — протаранил меня, сбил с ног. Я упал в болотную жижу, захлебнулся вонючей водой. Щупальца оплели мою ногу, сжали с такой силой, что хрустнула броня. Я ударил кинжалом — наугад, вслепую. Попал. Угорь ослабил хватку.

— Коля! — мать крикнула, и я почувствовал, как волна света ударила в спину. Исцеление резануло болью — приятной, горячей.

Я вырвался. Задыхаясь, вскочил на ноги. Угорь уже горел, но второй был ещё жив. Он обходил нас с фланга, пытаясь добраться до матери. Она стояла ко мне спиной, подняв руки в заклинании. Беззащитная. Её светлые волосы разметались по плечам, ряса прилипла к спине от влажности.

Я рывком преодолел разделяющее нас расстояние. Удар. Ещё удар. Кинжалы вошли в бок угря, проткнули кору. Он взвыл, дёрнулся — и я добавил третий, в основание черепа. Тело обмякло.

Старший древесный угорь побеждён. Опыт +120.

— Спасибо, — мать обернулась. Её глаза блестели. От страха? От адреналина? — Ты успел.

— Всегда успеваю.

Она улыбнулась — чуть нервно, чуть гордо. И я вдруг заметил, как глубоко она дышит. Как вздымается её грудь под мокрой рясой. Как капли пота катятся по шее к ключицам. Я отвернулся. Слишком близко. Слишком опасно.

Бой закончился. Пятеро угрей лежали в болотной грязи, превращаясь в труху. Настя перевела дух, опуская посох. Мать подсчитала выпавший лут — несколько кусков древесной коры, один редкий сапфир с эффектом яда, и кожаный пояс на броню.

— Отдых, — сказала она. — Десять минут.

Мы нашли более-менее сухое место — ствол поваленного дерева, выступающий из воды. Сели. Я стянул куртку, осматривая повреждения на броне. Левая рука пострадала сильнее — кожа под тканью была содрана, сочилась кровь. Мать тут же села рядом, взяла мою руку. Её пальцы легли на рану — тёплые, мягкие. С них сорвался свет.

— Ты вечно лезешь в самое пекло, — тихо сказала она.

— Кто-то же должен.

— Мог бы дать мне поставить нормальный щит.

— Ты и так держала его весь бой. У тебя мана не резиновая.

Она усмехнулась, качая головой. Её пальцы гладили мою руку — уже не залечивая, просто гладя. Я замер. Это длилось секунду. Две. Потом она убрала руку и встала.

— Мана восстановится. Ты — нет.

— Я тоже восстановлюсь.

— Только если я тебя вылечу. А если меня рядом не будет?

— Тогда я буду осторожнее.

— Ты? Осторожнее? — она рассмеялась. — Не смеши меня.

Настя молчала, сидя на краю бревна. Её взгляд был направлен куда-то в туман, но я знал, что она слушает. И видит. И думает о чём-то своём. Мне вдруг стало стыдно — за этот разговор, за эту близость с матерью, за то, что Настя видит это сразу после нашей ночи.

— Двинемся дальше через пять минут, — сказал я, вставая. — Я хочу до вечера взять седьмой уровень.

— Шестой, — поправила Настя. — Тебе нужен шестой.

— Седьмой. Шестой я уже перешагнул.

Она удивлённо моргнула и тут же полезла в интерфейс. Мать тоже проверила своё меню. Системные сообщения подтвердили:

Николай — Уровень 7.

Алениэль — Уровень 6.

Настя — Уровень 6.

Мать присвистнула. Настя хлопнула меня по плечу.

— Ну ты и жук. Когда успел?

— Пока вы считали лут.

— Ладно, — мать поправила волосы, собирая их в хвост. — Перерыв окончен. Идём дальше.

Мы спустились с бревна, и туман сомкнулся вокруг нас снова. Но теперь я чувствовал себя иначе. Увереннее. Уровень семь — это не просто цифра. Это новые статы, повышенный шанс крита, чуть больше здоровья. Я открыл меню персонажа, пробежался глазами по цифрам. Сила — 28. Ловкость — 35. Скрытность — 40. Всё, что нужно ассасину.

Кроме брони. Брони у меня по-прежнему было — кот наплакал.

Мы углубились в болото ещё на полкилометра. Мёртвые деревья сменились гнилыми пнями — огромными, в человеческий рост. Между ними чернела вода, покрытая зелёной ряской. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Даже Настя перестала болтать — шла молча, вцепившись в посох.

— Там, — мать указала вперёд. — Видите?

Сквозь туман проступало что-то, похожее на руины. Каменные плиты, заросшие мхом. Разбитая арка. Остов какого-то строения, давно поглощённого болотом. И посреди этих руин — фигура. Человеческая. Неподвижная.

— Игрок? — спросила Настя.

— Нет, — я прищурился. — НПС. Или... нет. Смотрите на глаза.

Фигура повернулась. Глаза горели красным — как у монстров. Но тело было человеческим. Мужчина в рваной кожаной броне, с мечом на поясе. Лицо — бледное, с тёмными прожилками, как у утопленника. Изо рта сочилась чёрная жижа.

