Елене было сорок четыре. Двадцать пять лет брака с Игорем закончились полгода назад — тихо, почти буднично, без скандалов, без разбитой посуды, без чужих запахов на чужой подушке. Никто никого не предавал в классическом смысле. Просто однажды оба поняли: между ними осталась только привычка делить одну квартиру, один холодильник и общие счета. Любовь умерла давно и незаметно, как комнатное растение, которое перестали поливать. Когда Игорь собрал вещи, Елена даже не плакала. Только сидела на кухне и курила его же сигареты, глядя в тёмное окно. Внутри было пусто. Не больно — именно пусто. Как будто выключили звук.

Сын в это время служил.

Артём вернулся в конце сентября. Ехал почти сутки: сначала на перекладных из части до областного центра, потом ночным поездом. В купе пахло потом, дешёвым чаем и чужими сигаретами. Он почти не спал. Смотрел в чёрное окно и думал о доме.

О службе он старался не вспоминать слишком подробно, но тело помнило само. Год казармы въелся под кожу. Полигоны, где грязь стояла по колено даже в августе. Ночные марш-броски, когда глаза слипались, а командир орёл так, будто лично виноват, что ты родился. Холодные палатки, где спали в обнимку с автоматом, потому что иначе просто не согреться. Двое суток без сна на учениях. Старшина, который умел унизить так, что потом три дня не хотелось разговаривать. И тишина после отбоя — густая, тяжёлая, в которой каждый оставался наедине с собой.

Он изменился. Плечи стали шире, шея толще, взгляд жёстче. Научился молчать, когда хотелось послать. Научился терпеть. Научился не показывать, когда внутри всё сжимается. Но в самые тяжёлые ночи, когда казалось, что этот год никогда не закончится, он думал о доме. О запахе маминых пирогов по воскресеньям. О своей комнате, где до сих пор на полке стояли старые модели самолётов. И об отце.

Отец всегда был человеком коротких слов и тяжёлых рук. Не злой. Просто скупой на проявления. Когда Артём в детстве разбивал колени, Игорь не суетился и не гладил по голове — молча доставал йод и дул на ранку, чтобы не так щипало. Когда сын уезжал в армию, отец не произнёс длинных напутствий. Только коротко обнял, хлопнул тяжёлой ладонью по плечу и сказал: «Держись». И всё. Но в этом «держись» было больше, чем в чужих красивых речах. Артём помнил вес этой ладони. Помнил запах отцовского одеколона и сигарет. Помнил, как отец молча чинил ему велосипед в гараже, не поднимая головы, но всегда делая всё как надо.

Теперь, глядя в чёрное окно вагона, Артём вдруг остро захотел снова почувствовать эту тяжёлую ладонь на плече. Просто чтобы знать: дом на месте. Всё на месте.

О разводе он не знал. Мать коротко писала «всё нормально», и он верил. Потому что хотел верить. Потому что дом должен был оставаться домом. Потому что после года, где всё было чужим и жёстким, ему нужно было хоть что-то нетронутое.

Когда он поднялся на третий этаж и позвонил в дверь, форма ещё пахла казармой — пылью, оружейным маслом и чужим потом. Плечи за год службы стали шире, шея толще, а взгляд жёстче, чем был. Двадцать три года. Уже не мальчик.

Но внутри, где-то очень глубоко, всё ещё сидел тот самый парень, который уезжал отсюда год назад, уверенный, что вернётся в прежнюю жизнь.

Елена открыла дверь в тонком тёмно-синем халате, едва завязанном на талии. Волосы ещё влажные после душа, тяжёлыми прядями лежали на плечах и чуть касались ключиц. Халат приоткрылся на груди достаточно, чтобы было видно глубокое декольте и мягкую линию тяжёлой, полной груди. Бёдра под тонкой тканью казались особенно округлыми. Она выглядела не просто как мать, встретившая сына. Она выглядела как женщина, которая слишком долго была одна и уже почти забыла, как это — когда на тебя смотрят.

На секунду она просто смотрела на него.

