"Вы знаете, Антонина Михайловна, я должен Вам сказать, возможно, не очень приятную вещь. Вы только не расстраивайтесь. Дело в том, что заниматься с Настей я больше не смогу. Так начал я, после очередного урока, приватный разговор с мамой своей ученицы по музыке.

– Господи! Да что случилось?! Владимир Алексеевич!Вы меня без ножа режете! Почему не сможете? Вам мало этих денег? Так давайте я. ..

– Не в деньгах дело, – перебил я, просто Настя, по моему, сама не жаждет общаться с инструментом, так что ж здесь можно поделать? Я как цербер не хочу над ней стоять. Приходит из раза в раз неподготовленная. Спрашиваешь:почему не выучила? Отвечает:я учила.

Но я – то знаю, когда человек занимался, а когда нет. Так что... смотрите сами, как вам дальше...

– Да что уж смотреть, – вздохнула Антонина Михайловна, – девочка ведь способная, усидчивости только у неё нет, но это мы поправим, это мы исправим. Вы только уж не отказывайтесь совсем от нас, Владимир Алексеевич, голубчик. Пожалуйста, жалко ведь как, девочка музыкальная, Вы и сами это говорили! – искательно заглянула она мне в глаза.

– Ну, что ж, конечно, способности есть, я этого никогда не отрицал, только ленивая очень! – произнёс я наконец нужное слово, которое по деликатности ранее не использовал.

– Это мы исправим, это мы поправим, – повторила Антонина Михайловна, наморщив лоб, будто у неё в голове уже зрели конкретные меры по борьбе с патологической ленью своей n – летней дочери.

– Ну, хорошо, давайте попробуем продолжить, – вяло произнёс я. Мне не хотелось больше заниматься с Настей, но переубеждать Антонину не хотелось ещё больше. Да и жаль было эту простую женщину с измученным лицом, в одиночку воспитывающую единственного ребёнка.

– Уж как – нибудь, ладно... – подумал я, провожая из своей квартиры мамашу.

В назначенный день ко мне на урок пришла Настя. Это была невысокая, но плотно сбитая светловолосая девочка, в глазах которой поблескивала хитринка.

– Ну что, ругала, небось, мама – то тебя? – спросил я её после обмена приветствиями.

– Ага. Ругалась. И не только.

– Что не только?

– Выдрала!

– Как это? – я был немного озадачен.

– Да очень просто. Велела снять штаны и лечь на диван. И как начала ремнём стегать! Сказала, если Вы ещё раз мной будете недовольны, она с меня шкуру спустит.

– Настенька – лапочка! – воскликнул я, – прости пожалуйста! Уж не думал я, что такие последствия будут серьёзные. Что ж твоя мама, так – то вот с тобой строго?! Мне очень жаль, но...

– Да не переживайте Вы, Владимир Алексеевич, не в первый же раз это всё!

– Ах, вот даже как, – недоумённо произнёс я, присаживаясь в кресло. Да – а, у мамы твоей, однако, не забалуешь!

– Это точно. На прошлой неделе задержалась у подружки в гостях допоздна, так уж она меня лупцевала, пока из сил не выбилась. И кричать не разрешает. Говорит, ты меня позорить перед соседями ещё вздумаешь, паршивка!Молчи, говорит, негодная девка! А сама хлещет ремнём со всей мочи. Больно – ужас!

– Ох, Настя... Не знаю, прям, что и сказать! Не дело, вобщем это, конечно... Ну, ладно, давай заниматься. Садись. Чего сегодня принесла?

– Баха, – ответила Настя, усаживаясь за фортепиано.

– Ну, давай, начинай.

Зазвучала двухголосная инвенция Баха. Поначалу всё шло неплохо, но потом моя ученица стала ковыряться и, в результате, вообще остановилась.

– Ну, в чём дело Настя? Давай ещё раз сначала.

Настя заиграла сначала, но на том же месте вновь застопорилась и жалобно посмотрела на меня.

– У меня не получается! – промямлила она.

– Сколько мы эту инвенцию уже мусолим, ты должна давно её наизусть играть! – я почувствовал, как во мне подымается раздражение.

– Вот что, собирай свои ноты и иди домой, не хочешь заниматься – не занимайся! Мне моё время дорого, – я поднялся с кресла.

– Ну Владимир Алексеевич, ну пожалуйста! Я выучу, обязательно выучу, – дрожащим голоском уверяла меня нерадивая ученица, повернувшись на стуле вполоборота ко мне.

– Вот когда выучишь, тогда и приходи! – я был непреклонен.

– Да нельзя мне домой сейчас! Мать убьёт меня! Она ведь сказала, ещё раз Вы меня отправите с урока и всё – как сидорову козу отдерёт! Она ж меня, наверняка, внизу у подъезда караулит!

Я устало вновь опустился в кресло. Начал массировать себе виски – заболела голова.

