Утренняя исповедь

В понедельник утром я пришёл в колледж с тяжёлым сердцем. Нет, не от страха — от предвкушения. Ягодицы всё ещё горели после субботней порки, и каждое движение, каждое прикосновение ткани напоминало мне о том, кто я есть.

Девчонки ждали меня на обычном месте — за колледжем, у забора. Катя сидела на низкой бетонной плите, положив ногу на ногу. Соня прислонилась к забору. Ленка стояла, уперев руки в боки. Даша сидела на корточках и рисовала что-то палочкой на земле.

Я опустился на колени перед ними. Асфальт был холодным и шершавым, но я уже привык.

— Доброе утро, Госпожи, — сказал я, опуская голову.

— Доброе утро, раб, — ответила Катя. — Ты какой-то бледный. И двигаешься странно. Что случилось?

— Госпожа... я должен вам рассказать. Моя мама... она всё узнала. Про вас. Про служение. Про награду. Про Лёху.

Тишина повисла в воздухе. Соня перестала жевать жвачку. Ленка опустила руки. Даша подняла голову от земли.

— И? — Катя подалась вперёд. — Что она сделала?

— Она... выпорола меня. В субботу вечером. Первый раз в жизни.

Четыре пары глаз уставились на меня. Я почувствовал, как краснею.

— Рассказывай, — коротко приказала Катя. — Подробно. С деталями.

Я сглотнул и начал рассказывать.

— Она заставила меня пойти в лесопарк и нарезать прутьев. Она связала их в пучок.

Я замолчал на секунду, собираясь с мыслями.

— Потом она велела мне лечь на кровать животом вниз.

— И что? — выдохнула Ленка, придвинувшись ближе.

— Она ударила тридцать раз. Каждый удар — со свистом. За каждый удар я должен был говорить «спасибо, мама» или «спасибо, Хозяйка». Она приговаривала: «Будь покорным! Будь послушным!»

Я машинально потёр ягодицы через джинсы.

— После порки она обработала мою попу кремом. Потом пришла тётя Вера — мамина сестра. Я целовал ей ноги на пороге, а мама рассказывала ей, что впервые выпорола меня. Тётя Вера сказала, что давно надо было. Что без порки служение неполное.

Катя медленно кивнула. Её глаза блестели.

— А потом? — спросила Соня, закусив губу.

— Потом мама и тётя Вера пили чай на кухне, а я стоял на коленях в углу лицом к стене. Руки за спиной. Через час они позвали меня, я поцеловал им ноги на прощание и пошёл спать.

— Ложился спать на живот? — спросила Даша тихо.

— Да, Госпожа. На спину было нельзя. Ягодицы горели огнём.

Я опустил голову ещё ниже.

— Но знаете, Госпожи... мне понравилось. Боль очищала меня. Я чувствовал себя... настоящим рабом. Не игроком в раба, а настоящим.

Восторг Госпожей

На несколько секунд воцарилась тишина. Потом Ленка выдохнула с таким выражением, будто увидела что-то невероятное:

— Это же... это же просто сказка! Твоя мама — наша фея-крёстная! Она порола тебя за нас, по сути! За то, что ты служишь женщинам!

— Она сказала, что я будущий куколд, — добавил я. — Что, когда я женюсь, моя жена будет мне изменять, а я буду благодарить её за это.

— Охренеть, — протянула Соня. — Катя, ты слышишь? Его мама — это наш идеал!

Катя не улыбалась. Она смотрела на меня пристально, изучающе, как будто видела впервые.

— Артём, — сказала она наконец. — Твоя мама сказала, кто имеет право сечь мужчину?

— Да, Госпожа. Она сказала, что мужчину имеет право сечь только его мать или жена. Что это женская прерогатива. Что Госпожа не имеет права пороть чужого раба, если она не его мать или не жена ему.

Катя хмыкнула.

— Логично. Но обидно. Я бы с удовольствием сама тебя выпорола. По голой заднице.

— И я! — подхватила Ленка. — Я бы так хлестала этого ботаника! Он иногда так медленно ползает...

— И я бы, — тихо сказала Даша.

Все повернулись к ней. Даша покраснела, но продолжила:

— Я бы хотела... потренироваться. На ком-нибудь. На мальчике. У меня брат младший, тринадцать лет. Он ужасный грубиян. Мама его не воспитывает, а я бы... я бы хотела научиться его пороть. Как мужчину. Как раба.