Такой большой. Чужой. И одновременно родной до боли. В горле сразу встал плотный, горячий комок. Губы дрогнули. Она шагнула вперёд и обняла его, прижавшись всем телом, пряча лицо у него на груди, чтобы он не успел увидеть, как у неё защипало глаза. Чтобы не увидел, как сильно она боится этого момента.

Он обнял её в ответ крепко, по-мужски, прижал к себе. Руки легли на её спину уверенно, почти жёстко. Она почувствовала, как изменилось его тело за год — твёрже, тяжелее, чужое. И вдруг поняла: он уже не тот мальчик, которого она провожала. А она — уже не та мать, которую он помнил.

И только тогда, всё ещё не отрываясь от его груди, она сказала тихо, почти шёпотом, будто боялась собственного голоса:

— Папы дома больше нет... Мы развелись.

Артём замер.

Руки на её спине мгновенно напряглись. Несколько долгих секунд он молчал, глядя поверх её головы в полутёмную прихожую. Лицо стало жёстким, растерянным. В глазах мелькнуло настоящее, почти мальчишеское удивление — то самое, которое бывает, когда мир вдруг оказывается совсем не таким, каким ты его оставлял. Потом это удивление сменилось тяжёлой, глухой грустью. Он не сразу нашёл голос.

— Когда? — спросил он хрипло, низко. Словно боялся услышать ответ.

Елена сглотнула. Горло стянуло так, что говорить было физически больно. Она всё это время репетировала эти слова — по ночам, в пустой квартире, глядя в потолок. И всё равно они выходили с трудом, будто каждый звук приходилось выталкивать силой.

— Полгода назад... Пока ты служил. Я... не хотела тебе писать. Не вовремя. Боялась. — Она помолчала, и голос стал ещё тише. — Боялась, что ты не поймёшь. Или поймёшь... и возненавидишь. Я каждый день думала, как скажу. И всё равно не готова.

Она уткнулась лицом глубже ему в грудь и наконец заплакала.

По-настоящему. Горько, с дрожью в плечах, с тихими, сдавленными всхлипами. Всё, что копила эти полгода — одиночество, стыд, страх осуждения, тяжёлое ощущение, что подвела сына, что разрушила то единственное, что у него ещё было, — вырвалось разом. Слёзы сразу намочили ткань его формы. Она держалась за него, как за единственное, что ещё осталось твёрдым в этом доме.

Артём стоял неподвижно ещё пару секунд, словно слова доходили до него с опозданием. Потом медленно, тяжело выдохнул и притянул её сильнее, обхватив почти грубо. Одной рукой продолжал гладить по спине — уже неуверенно, растерянно, будто боялся сломать. Пальцы то сжимались на тонкой ткани халата, то разжимались.

— Всё нормально, мам... — голос дрогнул, сел. — Тише. Я здесь. Всё нормально...

Но в этих словах не осталось прежней уверенности. Только усталая, тяжёлая грусть и растерянность человека, который вернулся домой и обнаружил, что дома больше нет. Он вдруг остро почувствовал, какая она хрупкая под руками. Как пахнут её влажные волосы — шампунем и чем-то тёплым, женским, почти интимным. Запах ударил сильнее, чем слова о разводе.

Телефон в кармане завибрировал. Друзья из части. «Артём, выезжаем в бар, подъезжай, сука, мы тебя ждём». Он сбросил, даже не открывая. Через минуту — снова. Сбросил ещё раз, уже зло.

— Пойдёшь? — спросила Елена, отстраняясь и быстро вытирая лицо ладонью. Глаза красные, ресницы слиплись.

— Нет.

Они прошли на кухню. Елена молча достала из дальнего шкафа бутылку коньяка — ту самую, что стояла неоткрытой ещё с прошлого Нового года. «На особый случай». Руки дрожали, когда она откручивала крышку. Налила две стопки до краёв. Сели друг напротив друга. Лампочка под абажуром давала тёплый, чуть желтоватый свет, который делал её лицо мягче и одновременно усталее.

Сначала молчали. Пили. Коньяк обжигал горло и сразу растекался теплом по груди. Артём крутил пустую стопку в пальцах, смотрел на мать исподлобья. Елена первой нарушила тишину.