– Как же ты мне надоела, Настя, – тихо проговорил я. Что мне с тобой делать?

– Владимир Алексеевич, простите, я больше не буду... то есть буду. Буду учить.

– Ты уже так обещала, – я скривил губы.

– Ну, хотите, я... хотите... накажите меня(я поднял голову). Мама всё грозилась, что попросит Вас меня... высечь. Говорит, узнаешь тогда, каково это, мужской рукой – то тяжёлой когда порют.

– Ты – ы... серьёзно это что ли, мама твоя так сказала? – я был изумлён, и вместе с тем, после Настиных слов, почувствовал, как в моих чреслах начались определённые процессы. Мне вдруг стало стыдно. Но я совладал с этим и громко произнёс:

– А ведь это хорошая мысль! Может действительно ты начнешь после этого получше заниматься! Что ж! Иди – ка сюда!

Настя встала из – за фортепиано, подошла ко мне и уверенно, как будто делала это уже много раз, улеглась ко мне на колени.

Я несильно шлепнул её по заду. Она не шелохнулась. Я шлёпнул ещё, посильнее.

– Так и будете, что ль, через одежду пороть? – насмешливо спросила Настя.

Её тон мне не понравился.

– Ах вот значит ты как?! Ну, держись, голубушка, сейчас я тебе всыплю! – воскликнул я, задирая ей подол и спуская колготки вместе с исподнем.

Моему взору открылась чудная картина. Полненькие белые ягодицы словно взывали о том, чтобы их поскорее "обработали", да хорошенько!На этих ягодицах ещё заметны были следы от ремня Антонины Михайловны.

Я начал сильно шлёпать Настю по заднице, приговаривая: Будешь учить!Будешь заниматься!

Она ерзала у меня на коленях сначала молча, а потом со стонами, которые постепенно делались всё длиннее и громче. И неудивительно:я разошёлся и прикладывал Настю от всей души, только и слышился звон.

Настя уже кричала в голос.

– Не ори, дрянь такая, не позорь меня! – я уже заговорил языком Антонины Михайловны. И в этот момент меня прошиб стыд.

Настя обернулась ко мне – в её глазах стояли слёзы.

Я опомнился. Жалость к наказанной девочке резко заполнила меня всего.

– Встань, Настюш, приведи себя в порядок, – проговорил я, пряча от неё глаза.

Она быстро выполнила то, о чем я ее просил и, сев за инструмент сразу заиграла Баха.

Я хотел остановить свою ученицу(до того ли было), но, услышав, как "течёт – переливается" инвенция, стал слушать. Настя без запинки прошла одно трудное место, затем другое и устремилась к коде. Наконец прозвучал заключительный аккорд. Анастасия торжествующе устремила на меня свой взор. Я подошёл к ней и поцеловал в лоб.

– Можешь сказать своей маме, что я сегодня очень тобой доволен! – ласково произнес я, вручая Насте её ноты. Она мило улыбнулась в ответ.

Уже в прихожей, после положенных церемоний прощания, я спросил:

– А вот если бы в следующий раз наизусть инвенцию, а?

Настя, уже шагнувшая за порог, оглянулась, и я увидел, как выражение очаровательного лукавства посетило её круглое лицо.

– Постараюсь, Владимир Алексеевич. Выучу. Да – да, выучу наизусть! А если не выучу, то... Вы уж знаете, как надо... Рука – то у Вас тяжелая какая!

– Это, Насть, потому, что я в юности академической греблей занимался, – пошутил я, – ну, беги!Маме привет.

– До свидания!

Закрыв входную дверь я поспешил на кухню – готовить бутерброды(я проголодался). И не успел ещё допить свой чай, как услышал телефонный звонок. Это была Антонина Михайловна. Каким – то влажным, певучим тембром она приносила мне сердечную благодарность за всё, что я сделал для её дочери.

– Вы ж ей, теперь, как родной отец, дорогой Вы мой, Владимир Алексеевич! Я так рада, так рада! – чуть ли не рыдала она в трубку.

– Догадалась, что ли, обо всём? – подумал я, после того, как повесил трубку.

В сущности, мне уж было всё равно:догадалась Антонина сама, или Настёна растрепала;я почувствовал, что страшно устал за сегодняшний день, а потому лёг спать пораньше.

Ночью мне приснился сон. Антонина Михайловна, в качестве моей ученицы, сидела за фортепиано и играла инвенцию Баха. Играла плохо. Я захлопнул крышку инструмента, едва не прищемив ей руки, и велел, чтоб она убиралась вон. Она ударилась в плачь, одновременно снимая с себя платье. Спустив колготки, Антонина опустилась на колени и уткнулась лицом в ковёр, а я, невесть откуда взявшимся ремнём, без жалости стал полосовать её вдоль и поперёк по широкой голой заднице...