Иногда, особенно когда я стою на коленях в прихожей, ожидая, когда моя Госпожа войдёт и соизволит протянуть мне свою уставшую после работы ножку, я вспоминаю свою первую учительницу литературы. Ее звали Ирина Сергеевна. В отличие от моей Царицы, она была брюнеткой, всегда носила строгие костюмы и очки в тонкой оправе.

Тот урок я запомнил на всю жизнь. Была осень, за окнами моросил дождь, и в классе было сумрачно. Мы писали сочинение на вольную тему. Кто-то строчил о войне, кто-то о дружбе, а я не мог написать ни строчки. Мое внимание было приковано к учительскому столу.

Ирина Сергеевна сидела, откинувшись на спинку стула, и, закинув ногу за ногу, играла своей туфелькой. Это была изящная лодочка на невысоком каблуке, темно-бордового цвета, почти под цвет ее костюма. Она болтала ею, удерживая на кончиках пальцев, и туфелька, как маятник, покачивалась, то открывая взгляду ее узкую пятку в капроне, то скрываясь в полумраке под столом.

Я смотрел, затаив дыхание. Мне казалось, что весь мир сузился до этой туфельки. Я видел, как напрягается ее икра, когда она перекидывает ногу, как чулок чуть поблескивает в свете лампы, как туфелька, описывая дугу, почти касается пола.

— Пишите, пишите, время не резиновое, — лениво произнесла она, не открывая глаз.

Я делал вид, что что-то пишу, но ручка выводила только какие-то закорючки. Я сглатывал слюну, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. Мне хотелось упасть перед ней на колени, прямо там, перед всем классом, и коснуться губами той самой туфельки. Я представлял, как пахнет кожа, прогретая ее ногой, какова на вкус ее стелька...

Когда прозвенел звонок, я вышел из класса последним, делая вид, что долго собираю учебники. Я видел, как Ирина Сергеевна сняла туфельки и переобулась в теплые сапоги на плоской подошве. Она поставила туфельки под стол, аккуратно, рядом с ножкой стула, и ушла, звеня ключами.

Я подождал, пока коридор опустеет. Сердце колотилось, как бешеное. Я заглянул в кабинет — никого. Тогда я, пятясь и оглядываясь, подошел к учительскому столу, опустился на колени, прямо на холодный пол, и залез под стол.

Там пахло деревом, мелом и... женщиной. Ее туфельки стояли передо мной. Две маленькие лодочки, хранящие тепло ее ног. Я дрожащими руками взял одну из них. Кожа была прохладной, но внутри, на стельке, еще сохранилось тепло. Я поднес ее к лицу и вдохнул. Запах кожи, лака, и едва уловимый, сладковатый запах, исходящий от того места, где касалась ее нога.

Я прижался губами к внутренней части туфельки и поцеловал. Я целовал ее с упоением, как самую большую святыню. Я водил по стельке языком, представляя, что целую саму ногу Ирины Сергеевны, ее изящную пятку, ее пальцы, сжатые в чулке. В голове звенело, руки тряслись. Я был готов умереть в ту секунду от счастья.

Я очнулся от звука шагов в коридоре. Мне пришлось вылезти из-под стола, поправить одежду и выбежать, не оглядываясь. Я бежал по лестнице, чувствуя, как все мое тело пульсирует. Я тогда не кончил, потому что боялся и торопился, но это была самая сладкая пытка в моей жизни.

— Холоп! Ты где застрял? — резкий, властный голос жены вырвал меня из мира грез. — Я уже пять минут стою! Где мои тапочки?

Я вздрогнул и поднял голову. Я стоял на коленях в прихожей нашей квартиры, где сейчас жил, дышал и существовал по ее правилам. Настя смотрела на меня сверху вниз, недовольно поджав губы.

— Прости, моя Царица, — выдохнул я, мгновенно возвращаясь в реальность. — Я замечтался. Сейчас.

Я схватил ее домашние тапочки, мягкие, с пушистой подкладкой, и пододвинул их к ее ногам. Она стояла в элегантных туфлях на шпильке, в которых была на работе. Я с благоговением расстегнул ремешок на ее правой ноге. Она не шевелилась, позволяя мне делать это. Я вынул ее ногу из туфли. В капроновом чулке она пахла духами, кожей и, как мне казалось, самую малость потом — этот запах сводил меня с ума.

— Плохо думал, — холодно сказала Настя, когда я взялся за левую туфлю. — Я ждала. Ты должен быть здесь раньше, чем я захочу протянуть ногу. Ты понял, раб?

— Да, моя Госпожа, — прошептал я, целуя ее пальцы прямо через чулок. — Прошу прощения. Этого больше не повторится.

— Посмотрим, — фыркнула она. — Что у нас на ужин?

Я помог ей надеть тапочки, поцеловал ее пятку напоследок, поднялся и, не разгибаясь, пошел на кухню. Она шла за мной и села во главе стола.

— Лерочка, иди кушать! — крикнула она. Из комнаты прибежала девочка.

— Поцелуй ножку мне как маме, — капризно потребовала она, выставляя вперед босую ножку.

Я преклонил колено. Ее маленькая ступня помещалась у меня на ладони. Я поцеловал ее.