— Расскажи... как там было. По-честному.

Он пожал плечами, налил себе ещё.

— Как обычно. Полигоны, грязь по пояс, командиры, которые сами не знают, чего хотят. Спал по два-три часа. Один раз чуть не послал старшину нахуй — еле сдержался. Скучал. Сильнее, чем думал. По тебе. По дому. Даже по отцу... хотя теперь уже не знаю.

Елена кивнула, глядя в свою стопку. Потом подняла глаза. В них была тяжёлая, накопившаяся тоска.

— Мне тоже было тяжело писать тебе «всё нормально». Каждый раз, когда нажимала «отправить», руки тряслись. Я боялась, что ты приедешь и просто развернёшься. Или скажешь, что я виновата.

— Почему виновата? — голос у Артёма стал тише.

Она долго молчала, будто собиралась с силами. Потом заговорила медленно, выбирая слова:

— Мы оба виноваты. Он не ушёл к другой. Просто... однажды вечером сел напротив и сказал: «Лена, я больше не могу притворяться». Мы уже года три спали в разных комнатах. Сначала из-за работы, потом просто потому что так удобнее. Я перестала ждать, что он поцелует меня перед сном. А он перестал замечать, когда я покупаю новое бельё или делаю причёску. Мы разговаривали только о счетах и о тебе. А потом даже об этом перестали. Однажды я поняла, что живу с человеком, которого уже почти не помню. И он, наверное, понял то же самое. Ушёл тихо. Вещи собрал за один вечер. Ключи положил на тумбочку.

Артём слушал, не перебивая. Внутри у него поднималось тяжёлое, вязкое чувство — смесь злости на отца, жалости к ней и чего-то ещё, чего он пока не мог назвать. Он смотрел, как свет лампы скользит по её шее, по ключицам, как тонкий халат чуть расходится на груди, когда она наклоняется за сигаретами. Грудь тяжёлая, полная, соски слегка проступали сквозь ткань. Он поймал себя на том, что смотрит слишком долго.

И вдруг вспомнил — глупо, некстати — один старый фильм, который они с пацанами смотрели ещё до армии. Классика из девяностых, где сын возвращается домой к одинокой матери. Тогда они ржали и называли это «грязной порнухой». Сейчас воспоминание ударило совсем иначе — стыдно, остро, почти физически.

Елена заметила его взгляд. Не отвернулась. Только чуть сжала губы и налила себе ещё.

— Ты смотришь на меня странно, — тихо сказала она.

— Просто... непривычно. Видеть тебя вот такой. Одной.

Она усмехнулась горько:

— Одной я уже полгода. Иногда казалось, что с ума сойду от тишины. Включала телевизор на ночь, лишь бы хоть какой-то голос был в квартире. Раз даже наткнулась на какой-то старый фильм... ну, ты понимаешь. Где мать и сын. Закрыла сразу. А потом сидела и думала, какая я всё-таки жалкая, раз даже до такого дошла мыслями.

Артём молчал. В висках стучало. Коньяк уже хорошенько ударил в голову — теплом, смелостью и опасной расторможенностью. Он видел, как у неё дрожат пальцы, когда она тушит сигарету. Как поднимается и опускается грудь. Как халат совсем немного сполз с одного плеча.

К середине ночи оба были пьяны уже основательно. Разговор становился рваным, с долгими паузами, в которых было слишком много несказанного. Елена встала, чуть покачнувшись, поправила халат на груди. Ткань на мгновение обтянула соски сильнее.

— Я в душ... Потом постель постелю. Ты в свою комнату ляжешь или...

— Потом решим, — ответил Артём. Голос сел окончательно.

Она ушла. Он остался один на кухне, глядя в пустую стопку. В голове крутилось чужое, грязное, от чего становилось одновременно стыдно и горячо: как она плакала у него на груди, как пахли её волосы, как мягко прогибалась спина под ладонью, как выглядела только что — усталая, пьяная, одинокая и до дрожи женственная. Он пытался отогнать эти мысли. Не получалось.