— Утопленник-мародёр, — тихо сказала мать. — Восьмой уровень. Осторожно — они ходят группами.

И тут же из-за руин вышли ещё двое. Слева и справа. Три пары красных глаз уставились на нас. В тишине болота их шаги — шлёп-шлёп по воде — звучали как удары метронома.

Я вытащил кинжалы.

— Мам, щит. Настя — огонь по центральному. Я беру правого. Левого — кто сможет.

— Принято.

— Поняла.

Мародёры двинулись первыми. Центральный выхватил меч — лезвие было ржавым, зазубренным. Правый достал что-то похожее на арбалет. Левый просто пошёл на нас, вытянув руки — пальцы скрючены, ногти длинные, чёрные.

Благословение Света: +15% к уклонению, +10% к скорости атаки.

Я сорвался с места. Правый мародёр вскинул арбалет, но я уже был рядом — удар под локоть, выбить оружие. Болт ушёл в болото. Кинжалы вошли в бок — один, второй. Утопленник захрипел, развернулся, замахиваясь кулаком. Я пригнулся, полоснул по ногам. Он рухнул.

— Коля, слева!

Левый мародёр был уже в двух шагах. Его когти вонзились мне в плечо — боль пронзила до кости. Я вскрикнул, отшатнулся. Из раны брызнула кровь — настоящая, тёмная, горячая. Система замигала красным:

Кровотечение. Здоровье: 61%.

Мать ударила светом. Исцеление окутало плечо, боль отступила. Но мародёр уже тянулся ко мне снова. Я встретил его кинжалом — проткнул горло. Он захрипел, из раны хлынула чёрная жижа. Но не умер — мародёры так просто не умирали. Он схватил меня за руку, сжал. Хрустнула броня. Я ударил снова — в грудь, в живот, снова в горло. Он наконец-то рухнул.

Центральный мародёр горел — Настя залила его огнём. Он шёл на неё, не обращая внимания на пламя, пожирающее его плоть. Меч занёсся для удара. Настя вскинула посох, активировала магический щит. Меч ударился о преграду, и щит лопнул с громким треском. Настя отлетела назад, врезавшись в пень.

— Настя!

Я бросился к ней, но было поздно — мародёр уже заносил меч для добивающего удара. И тут его накрыло светом. Мать влила всю оставшуюся ману в одну молитву — «Кара Света», единственное атакующее заклинание, доступное жрице десятого уровня. Оно било по нежити с тройной силой.

Мародёр взвыл, рухнул на колени, рассыпаясь в пепел. Бой закончился.

— Ты как? — я подбежал к Насте, помог ей сесть.

— Нормально, — она потёрла затылок. — Щит снял основной урон. Только голова кружится.

— Отдыхай.

Мать подошла к нам, тяжело дыша. Её лицо было бледным — мана на нуле, я видел по её интерфейсу. Она опустилась рядом, взяла Настю за руку, проверила пульс на запястье. Чисто материнский жест.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Возвращаемся в город. Все целы, все живы. Это главное.

— Уровень? — спросил я.

— Ты — семь. Мы — шесть. За полдня. Достаточно.

Я посмотрел на руины. Там, в глубине, ещё что-то шевелилось — но далеко, не опасно. Мы собрали лут — с мародёров выпали ржавые монеты, обломок меча и, что неожиданно, кожаный шлем с усилением против яда. Настя тут же его нацепила — он был ей великоват и съезжал на глаза, но выглядело забавно.

— Ты похожа на гриб, — сказал я.

— Зато ядовитые плевки василисков мне теперь не страшны, — она показала язык.

Мы выбрались из болота за час. Туман расступился, открывая серое небо и мокрые поля. Воздух стал легче. Я шёл последним, прикрывая тыл, и смотрел на две фигуры впереди — мать и Настя. Они о чём-то тихо переговаривались, смеялись. Настя поправила сползающий шлем, мать поймала её за плечо, помогая. Обычный жест. Дружеский. Материнский.

От которого у меня в груди разливалась тёмная, горячая ревность.

Мы дошли до города к вечеру. Фонари на улицах только зажигались — НПС-фонарщик с длинным шестом обходил столбы, зажигая в каждом магический огонь. Таверна встретила нас шумом и запахом жареного мяса. Трактирщик кивнул, узнавая, и тут же поставил три кружки с пивом.

— Ужин через час, — прогудел он.

— Сначала мыться, — мать потянулась. — Я вся в этой болотной жиже. И Настя тоже.

— Ванные комнаты на втором этаже, — трактирщик указал на лестницу. — Две свободны. Горячей воды нет — только холодная.

— Переживём.

Мать и Настя ушли наверх. Я остался в зале, отпивая пиво. Холодное, горьковатое, с лёгким травяным привкусом. Местная система делала алкоголь почти настоящим — я даже почувствовал лёгкий хмель после половины кружки. В углу играли в кости трое игроков — высокоуровневые, судя по броне. У одного на плече висел лук с горящими письменами. У другого — посох с навершием в виде черепа. Маги. Сильные.

Один из них поймал мой взгляд. И тут он выдал

— Если хотите проду, то минимум 300 лайков и 3 хвалебных комментария. Или на этом всё. Решать вам.