— Фу, щекотно! — засмеялась Лерочка и убежала мыть руки.

На кухне я поставил на стол тарелки с едой. Настя взяла вилку и, не глядя на меня, спросила:

— Клетка на тебе?

Мой член дернулся в штанах.

— Да, Госпожа.

— Покажи.

Я дрожащими руками расстегнул ширинку и приспустил брюки. На мне была пластиковая клетка целомудрия, черная, плотно обхватывающая пах. Я купил её по приказу жены. Настя скользнула по ней равнодушным взглядом и кивнула.

— Хорошо. Отдай ключи и можешь застегнуться.

— Ты сегодня куда-то поедешь? — осмелился спросить я, не поднимая глаз.

— А тебе какое дело, холоп? — ее голос стал холодным, как лед. — Твое дело — обслуживать, а не задавать вопросы.

— Простите, Госпожа, — я опустил голову, чувствуя, как по спине пробегает мурашка унижения. — Я просто хотел знать, готовить ли мне для тебя завтрак или...

Она перебила меня, сняв с ноги тапочек и с силой шлепнула меня по щеке резиновой подошвой. Звук вышел громким. Лерочка, вернувшаяся из ванной, захихикала, глядя на нас.

— Завтрак готовить в любом случае, — отчеканила Настя. — А сегодня вечером у меня дела. Ты остаешься с Лерочкой, читаешь ей сказки, купаешь и укладываешь. А потом встанешь на колени в спальне и будешь ждать меня. Ясно?

— Ясно, Госпожа, — прошептал я, ощущая щекой приятное жжение после удара.

Она задумчиво посмотрела на меня, затем ее взгляд смягчился.

—Иди, принеси мне косметичку из спальни.

Я понял. В косметичке лежали презервативы. Те самые, которые я купил по ее приказу на прошлой неделе. Я быстро принес косметичку, встал на колени и протянул её Насте.

Она открыла косметичку достав ту самую упаковку, спокойно положила её в карман своего жакета.

— Молодец, слуга, — похвалила она меня с ноткой снисходительности.

За ужином она и Лерочка ели мясо с овощами, а я стоял у стены, сложив руки, и ждал, не понадобится ли им еще что-то. Настя заказала себе еще сока. Я налил. Лерочка попросила еще хлеба. Я подал.

После ужина Настя накрасила губы перед зеркалом в прихожей, надела свои туфли-лодочки на шпильке, в которых пришла, и посмотрела на меня. Я стоял на коленях у порога.

— Ты, главное, не ревнуй, мой милый, — усмехнулась она, поправляя ремешок на туфельке. — Ты ведь знаешь, для чего ты нужен? Ты нужен для того, чтобы я чувствовала себя Богиней. А Богиня не может быть с одним смертным. Для нее нужны жрецы и послушники. Ты — мой главный послушник. А остальные — так, на один вечер.

— Я все понимаю, Госпожа, — прошептал я, склоняя голову, чтобы целовать ее носки туфель.

— Умница, — она потрепала меня по голове. — Когда вернусь — проверю, как ты тут старался. Если все хорошо — можешь поцеловать мне пятки перед сном. Если нет... — она многозначительно замолчала, и я вздрогнул, вспомнив субботнюю «профилактику» ремнем.

Она ушла. Хлопнула дверь. Я остался один в прихожей, на коленях, смотря на закрытую дверь. Лерочка уже бегала вокруг и требовала мультики. Я встал, пошел делать, как велела Госпожа.

Когда я купал Лерочку в ванной, она брызгалась и смеялась.

— Пап, а мама сказала, тебя можно не слушаться, потому что ты раб, — сказала она по-детски простодушно. — Это правда?

— Да, Лерочка, — ответил я, намыливая её пяточки. — Мама права. Ты должна слушаться только маму. А я — слушаться вас обеих.

— А зачем ты ключи отдал маме? — продолжила она допытываться. — Что она там заперла?

— Это... Это такой взрослый секрет, — пробормотал я, чувствуя, как краска заливает лицо. — Чтобы я был хорошим.

Лерочка задумалась, а потом выдала:

— А я тоже хочу ключик! Чтобы ты был и моим рабом тоже!

— Ты и так моя маленькая Госпожа, — улыбнулся я и поцеловал ее мокрую ножку, торчащую из пены.

Позже, когда я уложил дочку в постель, поцеловал её ступни, пожелал спокойной ночи и погасил свет, я пошел в свою спальню. Там, у супружеской кровати, на полу лежал мой коврик. Я встал на колени. Так я и ждал свою Госпожу — в тишине, в темноте, с запертым членом и бьющимся сердцем.

Я снова вспомнил Ирину Сергеевну. Интересно, где она сейчас? Впрочем, не важно. Я был благодарен её за то, что она дала мне понять кто я такой ещё в детстве.

Я слышал, как за окном шумит ночной город, и про себя просил: «Пусть Настя будет довольна. Пусть любовник будет с ней ласков или груб, как она захочет. Пусть она вернется уставшая, но счастливая. Потому что тогда она позволит мне прикоснуться губами к ее уставшим ногам и возможно слизать нектар её страсти...»

Наконец за дверью послышался звон ключей. Я согнул спину и опустил голову так, чтобы лоб почти касался пола. Она вернулась. Моя Королева.