В ванной Елена долго стояла перед зеркалом, опираясь руками о холодный край раковины. Халат был на голое тело. Волосы мокрые, тяжёлые, капли стекали по шее, по ключицам, между грудей. Она смотрела на себя трезво и почти жестоко. Грудь — всё ещё полная, тяжёлая, с тёмными широкими ареолами, которые сейчас слегка стянуло от прохлады. Живот мягкий, женский, уже не девичий. Бёдра широкие, с тонкой белёсой сеточкой растяжек на внутренней стороне. Между ног — густой тёмный треугольник, который она уже давно не брила. Сорок четыре. Женщина, которую больше никто не хочет. Так она думала. И в то же время где-то глубоко, под слоями стыда и тоски, шевелилось другое — голодное, почти злое желание быть увиденной.

А потом она почувствовала взгляд.

Артём стоял в дверном проёме. Не зашёл — просто смотрел. Глаза тёмные, тяжёлые, пьяные. Он смотрел уже не на мать. Смотрел на женщину. На то, как тяжело поднимается и опускается грудь под тонким халатом. На бёдра. На то, как ткань плотно облегает лобок и немного забивается между губ. В его взгляде было что-то голодное, почти злое — и одновременно растерянное, будто он сам ещё не понял, что делает.

Он подошёл сзади медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Руки легли на её талию осторожно, почти невесомо. Пальцы чуть сжали мягкую, тёплую плоть над бёдрами. Елена вздрогнула всем телом. Ноги стали ватными. Внизу живота вспыхнуло горячее, стыдное, влажное тепло. Она хотела сказать «не надо», «уйди», «я твоя мать» — но вместо этого только выдохнула хрипло, почти жалобно:

— Артём...

Он не ответил сразу. Просто прижался лбом к её затылку и тихо, сорванно выдохнул ей в волосы:

— Я знаю... Я всё понимаю. Но я сейчас не могу иначе. Прости.

Елена закрыла глаза. Внутри всё сжалось от этих слов — от их честности, от боли и от того, как сильно ей самой этого хотелось. Она медленно откинула голову ему на плечо, подставляя шею. Артём сразу прижался губами к её коже — горячо, влажно, с лёгким прикусыванием. Его член уже твёрдо упирался ей в ягодицы через ткань штанов. Елена почувствовала, как между ног становится мокро — стыдно, быстро, предательски.

Она развернулась в его руках. Их лица оказались слишком близко. Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза — пьяные, виноватые, голодные. Потом Елена сама потянулась вперёд и поцеловала его. Жадный, почти отчаянный поцелуй. Языки сразу сплелись. Артём застонал ей в рот, руками уже стаскивая халат с плеч. Ткань соскользнула вниз. Грудь вывалилась тяжёлыми, тёплыми полушариями. Он сразу подхватил их ладонями, сжал, провёл большими пальцами по соскам — те мгновенно затвердели, стали горячими и чувствительными.

— Свет... погаси... — прошептала она дрожащим голосом. — Пожалуйста... Я не смогу, если буду тебя видеть слишком ясно.

Он кивнул, отпустил её только на секунду, щёлкнул выключателем. Ванная погрузилась в полумрак, остался лишь слабый свет из коридора. Елена, дрожа всем телом, юркнула мимо него в спальню и забралась под одеяло. Сердце колотилось так, что отдавало в виски и в пальцы. «Это грех. Это мой сын. Это конец всего». Но тело уже горело, ныло, требовало.

Артём вошёл следом. Раздевался медленно, не отводя глаз от кровати. Когда стянул бельё, член встал тяжёлый, толстый, с тёмной блестящей головкой, уже влажной от смазки. Елена смотрела на него из-под одеяла, закусив губу. Зажала бёдра, прошептала еле слышно:

— Нельзя... Артём, мы не можем...

Но когда он подошёл, откинул одеяло и накрыл её собой, ноги сами разъехались в стороны, предавая её окончательно. Тёплое, тяжёлое мужское тело прижало её к простыням. Елена резко втянула воздух — он пах коньяком, чистым потом после дороги и чем-то ещё, остро-мужским, возбуждённым. Этот запах ударил сильнее любого прикосновения.