Соня присвистнула.

— Дашка, ты у нас скромница, а такие вещи говоришь!

— Это не вещи, — Даша распрямила плечи. — Это воспитание. Женщина должна уметь воспитывать мужчину. С детства. Розгами. Ремнём. Чем угодно. Иначе вырастет эгоист, который не умеет стоять на коленях.

Катя посмотрела на Дашу с уважением.

— Хорошо сказано, Даша. А давайте-ка мы все потренируемся на Артёме? Он же наш раб. Мы его Госпожи. Почему мы не можем его выпороть?

— Потому что я не согласен, — сказал я.

Тишина стала громче удара.

Я поднял голову и посмотрел Кате в глаза. Внутри у меня всё дрожало — страх, преданность, но что-то ещё, какая-то последняя опора.

— Простите, Госпожа, но это единственное, в чём я ослушаюсь. Моя мама сказала: сечь мужчину может только его мать или его жена. Вы — мои Госпожи, это правда. Но вы не моя мать и не мои жены. Я буду целовать ваши ноги, лизать вас, вылизывать после любовников, мыть полы, делать домашку и стоять на коленях сутками. Но позволить вам сечь меня — значит предать мамино воспитание. А мама для меня — закон.

Катя медленно встала с бетонной плиты. Я приготовился к удару ногой, к плевку, к чему угодно.

Но она не ударила.

— Интересно, — сказала она задумчиво. — У раба есть границы. Мне это... даже нравится. Значит, ты не тряпка. Ты принципиальный раб.

— Так точно, Госпожа, — выдохнул я.

— Но мы всё равно хотим, чтобы тебя пороли, — сказала Ленка капризно. — Нам нравится, когда тебе больно. Мы хотим видеть твои страдания. Это наше право.

— А как же, — влезла Соня, — твоя мама сказала, что она будет тебя пороть за твои проступки. А у нас к тебе есть претензии. Много претензий. Ты не идеальный раб. Ты медлишь, когда встаёшь на колени. Ты иногда смотришь по сторонам на других девчонок. А Ленке ты в прошлый раз поцеловал пятку не очень нежно. Она жаловалась.

— Да! — воскликнула Ленка. — Ты чмокнул, а нужно было прижаться губами и подержать! Я считала до пяти, а ты оторвался на трёх!

— Простите, Госпожа, — прошептал я.

Катя щёлкнула пальцами.

— Я придумала. Мы будем писать твоей маме записки. Список твоих провинностей. А она будет тебя за них пороть. По полной программе. Мы — жалуемся, мама — наказывает. Идеально. Твоя мама имеет право, и мы получаем то, что хотим. Согласны, девчонки?

— Да! — хором ответили Соня, Ленка и Даша.

Список провинностей

Всю неделю девчонки собирали компромат. Каждая мелочь становилась пунктом для расстрела.

Во вторник Катя продиктовала мне первый список, пока я стоял на коленях в пустом кабинете и делал ей домашку по строймеху:

— Пункт первый. В понедельник, 15 октября, раб Артём, завидев на перемене второкурсницу Машу Березину из группы Д-21, повернул голову в её сторону и смотрел на неё целых три секунды. Нарушил правило «раб не должен смотреть на других женщин без разрешения Госпожи». Свидетельницы: Соня, Ленка, Даша.

— Катя, я не специально... она просто прошла мимо, я её даже не разглядел...

— Молчать! Пункт второй. Во вторник, 16 октября, раб Артём, подходя к Госпоже Лене для утреннего поцелуя ног, замедлил движение на 1, 5 секунды, чем вызвал недовольство Госпожи. Свидетельница: Ленка.

Ленка кивнула из угла, где она сидела на стуле, болтая ногами.

— Пункт третий. В среду, 17 октября, раб Артём, целуя пятку Госпожи Ленки, оторвался на счёте «три» вместо положенного «пять». Грубое нарушение ритуала. Свидетельница: Ленка.

Ленка показала мне язык.

— Пункт четвёртый. В четверг, 18 октября, раб Артём, стоя на коленях перед Госпожой Соней, чихнул в её сторону, не прикрыв рот. Оскорбление Госпожи биологическими выделениями. Свидетельница: Соня.

— Я не нарочно! У меня аллергия на пыльцу! — взмолился я.

— В колледже нет пыльцы в октябре, — отрезала Соня. — Ты просто не умеешь контролировать своё тело. Раб должен контролировать всё.

— Пункт пятый. — Катя перелистнула страницу. — В пятницу, 19 октября, раб Артём, вылизывая Госпожу Дашу после её возвращения из душа, слишком долго задержался на клиторе. Даша сказала, что было щекотно и неприятно.

Даша покраснела до корней волос, но не возразила.

— Я... я просто старался сделать приятно, — пробормотал я.

— Приятно — это когда делают так, как приказано, — отрезала Катя. — А не как тебе хочется. Ещё вопросы?

Вопросов не было.

Итоговый список насчитывал четырнадцать пунктов. Четырнадцать проступков за одну неделю. Большинство из них были смехотворными — «посмотрел не туда», «чихнул не вовремя», «вздохнул слишком громко», «поправил джинсы, стоя на коленях, что сочли неуважением».

Но девчонки отнеслись к нему со всей серьёзностью.

— Завтра суббота, — сказала Катя в пятницу вечером, вручая мне запечатанный конверт. — Передашь маме лично в руки. На коленях. Поцелуешь ей ноги и скажешь: «Мама, мои Госпожи просят вас наказать меня за проступки, которые я совершил перед ними. Список прилагается. Наказание — на ваше усмотрение».

— Я передам, Госпожа.

— И чтобы она не пожалела розог, — добавила Ленка. — А то мы узнаем, сколько ударов было, и если мало — устроим тебе отдельную жизнь.

— Узнаем через тебя же, — усмехнулась Соня. — Ты же нам всё расскажешь, правда, раб?

— Правда, Госпожа, — кивнул я.

Субботний суд

В субботу утром я встал, как обычно, почистил зубы, надел чистую футболку и пошёл на кухню. Мама пила кофе и читала новости в телефоне.

— Доброе утро, мама, — сказал я, встав на колени у её ног.

— Доброе утро, Артём, — ответила она, не поднимая глаз. — Что-то случилось?

— Мама, мои Госпожи передали вам письмо.

Она отставила чашку и взяла конверт, который я протянул на вытянутых руках, стоя на коленях. Распечатала, прочла. Её брови поползли вверх, потом она усмехнулась, потом прочла второй раз.

— Четырнадцать проступков, — сказала она задумчиво. — Четырнадцать! За одну неделю. Артём, ты меня позоришь. Посмотрел на другую девчонку? Замедлил, когда вставал на колени? Чихнул на Госпожу? Ты понимаешь, что это серьёзные нарушения?

— Понимаю, мама.

— Чихнул на Госпожу — это вообще... неуважение высшей степени. Ты бы ещё плюнул на неё. — Мама покачала головой. — И поцеловал пятку нежно, а не очень нежно. Что значит «не очень нежно»? Ты должен целовать каждую часть тела Госпожи так, будто это святыня. Пятка — святыня. Потому что она несёт на себе весь вес женщины. Ты целовал небрежно — значит, ты неуважительно относился к её тяжести. К её бремени.

— Простите, мама.

— Прощение — завтра. Сегодня — наказание. Иди в лесопарк. Режь прутья. В этот раз нужно много. За четырнадцать проступков — пятьдесят ударов. Я решила. Пятьдесят розог. Достаточно, чтобы ты запомнил на несколько недель.

У меня перехватило дыхание. Пятьдесят. В прошлый раз было тридцать.

— Но не жалуйся, — добавила мама, заметив моё лицо. — Твои Госпожи просили не жалеть. Я выполняю их просьбу. Они — женщины, их слово — закон для меня как женщины, понимающей женскую солидарность. Иди.

В лесопарке было сыро и холодно. Я нарезал ивовых прутьев — десяток, самых гибких. Берёзовых — тоже десяток, потоньше и поострее. Связал их в три пучка, чтобы удобнее было держать. Руки дрожали — но уже не от холода, а от предчувствия.

Я вернулся домой через час. Мама ждала в моей комнате. На стуле лежало полотенце и банка с кремом.

— Раздевайся, — сказала она. — Джинсы сними. В прошлый раз была пробная порка. А сегодня — наказание за реальные проступки.

Я снял джинсы, потом трусы. Стоял голый от пояса до пят, прикрываясь ладонями. Мама посмотрела на меня без стеснения — как смотрят на вещь, которую нужно привести в порядок.

— Ложись на живот. Руки под голову. Ноги вместе. Не двигаться, не кричать, не просить пощады. Каждый крик — лишний удар сверх пятидесяти.

Я лёг на кровать и зажмурился.

Первый удар обрушился на ягодицы, и мир взорвался огнём. Я закусил губу, вцепился в подушку, но не закричал.

— Спасибо, мама! — выкрикнул я.

— За что благодаришь? — спросила она, занося пучок для второго удара.

— За то, что исправляете мою нерадивость перед Госпожами!

— Хорошо. Считай.

«Раз», — мысленно произнёс я. Второй удар пришёлся ниже, по самой чувствительной части. Боль была уже не просто жжением — она стала волной, которая накрывала, отступала и накрывала снова.

— Два, спасибо мама!

Третий, четвёртый, пятый. Я сбился со счёта где-то на десятом. Мама секла ритмично, без спешки. Она не говорила ни слова — только свист прутьев и шлепки по коже. Иногда она брала другой пучок — берёзовые были острее, ивовые тяжелее.

На пятнадцатом ударе я почувствовал, что кожа лопнула. Горячая капля потекла по бедру.

— Мама, кровь, — прошептал я.

— Раб должен терпеть кровь, — ответила она холодно. — Женщины терпят кровь каждый месяц.

Она продолжала. Двадцатый, двадцать пятый. Мои ягодицы превратились в сплошной пожар. Я уже не различал отдельных ударов — только общий гул боли, в котором я плыл как в тёплой воде.

Тридцатый. Я заплакал — не от слабости, а от странного, незнакомого освобождения. Слёзы текли по щекам, капали на подушку. Я не вытирал их. Я не имел права.

— Сорок, — сказала мама голосом учителя, отсчитывающего удары. — Осталось десять.

Она взяла самый тонкий берёзовый пучок — те самые прутья, которые я нарезал для «особых случаев». Первый удар этим пучком был как от раскалённой проволоки.

Я застонал, но не закричал.

— Пятьдесят, — сказала мама через вечность.

Я услышал, как прутья упали на пол. Потом шаги мамы, запах крема, который она выдавила из тюбика. Её прохладные пальцы коснулись моих горящих ягодиц, и я вздрогнул от неожиданности.

— Терпи, — сказала она. — Крем успокоит.

Она втирала крем медленно, аккуратно. В её молчании не было жестокости — была забота. Забота Хозяйки, которая наказала свою вещь и теперь приводит её в порядок.

— Встань, — сказала она через пять минут.

Я встал. Ноги дрожали. Я смотрел в пол.

— Повернись.

Я повернулся кругом. Она осмотрела мои ягодицы — красные, полосатые, с несколькими каплями запёкшейся крови.

— Хорошо, — кивнула она. — Достаточно. Ты запомнишь этот урок.

— Запомню, мама, — прошептал я.

— Теперь становись на колени. Я напишу ответ твоим Госпожам. Ты отнесёшь его в понедельник. Скажешь, что наказание исполнено. И передашь им мою благодарность.

— Какую благодарность, мама?

Она села за стол, взяла ручку.

— За то, что они помогают мне воспитывать тебя. Женщины должны поддерживать друг друга в деле управления мужчинами. Напишу: «Уважаемые Госпожи моего сына, благодарю вас за бдительность. Наказание в виде 50 розог приведено в исполнение. Прошу вас и впредь сообщать о всех проступках Артёма. Женщина женщине — подруга и поддержка. С уважением, мать Артёма».

Она запечатала конверт и протянула мне.

— В понедельник передашь. А теперь — ползи на кухню, свари мне кофе. Я буду пить, а ты постоишь на коленях рядом. И подумаешь о том, как тебе повезло, что у тебя есть мать и Госпожи, которые тратят на тебя своё время.

— Спасибо, мама, — сказал я, беря конверт.

Я пополз на кухню. Каждое движение отдавалось болью в ягодицах, но внутри меня росло странное, почти экстатическое спокойствие. Меня выпороли за ерунду. Меня выпороли за то, что я посмотрел на другую девчонку. Меня выпороли за то, что я поцеловал пятку не очень нежно.

И это было правильно.

Потому что раб должен быть идеальным. А я был неидеальным. Но меня исправляли. Меня лепили. И я чувствовал себя счастливым.

Понедельник: отчёт перед Госпожами

В понедельник утром я с трудом шёл до колледжа. После пятидесяти ударов сидеть было невозможно — каждое прикосновение ткани к ягодицам вызывало острую боль. Но я терпел.

Девчонки ждали. Все четверо. Катя — со стаканом кофе из автомата. Соня — с улыбкой до ушей. Ленка — потирая руки. Даша — с блокнотом в руках, как секретарь на допросе.

Я опустился на колени.

— Докладываю, Госпожи. В субботу я передал маме ваш список. Мама назначила наказание — 50 ударов розгами.

Ленка ахнула с восторгом.

— Пятьдесят! Больше, чем в прошлый раз!

— Порка была исполнена, — продолжил я. — Я не кричал, не просил пощады. Мама сказала передать вам благодарность. Вот письмо.

Катя взяла конверт, прочла вслух, медленно, смакуя каждое слово: «Уважаемые Госпожи моего сына, благодарю вас за бдительность. Наказание в виде 50 розог приведено в исполнение. Прошу вас и впредь сообщать о всех проступках Артёма. Женщина женщине — подруга и поддержка. С уважением, мать Артёма».

Девчонки переглянулись. Потом Катя сложила письмо и убрала его в карман.

— Твоя мама — великая женщина, — сказала она. — Я напишу ей ответное письмо. С новыми предложениями по воспитанию.

— Я понял, Госпожа.

— А теперь — покажи.

— Что показать, Госпожа?

— Спусти джинсы и трусы. Мы хотим видеть результат.

Я замер. Прямо здесь? За колледжем? У забора? Мимо могли идти люди, другие студенты...

— Здесь могут быть люди, Госпожа, — прошептал я.

— Здесь только мы, — ответила Катя, оглянувшись. — А если кто-то придёт — тем лучше. Пусть видят, как выглядит наказанный раб.

— Катя, — вдруг сказала Даша. — Может, не надо? Он же стесняется.

— Тем более, — отрезала Катя. — Раб не имеет права стесняться. Он должен быть готов представить своё тело для осмотра в любой момент. Снимай, Артём. Я сказала.

Я расстегнул джинсы, спустил их до колен, потом трусы. Повернулся к девчонкам спиной. Холодный воздух коснулся горящих ягодиц.

Девчонки молчали секунд пять. Потом Ленка выдохнула:

— Офигеть... полосы идут от середины ягодиц почти до колен. И синяки. И кровь запеклась.

— Дай посмотреть, — Соня подошла ближе. — Мамаша не пощадила. Класс. Просто класс.

Даша подошла последней, присела на корточки и провела пальцем по одной из полос. Я вздрогнул от боли.

— Больно? — спросила она.

— Да, Госпожа.

— Хорошо, — сказала она с удовлетворением. — Значит, ты почувствовал.

Катя встала передо мной, взяла за подбородок, заставила смотреть ей в глаза.

— Теперь ты понял, Артём, что будет, если ты нарушаешь правила?

— Понял, Госпожа.

— Что ты понял?

— Я понял, что лучше не перечить Госпожам. И служить ещё лучше. Ещё нежнее. Ещё быстрее. Ещё преданнее.

Катя улыбнулась.

— Умный раб. Одевайся.

Я натянул трусы и джинсы, застегнул ширинку. Каждая секунда одевания была пыткой.

— Сегодня после пар ты моешь полы у Ленки, — сказала Катя. — Её родители опять уехали. Потом полируешь обувь. Потом поцелуешь ноги всем четверым — по два раза каждой. Потом встанешь на колени в углу и будешь ждать, пока мы не решим, что ты достаточно постоял.

— И, если ты хоть раз чихнёшь, — добавила Ленка, — мы позвоним твоей маме. И она добавит ещё десять ударов к следующей субботе. Договорились?

— Договорились, Госпожа.

— Тогда иди, — сказала Катя, махнув рукой. — Ты нам сегодня ещё нужен для двенадцати пунктов домашнего задания по строймеху. Садись на скамейку и делай.

Я пополз к скамейке, достал тетрадь и ручку. Ягодицы горели, спина ныла, но мысли были ясными и спокойными.

Я — раб. Мои Госпожи следят за каждым моим движением. Моя мама поддерживает их. И меня порют за малейшие проступки. И это правильно. Это то, ради чего меня растили.