Он не вошёл сразу. Просто лежал сверху, опираясь на локти, и целовал её глубоко, жадно, почти грубо. Язык проникал глубоко, облизывал её нёбо, сосал нижнюю губу. Одной рукой медленно гладил по боку, по мягкому бедру, поднимался к груди, сжимал тяжёлую плоть, оттягивал сосок. Елена тихо стонала ему в рот, пальцы сами впились ему в плечи.

— Ты дрожишь... — хрипло прошептал он, отрываясь от её губ. — Вся дрожишь. Хочешь?

Она зажмурилась, мотнула головой, но бёдра уже чуть приподнялись навстречу ему.

— Нельзя... Артём, это же... я твоя...

— Знаю. — Он снова поцеловал её, уже мягче, почти нежно, но губы всё равно дрожали от напряжения. — И всё равно не могу остановиться. Ты пахнешь так... блядь, мам, ты пахнешь так, что у меня крышу сносит.

Елена закрыла глаза. В голове всё плыло — от коньяка, от его веса, от того, как горячо и тяжело лежит его член у неё на бедре. Это мой сын. Он сейчас будет меня трогать. И я не останавливаю. Мысль была чёткой, холодной и одновременно бессильной. Тело уже давно предало её.

Он начал спускаться медленно, будто каждый сантиметр давался с трудом и одновременно доставлял ему острое удовольствие. Сначала губы коснулись её подбородка, потом скользнули на шею, оставили там горячий, влажный след. Спустился к ключицам — поцеловал каждую, провёл языком по тонкой ямке между ними, где уже выступил тонкий, солёный слой пота. Елена тихо выдохнула, когда он дошёл до ложбинки между грудей. Там кожа была особенно горячей и чувствительной. Он зарылся лицом между тяжёлыми полушариями, глубоко вдохнул и тихо, почти с болью застонал.

— Пиздец, как пахнешь... — пробормотал он ей в кожу. — Живая. Настоящая. Не как в тех роликах...

Он взял сосок в рот — уже твёрдый, горячий, слегка набухший — и начал сосать медленно, с сильным, жадным втягиванием. Иногда слегка прикусывал зубами, сразу зализывая. Второй рукой мял другую грудь, оттягивал сосок пальцами. Елена выгнулась дугой, тихо, протяжно застонала, зарылась пальцами ему в короткие жёсткие волосы.

— Ах... сильнее... вот так... не отпускай...

Господи, я прошу собственного сына сильнее сосать мне грудь. Внутренний голос был почти напуганным, но тело только сильнее подавалось ему навстречу. Между ног уже было настолько мокро, что она чувствовала, как смазка медленно стекает по промежности на простыню.

Артём спустился ещё ниже. Целовал мягкую кожу под грудью, провёл языком по рёбрам, дошёл до живота. Поцеловал чуть обвисший, тёплый живот — медленно, почти благоговейно, — потом спустился к лобку. Раздвинул ей ноги широко, почти до тянущей боли в бёдрах. Елена не сопротивлялась. Только дрожала.

Он несколько секунд просто смотрел. Потом наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра — там, где кожа была особенно нежной и уже пахла её сильным, густым возбуждением: кисло-сладко, животно, по-женски. Провёл носом выше, ближе к паху, снова глубоко вдохнул и тихо выругался.

— Блядь... какая же ты мокрая...

Потом прижался всем ртом прямо к её киске. Не сразу к клитору — сначала просто прижался губами к распухшим, блестящим от смазки половым губам, поцеловал их, как целуют рот. Язык медленно провёл снизу вверх, собрал густую, тягучую смазку, сглотнул. Нашёл набухший, твёрдый клитор и начал облизывать медленно, плотно, круговыми движениями, иногда надавливая плоскостью языка.

Елена вздрогнула всем телом, сдавленно всхлипнула, развела ноги ещё шире, почти выворачиваясь. Пальцы судорожно вцепились в простыню.

— Боже... Артём... не надо так... я сейчас... я не могу... это слишком...

Он лижет меня. Мой сын лижет меня между ног, и я уже на грани. Мысль ударила остро, почти больно, но вместо того чтобы оттолкнуть его, она только сильнее прижала его голову ладонью.

Он не остановился. Лизал её глубоко, жадно, шумно, иногда втягивая клитор губами и сильно посасывая, иногда проникая жёстким, широким языком внутрь, трахая её им, вылизывая стенки. Одна рука легла ей на низ живота, придерживая, не давая слишком сильно дёргаться, вторая мягко, но уверенно раздвигала толстые, мокрые половые губы, чтобы было удобнее добираться языком до самых чувствительных мест. Запах её возбуждения стал гуще, почти осязаемым — сладковатый, тяжёлый, смешанный с лёгким запахом пота в паху и чем-то металлическим от сильного прилива крови.

Елена кончила быстро — резко, с сильной дрожью в бёдрах и животе, кусая собственную ладонь, чтобы не закричать слишком громко. Смазка хлынула ему прямо на подбородок, губы и щёки. Она мелко дрожала, всхлипывала, не в силах сразу прийти в себя.

Пока она ещё лежала с закрытыми глазами и прерывисто дышала, Артём поднялся выше, сел на колени между её всё ещё разведённых ног. Член стоял колом — толстый, тёмный от прилившей крови, с натянутой, блестящей головкой, из которой уже тянулась длинная прозрачная нитка смазки. Елена открыла глаза, посмотрела на него — на этот твёрдый, тяжёлый член собственного сына — и почувствовала, как внутри снова поднимается голодная, грязная волна.

Всё ещё тяжело дыша, с красными пятнами на груди, шее и щеках, она сама потянулась к нему. Обхватила горячими, слегка дрожащими пальцами, провела вверх-вниз несколько раз, размазывая смазку по толстому стволу. Потом приподнялась на локте, наклонилась и жадно, почти отчаянно взяла широкую головку в рот.

Сосала медленно, глубоко, стараясь принять как можно больше. Слюна сразу потекла по стволу, капала на яйца. Она работала языком под головкой, вылизывала уздечку, иногда полностью выпуская член изо рта, чтобы облизать его по всей длине — от тяжёлых яиц до самой головки, оставляя блестящие мокрые следы. Артём низко, прерывисто стонал, гладил её по волосам, иногда чуть подавался бёдрами вперёд, заставляя брать глубже. Когда она вдруг подалась вперёд и приняла его почти до самых гланд, горло сжалось вокруг головки, — он тихо, сквозь зубы выругался и отстранил её, держа за волосы.

— Блядь... подожди... иначе я сейчас же кончу тебе в горло.

Он резко перевернул её на живот, подхватил под живот и приподнял за бёдра. Елена послушно встала на колени, прогнулась, уткнувшись лицом в подушку. Ягодицы были мягкими, тяжёлыми. Артём сначала просто провёл толстой головкой по её мокрой, всхлипывающей киске, сверху вниз, смазывая себя её соками. Потом большим пальцем коснулся тугого, сморщенного анального отверстия, чуть надавил, размазал по нему её же густую смазку. Наклонился и провёл широким, плоским языком по нему — медленно, от киски вверх, облизнул чувствительное колечко круговыми движениями, протолкнул жёсткий кончик языка чуть внутрь.

Елена вздрогнула всем телом, громко, почти испуганно застонала в подушку, но бёдра сами подались назад, навстречу его рту.

— Можно?.. — хрипло, почти умоляюще спросил он, продолжая облизывать её там. — Мам... можно мне туда?

Она несколько секунд молчала, тяжело, прерывисто дыша. Внутри всё переворачивалось — стыд, ужас, и одновременно такое острое, грязное возбуждение, что ноги подкашивались. Голос вышел сорванным, почти плачущим:

— Можно... только медленно. Очень... медленно. Я... я никогда...

Он плюнул прямо на её дырочку, размазал пальцами, осторожно протолкнул сначала один, потом второй палец, растягивая тугие мышцы. Потом приставил широкую головку и начал медленно, с силой вдавливаться внутрь. Туго. Жарко. Обжигающе. Елена кусала подушку, всхлипывала на каждой секунде проникновения, пальцы судорожно сжимали простыню, но ни разу не попросила остановиться. Когда он наконец вошёл до конца, яйцами шлёпнув по её мокрой киске, оба замерли. Артём наклонился, гладил её по вспотевшей спине, по бокам, целовал лопатки, ждал, пока спазмы вокруг его члена чуть ослабнут.

— Дыши... вот так... хорошая... — шептал он хрипло. — Какая же ты узкая там... пиздец...

Потом начал двигаться — коротко, глубоко, сдерживая себя изо всех сил. Каждый толчок выбивал из неё сдавленный стон. Через несколько минут он медленно вышел, оставляя её дырочку приоткрытой и блестящей. Резко перевернул на спину, закинул её ноги себе на плечи и одним сильным, жадным толчком вошёл уже в киску — сразу до конца, до упора.

Елена вскрикнула — от того, как плотно, мокро и глубоко он её заполнил после тугого ануса. Её киска была скользкой, распаренной, жадной, стены сразу сжались вокруг толстого ствола. Артём начал двигаться сильно, ритмично, глядя ей прямо в глаза. Пот стекал с его лба ей на грудь. Иногда он наклонялся низко, целовал её мокрые, солёные щёки, кусал губы и шептал хрипло, грязно, почти срываясь:

— Такая узкая... Такая мокрая... Мам... твоя пизда меня сейчас сожмёт до смерти... Чувствуешь, как я тебя натягиваю?

Она кончала под ним второй раз — уже громко, с сильной дрожью, впиваясь ногтями ему в плечи до красных полос. Он не остановился. Вышел мокрым, блестящим членом, резко перевернул её на живот, подхватил под бёдра и снова вбил сзади до самого упора. Елена вскрикнула в подушку — громко, сорвано. Её киска хлюпнула громко, грязно, принимая его толстый ствол целиком. Артём держал её обеими руками за мягкие, дрожащие бёдра так сильно, что на коже сразу остались красные следы пальцев, и начал долбить жёстко, глубоко, каждый раз входя до конца.

— Слышишь, как хлюпает? — прохрипел он, не сбавляя ритма. — Слышишь, какая ты мокрая, мам? Прямо течёт по яйцам.

Она только всхлипывала и стонала в голос, уже не пытаясь сдерживаться. Он снова перевернул её на спину, закинул ноги ещё выше, почти складывая пополам, и вошёл под таким углом, что широкая головка каждый раз упиралась прямо в шейку матки. Елена закричала — резко, высоко, от острого, почти болезненного удовольствия. Живот поджимался, пальцы ног судорожно поджимались.

— Там... там глубоко... Артём, ты достаёшь... до самого... ах, блядь...

— Знаю. — Он двигался коротко, сильно, каждый толчок сопровождая мокрым хлюпающим звуком. — Чувствую, как упираюсь. Хорошо тебе так? Когда я тебя насквозь проталкиваю?

— Да... да, хорошо... не останавливайся... пожалуйста...

Когда он почувствовал, что близко, ускорился ещё сильнее, начал долбить коротко, жёстко, почти зло, шлёпая тяжёлыми, мокрыми яйцами по её распухшей, всхлипывающей, покрасневшей киске. Елена уже полностью потеряла контроль — стонала в голос, иногда всхлипывала его имя, иногда просто бессвязно скулила от слишком сильных ощущений. На последнем, самом глубоком толчке он вошёл до конца, замер и кончил внутрь — густо, горячо, долго, сильно пульсируя. Она ясно чувствовала, как его член дёргается внутри, как густые струи ударяют прямо в шейку, заполняют её, начинают сразу вытекать по его яйцам и стекать на простыню. От этого она кончила в третий раз — слабо, протяжно, с тихим, почти всхлипывающим стоном, всё ещё сжатая вокруг него.

Они рухнули рядом, тяжело, прерывисто дыша. Несколько минут просто лежали, касаясь друг друга мокрыми, горячими телами. Запах секса стоял густой, тяжёлый — смесь свежей спермы, её обильной смазки, пота и чего-то сладковато-животного, почти первобытного. Из неё медленно вытекало, пачкая внутреннюю сторону бедра. Потом Артём притянул её ближе, поцеловал в мокрый, солёный висок и тихо, хрипло сказал:

— Я не жалею. Совсем. Даже если это полный пиздец. Даже если завтра нам обоим станет стыдно до тошноты.

Елена молча провела пальцами по его вспотевшей груди, остановилась на сердце, которое всё ещё бешено колотилось. Голос был сиплым, надломленным, почти пугающе спокойным:

— Мне уже стыдно. Прямо сейчас. И всё равно... я хочу, чтобы ты снова вошёл. Хочу чувствовать, как ты меня заполняешь. Это самое страшное. Что я не жалею. Что мне мало.

Они не вылезали из постели почти двое суток.

Утром Артём просыпался и сразу, ещё полусонный, залезал широкой горячей ладонью ей между ног — проверял, насколько она всё ещё мокрая и растраханная от его спермы и от себя. Пальцы легко скользили внутрь, хлюпали. Брали друг друга стоя у стены, сидя на краю кровати, в душе под тёплой водой, когда вода смешивалась со спермой и стекала по её бёдрам. Елена вставала перед ним на колени на жёсткий коврик и сосала медленно, глубоко, иногда до самых гланд, пока слёзы не выступали на глазах и слюна не текла по подбородку, пока он не начинал дрожать и кончать ей прямо в горло густыми, горьковатыми струями. Она глотала всё до последней капли, потом тщательно, почти старательно облизывала чувствительную головку начисто, собирая остатки языком и губами.

Он укладывал её на край кровати, закидывал ноги себе на плечи и лизал часами — набухший клитор, распухшие, покрасневшие губы, иногда снова спускался языком ниже, к уже чувствительному, слегка приоткрытому анусу, вылизывал его медленными кругами, пока она не начинала дёргаться всем телом и хрипло, почти плача, умолять его войти хоть куда-нибудь — в киску, в задницу, лишь бы снова заполнить.

Иногда он брал её в задницу — уже легче, чем в первый раз, с обильной слюной и её же густой смазкой, — но чаще заканчивал именно в киске. Входил медленно, до самого упора, упирался головкой в шейку и кончал глубоко внутрь, так, чтобы потом, когда он выходил, густая белая сперма медленно вытекала из растраханной дырки, стекала по промежности и пачкала простыни. Иногда он заставлял её полежать с раздвинутыми ногами и смотрел, как вытекает.

Между сексом они почти не разговаривали. Пили воду прямо из горла бутылки. Ели холодные остатки из холодильника прямо в постели, пальцами. Иногда Елена тихо, почти беззвучно плакала — не от стыда, а от того, как сильно, до физической боли и слабости в коленях ей этого хотелось. Как будто все предыдущие годы она жила вполсилы, полумёртвая, и только сейчас, с членом собственного сына внутри, наконец почувствовала себя живой. Артём в такие моменты просто обнимал её сзади, прижимался уже снова твёрдым членом к ягодицам, целовал в шею ниже уха и медленно, до самого конца входил — уже почти нежно, глубоко, давая ей время почувствовать каждый сантиметр толщины и то, как снова начинает хлюпать.

На третий день, когда они наконец лежали совсем обессиленные, мокрые от пота, спермы и смазки, с опухшими губами и красными следами укусов на плечах и бёдрах, она провела пальцами по его груди, остановилась на соске, чуть сжала и тихо, почти беззвучно сказала:

— Мы больше никогда не будем прежними. Я больше не смогу смотреть на тебя как на сына. И ты на меня — как на мать. Это конец.

Артём молчал несколько секунд. Потом только крепче прижал её к себе, уткнулся лицом в её пропахшие сексом, потом и его спермой волосы, провёл ладонью вниз по её животу, залез пальцами между ног, где всё ещё было мокро и скользко, и ответил хрипло, устало и абсолютно спокойно:

— Я знаю. И мне похуй. Пусть будет конец. Главное, что теперь я могу вот так... — он медленно протолкнул в неё два пальца, раздвинул, почувствовал, как тепло и мокро внутри, —. ..и ты не отталкиваешь. А просишь ещё. Так что слава богу, что всё закончилось. Теперь будет только вот это.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh