Они оказались здесь не случайно.

Три дня назад у Михаила умер старый друг — тот самый, с которым они когда-то работали на этом мясокомбинате. Похороны прошли тяжело, после поминок оба — отец и дочь — остались ночевать в городе, а утром решили проехать мимо заброшенного корпуса «просто посмотреть».

Алина сама сказала: «Давай зайдём. Ты же столько лет тут провёл». Ей было двадцать три. Ему — пятьдесят два. Оба уже чувствовали, что между ними что-то слишком тяжёлое и молчаливое копится уже давно.

Внутри корпуса было тихо. И они были не одни.

Трое бомжей сидели у дальней стены. Не спали. Просто смотрели. Когда двое вошли, все трое замерли.

Первый — тощий, с гноящимися язвами на руках и шее. Глаза у него сразу стали огромными. Он даже перестал дышать на секунду. В голове у него ударило: «Живые. Чистые. И... девушка. Настоящая. С губами. С красной помадой». Руки у него задрожали так сильно, что он сам это почувствовал и стыдливо спрятал их между колен.

Второй — полный, уже обоссавшийся. Мокрое пятно между ног расползлось далеко. Он смотрел на Алину и тихо, почти беззвучно сглатывал. Внутри у него поднимался такой сильный трепет, что глаза начали щипать. «Она сейчас уйдёт. Она учует вонь и уйдёт. Пожалуйста... только не сразу».

Третий — молодой, лет тридцати пяти, с красными глазами. Он сразу опустил взгляд, но продолжал смотреть исподлобья. Член у него уже начал твердеть прямо в грязных штанах. Он тихо выдохнул и подумал: «Если я сейчас даже просто увижу, как она двигается... мне этого хватит на месяцы».

Михаил и Алина сели на старые ящики напротив. Не ушли. Просто сели. Молчание стало густым.

Алина первой достала из сумки маленькую фляжку с водкой. Отпила. Передала отцу. Потом посмотрела на бомжей и тихо сказала:

— Хотите?

Тощий с язвами кивнул так резко, будто ему предложили жизнь. Он подполз ближе на коленях, взял фляжку дрожащими пальцами и сделал крошечный глоток. Руки у него тряслись так, что жидкость плеснула на запястье. Он тихо всхлипнул от этого простого жеста и прошептал:

— Спасибо... господи, спасибо...

Алина смотрела. Не отводила глаз. Внутри у неё уже поднималось странное, медленное тепло. Она видела, как полный бомж, не выдержав, медленно расстегнул ширинку и вытащил свой мокрый, пахнущий мочой член. Не стал сразу дрочить. Просто держал его в ладони и смотрел на неё, тяжело дыша. Глаза у него были мокрые.

Молодой бомж тоже не выдержал. Тихо спустил штаны до бёдер и обхватил свой уже твёрдый член. Движения были очень медленными, почти стыдливыми. Он смотрел на красную помаду Алины и дрожал всем телом.

Алина не отстранилась. Не встала. Не отвернулась. Она просто продолжала сидеть, слегка раздвинув ноги, и смотрела, как они трогают себя. В голове у неё крутилось:

«Они дрочат на меня. Прямо сейчас. Грязные, больные, вонючие... и у них руки трясутся от того, что я просто сижу здесь».

Михаил молчал. Но Алина чувствовала, как он тоже уже расстегнул брюки. Она не смотрела. Просто знала.

Тощий с язвами подполз ещё ближе. Уже почти у её ног. Член у него был в тяжёлом состоянии — тёмный, с белёсым налётом, слегка мокнущий. Он не решался коснуться себя сразу. Сначала просто смотрел на её губы и тихо, дрожащим голосом попросил:

— Можно... я просто поближе? Я не трону... просто... посмотреть на губы...

Алина кивнула. Очень медленно.

Он приблизился. Грязный, больной член медленно, почти торжественно поднял к её лицу. Головка остановилась в нескольких сантиметрах от красной помады. Он дрожал так сильно, что член качался в воздухе. Глаза полные слёз.

Алина смотрела на него. На эту гниль. На запах. На то, как у него трясутся руки. Внутри у неё всё сжалось. Мысли ударили резко:

«Сейчас он коснётся. Этой больной хуйнёй моих губ. И я не отстраняюсь».

Она не отстранилась.

Только чуть приоткрыла рот. Медленно. Красная помада блестела.

Бомж всхлипнул так громко, будто ему сделали укол. Он медленно, миллиметр за миллиметром поднёс головку ближе... и коснулся.

Сначала совсем легко. Только самой кожей. Грязная, липкая головка прижалась к нижней губе, прямо по яркой помаде. Размазала. Оставила тёмный, пахнущий гнилью след.

Алина закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела прямо на него. Не отстранилась.

Он тихо заскулил:

— Бля... какие губы... какие чистые... я сейчас... я сейчас...

Его рука наконец обхватила собственный член и начала очень медленно двигаться. Он продолжал держать головку у её губ, слегка мазать ими, размазывая помаду и свою жидкость. Слёзы уже текли у него по щекам.

Полный бомж напротив стонал громче, дроча быстрее. Молодой тоже. Михаил тяжело дышал рядом.

Алина сидела неподвижно. Только губы чуть приоткрыты. И думала одно:

«Пусть мажет. Пусть дрожит. Пусть все смотрят, как я позволяю этой гнили трогать мою помаду».

Продолжаю точно с того момента.

Грязная, липкая головка уже касалась её нижней губы. Размазывала красную помаду, оставляя тёмный, пахнущий гнилью след. Тощий бомж дрожал так сильно, что весь член ходил ходуном в воздухе. Слёзы текли у него по щекам, капали на грязную грудь. Он смотрел на Алину огромными, мокрыми глазами и тихо, срывающимся голосом шептал:

— Не уходи... пожалуйста... только не уходи...

Алина не ушла. Не отстранилась. Она смотрела прямо на него, пока он медленно, почти благоговейно водил головкой по её губам. Вверх-вниз. Влево-вправо. Помада уже полностью смазалась, смешалась с его мутной жидкостью, стала грязной, тёмно-красной. Запах бил в нос так густо, что у неё слегка кружилась голова.

Внутри у неё всё пульсировало.

«Он мажет мне губы своей больной хуйнёй... и я сижу и позволяю. Папа смотрит. Они все дрочат. И мне от этого мокро так, что уже течёт по бёдрам».

Она чуть шире приоткрыла рот. Медленно. Язык слегка высунула навстречу.

Бомж всхлипнул так громко, будто его ударили под дых. Головка сразу скользнула внутрь — горячая, липкая, с мерзким кислым вкусом. Алина не стала сразу сосать. Просто держала его во рту, давая языку привыкнуть. Слюна уже смешивалась с его жидкостью и стекала по подбородку, унося остатки помады.

Он начал двигаться. Очень медленно. Короткие, осторожные толчки. Каждый раз, когда головка упиралась ей в нёбо, он тихо скулил и дрожал ещё сильнее. Рука, которой он держал свой член у самого основания, тряслась так, что ногти впивались в кожу.

— Бля... какие губы... какие мягкие... соси... пожалуйста... хоть чуть-чуть...

Алина наконец сомкнула губы и сделала первое медленное движение головой. Глубоко. До самой глотки. Грязный, больной член скользнул дальше, и она почувствовала, как вкус гнили разливается по всему рту. Она тихо застонала вокруг него — низко, протяжно. Глаза слезились, но она не отстранялась.

Полный бомж напротив уже дрочил быстро, мокро, со звуком. Моча и смазка хлюпали в его ладони. Он смотрел на то, как Алина принимает в рот гнилой член, и тихо плакал:

— Господи... она сосёт... она реально сосёт его... сука...

Молодой бомж сидел чуть в стороне, член в кулаке, движения рваные, прерывистые. Он кусал губы до крови и смотрел, не моргая. В голове у него крутилось только одно: «Я сейчас кончу просто от того, что вижу. Просто от того, что она не отталкивает».

Михаил стоял совсем близко. Его собственный член уже был полностью твёрдым, тяжёлым, с блестящей головкой. Он медленно дрочил, глядя, как дочь глубоко принимает в рот этот вонючий, больной хуй. Внутри у него всё горело стыдом и возбуждением одновременно.

«Моя дочь... с испачканной помадой... сосёт гниль... и стонет. И ей нравится».

Алина подняла глаза и посмотрела прямо на отца, не выпуская член изо рта. Медленно вытащила его почти до конца, провела языком по головке, собирая мутную жидкость, и снова глубоко насадилась. Слюна текла обильно. Грязь и помада уже полностью смешались на её губах и подбородке.

Тощий бомж больше не выдерживал. Он начал трахать её рот чуть быстрее — всё ещё осторожно, но уже глубже. Каждый толчок сопровождался всхлипом. Он гладил её волосы дрожащей рукой и шептал сквозь слёзы:

— Кончу... я сейчас кончу... можно... можно в рот? Пожалуйста... я так давно... так давно никому...

Алина кивнула, не выпуская его. Она взяла его за ягодицы и сама насадилась глубже, до самого горла. Горло сжалось. Она чуть подавилась, но не отстранилась.

Он кончил с долгим, жалобным стоном. Густая, горькая, неприятная на вкус сперма ударила ей в горло. Много. Она почувствовала, как она заполняет рот, стекает по языку. Часть она сглотнула. Часть вытекла из уголка губ и потекла по подбородку вместе с остатками помады и его гнили.

Бомж вытащил член медленно. Головка ещё раз мазнула по её уже полностью грязным губам. Он смотрел на неё и тихо плакал от облегчения, продолжая дрожать всем телом.

Алина тяжело дышала. Рот приоткрыт. Грязная сперма блестела на губах и подбородке. Она повернула голову к отцу и тихо, хрипло сказала:

— Твой черёд... пап.

 Грязная, горькая сперма медленно стекала по подбородку, капала на ключицы. Красная помада уже почти полностью исчезла — остались только тёмные, размазанные следы, смешанные с гнилью и белёсыми потёками. Она тяжело дышала через нос, грудь поднималась и опускалась часто. Глаза слегка слезились, но она не вытирала лицо.

В голове было гулко и горячо.

«Я только что проглотила… это. Его больную сперму. И запах всё ещё стоит в носу. И мне не хочется смывать».

Тощий бомж всё ещё стоял перед ней на коленях. Член постепенно опадал, но оставался влажным и тёмным. Он смотрел на неё огромными мокрыми глазами и продолжал тихо дрожать. Руки лежали на её бёдрах — не сжимали, просто лежали, будто боялся, что если уберёт, она исчезнет. Он шептал едва слышно:

— Ты… ты не уходишь… господи… ты не уходишь…

Полный бомж напротив уже замедлил движения. Он больше не дрочил быстро — только медленно водил ладонью по мокрому члену, глядя, как сперма стекает по подбородку Алины. Глаза у него были красные. Он тихо всхлипнул и пробормотал:

— Какая ты… какая ты сейчас… бля…

Молодой сидел чуть поодаль. Член всё ещё в кулаке, но рука почти не двигалась. Он просто смотрел и тяжело дышал, будто сам только что кончил. Внутри у него всё трепетало от смеси стыда и острого, почти болезненного возбуждения.

Михаил не двигался. Стоял совсем близко. Его член был тяжёлым, горячим, с блестящей от смазки головкой. Он смотрел на дочь — на её грязные губы, на потёки на шее, на то, как она медленно приходит в себя — и молчал. В груди у него горело так сильно, что было трудно дышать ровно.

Алина наконец подняла руку. Медленно провела тыльной стороной ладони по подбородку, собирая часть спермы, но не вытирая до конца. Потом посмотрела на отца. Голос у неё был хриплый, чуть сорванный:

— Дай мне ещё минуту… просто подышать.

Она закрыла глаза. Сделала несколько глубоких вдохов. Запах гнили, мочи, своего возбуждения и свежей спермы смешивался в тяжёлый, густой комок. Между ног уже всё было мокро — трусы давно промокли насквозь, и она чувствовала, как холодный воздух касается горячей кожи.

Тощий бомж осторожно, почти робко провёл пальцами по её бедру выше. Не лез дальше. Просто гладил. Рука всё ещё тряслась. Он смотрел на её лицо и думал только одно:

«Она ещё здесь. Она дышит. Она не убежала. Можно ещё чуть-чуть… можно просто сидеть рядом».

Алина открыла глаза. Посмотрела сначала на него, потом снова на отца. Губы слегка шевельнулись — уже без помады, мокрые, грязные.

— Теперь можно… — тихо сказала она.

 Грязные, блестящие от спермы и остатков помады губы ждали.
Михаил сделал шаг вперёд. Член тяжёлый, горячий, головка тёмная и влажная. Он не торопился. Просто поднёс его к её лицу и остановился в паре сантиметров. Смотрел вниз — на испачканный подбородок, на потёки, которые уже подсыхали на шее, на глаза дочери.
В голове у него стучало:
«Она только что сосала больному… проглотила его… и теперь открывает рот мне. Моя дочь».
Алина не стала ждать. Она сама подалась вперёд и взяла головку между губ. Медленно. Глубоко. Язык сразу прижался снизу, провёл по уздечке. Вкус отца был совсем другим — чистым, солоноватым, родным — и от этого контраста у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.
Михаил тихо выдохнул сквозь зубы. Рука легла ей на затылок, но не давила — просто держала. Он начал двигаться медленно, короткими толчками, давая ей привыкнуть. Каждый раз, когда головка упиралась глубже, Алина тихо стонала вокруг него. Слюна уже снова текла, смешиваясь с остатками бомжовской спермы на её губах.
Тощий бомж всё ещё стоял на коленях рядом. Он смотрел, как чистый член отца входит в тот же рот, который только что был заполнен его гнилью, и тихо дрожал. Рука снова легла на собственный уже обмякший член — просто держала, гладила. Глаза полные слёз.
— Она… она берёт и его… — прошептал он хрипло. — После меня… после меня…
Полный бомж напротив уже не сдерживался. Он снова дрочил быстро, мокро, со звуком. Моча и смазка хлюпали в ладони. Он смотрел на Алину и тихо стонал:
— Сука… какая жадная… сосёт отца сразу после… бля…
Молодой бомж сидел ближе. Член снова полностью встал. Он медленно водил рукой, не отрывая глаз от того, как губы Алины растягиваются вокруг отцовского члена. Внутри у него всё трепетало от смеси зависти и острого возбуждения.
Алина подняла глаза и посмотрела на Михаила. Глубоко насадилась, до самого горла, и задержалась. Горло сжалось. Она чуть подавилась, слёзы снова выступили, но она не отстранилась. Только сильнее сжала губы и начала двигаться сама — медленно, глубоко, с мокрыми звуками.
Михаил зарычал низко. Пальцы впутались ей в волосы.
— Вот так… — тихо сказал он. — Хорошая девочка…
Алина простонала в ответ. Одна рука легла ему на бедро, вторая медленно скользнула вниз — между собственных ног. Она провела пальцами по мокрой ткани трусов, нажала, и тихо вздрогнула. Уже совсем растёкшаяся.
Тощий бомж не выдержал. Он подполз ещё ближе, почти вплотную, и осторожно, дрожащей рукой коснулся её груди через футболку. Когда она не оттолкнула, он стал гладить — медленно, благоговейно, будто боясь сломать. Член у него снова начал твердеть.
Алина продолжала сосать отца, уже быстрее, жаднее. Слюна текла обильно, капала на грудь. Она чувствовала, как Михаил становится ещё твёрже во рту, как дыхание у него сбивается.
Он наклонился ниже и хрипло сказал ей почти в самое ухо:
— Я сейчас кончу тебе в рот… прямо после него… хочешь?
Алина только глубже насадилась в ответ и простонала громче.

Михаил держал её за волосы крепче. Движения стали глубже, жёстче. Каждый толчок заставлял Алину чуть давиться, но она только сильнее сжимала губы и принимала его до горла. Слюна текла уже ручьём, смешиваясь с остатками чужой спермы на подбородке.

Он наклонился ещё ниже, голос стал хриплым, сорванным:

— Принимай… всё… сейчас…

Алина только простонала в ответ и насадилась максимально глубоко. Горло сжалось вокруг головки.

Михаил кончил с низким, протяжным стоном. Горячая, густая сперма ударила ей прямо в глотку — сильно, обильно. Она почувствовала, как рот заполняется, как часть сразу стекает глубже, а часть вырывается из уголков губ и течёт по уже грязному подбородку. Она глотала. Медленно. Жадного. Не отстраняясь, пока он пульсировал у неё во рту.

Тощий бомж смотрел на это и тихо заплакал в голос. Настоящими слезами. Рука так и осталась на её груди, пальцы слегка сжимали. Он шептал сквозь всхлипы:

— После меня… и отец… она приняла… обоих… господи…

Полный бомж кончил почти одновременно. Грязная, смешанная с мочой сперма выплеснулась ему на живот и руку. Он застонал громко, жалобно, и продолжал дрочить уже обмякающий член, размазывая всё по коже.

Молодой бомж кончил тихо. Просто выдохнул сквозь зубы, тело напряглось, и белёсые струи упали ему на грязные штаны. Он сидел и дрожал, глядя, как Алина медленно выпускает отцовский член изо рта.

Михаил вытащил медленно. Головка ещё раз мазнула по её губам, оставляя последнюю каплю. Алина тяжело дышала. Рот приоткрыт. Две спермы — больная и отцовская — смешались на языке, на губах, на подбородке. Она сглотнула остатки и провела языком по нижней губе, собирая то, что стекало.

В голове было гулко и горячо.

«Я приняла обоих. Сначала гниль… потом папу. И вкус всё ещё во рту. И мне не хочется плевать».

Она подняла глаза на Михаила. Голос хриплый, чуть сорванный:

— Всё ещё стоишь…

Михаил молча кивнул. Член действительно оставался твёрдым.

Тощий бомж осторожно, дрожащими пальцами провёл по её щеке, смазывая потёкшую сперму. Он смотрел на неё с таким трепетом, будто видел что-то святое.

— Можно… можно я ещё раз? — тихо попросил он. — Хотя бы поцеловать… эти губы… пока они такие…

Алина посмотрела на него. Потом на отца. Потом снова на тощего.

Медленно кивнула.

Тощий бомж подался вперёд так осторожно, будто боялся, что она в последний момент передумает. Грязные, дрожащие пальцы легли ей на щёки. Он наклонился и сначала просто коснулся губами уголка её рта — туда, где ещё блестела смешанная сперма.

Потом медленно, почти благоговейно прижался полностью.

Его губы были сухие, потрескавшиеся, с привкусом перегара и гнили. Он целовал её грязный рот жадно и в то же время робко — сначала только касался, потом провёл языком по нижней губе, собирая остатки отцовской и своей спермы. Алина не отстранилась. Она чуть приоткрыла рот навстречу, и он сразу углубил поцелуй. Язык скользнул внутрь, грубый, горячий, исследующий. Он стонал ей прямо в рот — тихо, жалобно, с трепетом.

В голове у него крутилось одно:

«Я целую её… после всего… эти губы, которые только что сосали меня и отца… и она позволяет…»

Алина ответила. Медленно. Язык встретил его язык. Вкус смешался ещё сильнее — гниль, сперма, водка, её собственная слюна. Она тихо простонала в поцелуй, и тощий дрогнул всем телом. Руки у него затряслись сильнее, пальцы скользнули ей в волосы, притягивая ближе.

Михаил стоял рядом и смотрел. Член снова полностью встал. Он медленно провёл ладонью по стволу, размазывая остатки своей спермы. Внутри у него горело:

«Она целует его… этого больного… с моей спермой на губах… и ей нравится».

Полный бомж уже снова дрочил. Медленно, мокро. Глаза не отрывал от их ртов. Он тихо бормотал:

— Бля… целует… после всего… сука, какая…

Молодой бомж пододвинулся ближе. Член в руке, дыхание сбитое. Он смотрел, как язык тощего скользит по губам Алины, и тихо выдохнул:

— Можно… можно я тоже… потом…

Алина медленно оторвалась от поцелуя. Нитка слюны и остатков спермы тянулась между их губами, потом оборвалась. Она тяжело дышала. Губы красные, припухшие, полностью грязные. Посмотрела на тощего — у него по щекам снова текли слёзы.

Он прошептал хрипло:

— Спасибо… за это… за всё…

Алина провела пальцем по его нижней губе, размазывая то, что осталось от поцелуя, и тихо сказала:

— Ещё.

Тощий снова наклонился. На этот раз поцелуй стал глубже, мокрее, отчаяннее. Он целовал её так, будто хотел выпить всё до конца — и свою сперму, и отцовскую, и её слюну. Руки скользнули ниже, под футболку, коснулись голой кожи живота. Алина не остановила. Только чуть раздвинула ноги шире и тихо простонала ему в рот.

Тощий бомж целовал её всё глубже. Язык грубый, жадный, с привкусом гнили и смешанной спермы. Он стонал ей прямо в рот — тихо, надрывно, будто каждый секунда этого поцелуя была для него чем-то невозможным. Руки под футболкой дрожали, пальцы медленно скользили выше по голому животу.

Алина не останавливала. Она чуть прогнулась навстречу, давая ему больше пространства. Когда его ладони наконец добрались до груди, он замер на мгновение. Просто держал — тёплые, грязные ладони полностью закрывали её мягкую плоть. Потом осторожно сжал. Большие пальцы провели по соскам через тонкую ткань лифчика.

Алина тихо простонала ему в губы. Соски сразу затвердели.

В голове у тощего всё плыло:

«Я трогаю её… настоящую… чистую… и она не отталкивает… она стонет…»

Он оторвался от её рта только затем, чтобы спуститься ниже. Губы коснулись её шеи, потом ключицы, оставляя влажные следы. Футболку он медленно, почти боязливо задрал выше. Лифчик оказался простым, чёрным. Он посмотрел на неё снизу вверх — глаза полные слёз и дикого трепета.

Алина кивнула.

Он стянул чашечки вниз. Грудь высвободилась — тяжёлая, с тёмными твёрдыми сосками. Тощий сразу прижался губами к одному из них. Взял в рот целиком, пососал жадно, слюняво, одновременно сжимая вторую ладонью. Алина запрокинула голову и тихо застонала уже громче. Пальцы впутались ему в грязные волосы, придерживая.

Михаил смотрел, не отводя глаз. Дрочил медленно, тяжело. Член блестел от остатков спермы и новой смазки. Внутри у него горело стыдно и сладко одновременно.

Полный бомж уже не выдерживал. Он подполз ближе на коленях, мокрый член в руке, и осторожно, будто спрашивая разрешения, положил ладонь ей на бедро. Когда Алина не оттолкнула, он провёл выше — к внутренней стороне. Пальцы коснулись мокрой ткани трусов. Он тихо всхлипнул:

— Она вся мокрая… бля… совсем…

Молодой бомж тоже пододвинулся. Сел с другой стороны. Рука легла ей на второе бедро. Он гладил медленно, почти нежно, и смотрел, как тощий сосёт её грудь.

Алина дышала часто. Одна рука всё ещё держала тощего за волосы, вторая медленно скользнула вниз и сама отодвинула край трусов в сторону. Горячая, скользкая плоть открылась. Полный бомж сразу понял. Грязные пальцы коснулись её клитора — осторожно, почти робко. Потом ниже, к входу. Два пальца медленно скользнули внутрь.

Алина громко выдохнула и раздвинула ноги ещё шире.

Тощий оторвался от груди только на секунду, чтобы посмотреть вниз — как чужие пальцы входят в неё — и снова жадно присосался к соску, уже кусая слегка.

Михаил шагнул ближе. Член снова оказался у её лица. Алина без слов открыла рот и взяла его — глубоко, сразу до горла, пока полный бомж медленно трахал её пальцами, а тощий продолжал сосать грудь.

Всё происходило медленно. Грязно. С тяжёлым дыханием и тихими всхлипами.

Алина думала только одно:

«Они все трогают меня… и папа снова у меня во рту… и мне так хорошо, что страшно».

Алина принимала отца глубоко, уже не сдерживая стонов. Горло растягивалось вокруг его члена, слюна снова текла обильно, смешиваясь с тем, что ещё оставалось на губах. Михаил двигался медленно, но глубоко, глядя вниз на то, как дочь одновременно отдает себя сразу нескольким.

Полный бомж добавил третий палец. Толстые, грязные пальцы растягивали её, скользили внутрь с мокрым хлюпающим звуком. Он сгибал их, искал точку, и когда нашёл — Алина резко выгнулась и громко простонала вокруг отцовского члена. Клитор он потирал большим пальцем круговыми движениями, размазывая её смазку.

Тощий не отпускал грудь. Он перешёл на второй сосок, втягивал его глубоко, прикусывал, заливал слюной. Свободной рукой он гладил её живот, спускался ниже, касался пальцев полного, чувствуя, как те двигаются внутри неё. От этого его собственный член снова полностью встал — тёмный, с налётом, уже снова капающий.

Молодой бомж сидел у её бедра и просто смотрел. Одна рука медленно дрочила, вторая осторожно гладила внутреннюю сторону её ноги. Он шептал почти беззвучно:

— Такая мокрая… такая открытая…

Алина выпустила член отца изо рта только затем, чтобы хрипло выдохнуть:

— Кто-нибудь… уже… внутрь…

Голос сорвался. Глаза блестели.

Полный бомж сразу понял. Он вытащил пальцы — они блестели от её соков — и медленно поднялся на колени между её разведённых ног. Член у него был короткий, толстый, весь в моче и смазке. Он приставил головку к её входу и посмотрел ей в глаза. Руки дрожали.

— Можно?.. — тихо спросил он.

Алина кивнула.

Он вошёл медленно. Сантиметр за сантиметром. Толстый ствол растягивал её, заполнял полностью. Когда вошёл до конца, оба громко выдохнули. Алина запрокинула голову, рот открыт. Михаил сразу снова наполнил его своим членом.

Полный начал двигаться. Коротко, глубоко, с тяжёлыми шлепками мокрой кожи о кожу. Каждый толчок выталкивал из неё воздух, и она стонала вокруг отцовского члена. Тощий продолжал сосать грудь, уже почти болезненно, оставляя красные следы. Молодой бомж пододвинулся ближе и провёл головкой своего члена по её щеке, размазывая смазку.

Алина взяла и его свободной рукой — начала дрочить, пока отец трахал её рот, а полный — её снизу.

Всё тело дрожало. Запах стоял тяжёлый: моча, гниль, сперма, её собственное возбуждение, пот. Звуки были мокрые, грязные, громкие.

В голове у Алины уже почти не осталось мыслей — только ощущения:

«Меня трахают… папа во рту… этот толстый внутри… и я хочу ещё…»

Полный бомж ускорился. Движения стали рваными. Он смотрел на то, как её грудь ходит под губами тощего, как губы растягиваются вокруг отцовского члена, и тихо всхлипывал от переполняющих чувств.

— Я сейчас… я сейчас кончу… внутри… можно?..

Алина только сильнее сжала его бёдра ногами в ответ.

Полный бомж вбивался уже жёстче, глубже. Толстый член растягивал её с каждым толчком, мокрые шлепки звучали громко в пустом корпусе. Он держал её за бёдра грязными руками так крепко, что оставались следы, и смотрел вниз — как её тело принимает его целиком.

— Внутри… — хрипло повторил он. — Можно… я больше не могу…

Алина только сильнее сжала его ногами и простонала вокруг отцовского члена. Этого хватило.

Он кончил с долгим, жалобным стоном. Горячая сперма ударила глубоко внутрь — густыми, сильными толчками. Он продолжал двигаться короткими рывками, выдавливая из себя всё до последней капли, пока тело тряслось. Слёзы снова потекли у него по щекам. Он склонился вперёд, почти упал на неё, и тихо всхлипнул ей в шею:

— Спасибо… господи… спасибо…

Алина чувствовала, как тепло разливается внутри, как его сперма уже начинает медленно вытекать вокруг члена, когда он ещё оставался в ней. Михаил в этот момент тоже ускорился. Он трахал её рот глубже, почти грубо, и через несколько секунд кончил второй раз — прямо в горло. Алина глотала, давясь, пока обе спермы — одна внутри, другая во рту — наполняли её одновременно.

Тощий оторвался от груди только затем, чтобы посмотреть, как из неё вытекает. Глаза у него были безумные от возбуждения и трепета. Он провёл пальцами между её ног, собрал смесь её соков и свежей спермы и медленно лизнул их, не отводя взгляда.

Молодой бомж больше не выдерживал. Он подошёл вплотную, член твёрдый, пульсирующий, и тихо, дрожащим голосом попросил:

— Я следующий… можно?..

Алина медленно выпустила отцовский член изо рта. Губы красные, опухшие, блестящие от спермы. Она тяжело дышала, смотрела на молодого и коротко кивнула.

Полный бомж неохотно вышел из неё. Член выскользнул с мокрым звуком, и густая белёсая струйка сразу потекла по её ягодице на бетон. Он отодвинулся, всё ещё дрожа, и сел рядом, глядя на то, что сам оставил внутри.

Молодой сразу занял его место. Головка коснулась её открытого, мокрого входа — уже скользкого от чужой спермы. Он вошёл медленнее, чем полный. Тоньше, но длиннее. Алина громко выдохнула, когда он погрузился до конца. Стенки всё ещё пульсировали после предыдущего оргазма, и она чувствовала каждый сантиметр.

Он начал двигаться. Сначала осторожно, почти благоговейно, потом всё увереннее. Руки легли ей на талию. Он смотрел на её лицо и тихо стонал в такт толчкам.

Тощий не остался в стороне. Он поднялся выше, поднёс свой снова твёрдый, больной член к её губам. Алина без слов открыла рот и приняла его — уже в третий раз за этот вечер. Гнилостный вкус снова разлился по языку, смешиваясь с отцовской спермой.

Михаил стоял рядом и просто смотрел. Член снова начал твердеть. Он гладил дочь по волосам, пока её трахали сразу с двух сторон.

Алина думала уже почти ничего. Только чувствовала:

«Они все уже были во мне… и я всё ещё хочу…»

Молодой ускорился. Движения стали глубже, резче. Он наклонился и начал целовать её грудь — ту же, которую только что сосал тощий — оставляя мокрые следы поверх следов чужого рта.

Молодой бомж вбивался уже без остатка осторожности. Длинный член входил до самого конца, каждый толчок выбивал из Алины короткий стон, который сразу глушился гнилым членом тощего у неё во рту. Слюна снова текла по подбородку, смешиваясь со всем, что уже было на её лице

Тощий держал её за волосы и двигался медленно, но глубоко. Он смотрел вниз — как губы растягиваются вокруг его больного члена — и тихо плакал от переполняющих ощущений. Слёзы капали ей на лоб и щёки.

— Такая тёплая… такая мягкая… — шептал он хрипло. — Я сейчас снова… 

Алина только сильнее сжала губы и приняла его глубже. В этот момент молодой резко ускорился, вцепился пальцами ей в бёдра и кончил с протяжным, почти всхлипывающим стоном. Горячая сперма снова ударила внутрь — поверх той, что уже была там от полного. Он продолжал коротко толкаться, выдавливая всё, пока тело тряслось.

Когда он вышел, из Алины сразу потекло густое, смешанное. Белёсые струйки стекали по ягодицам на холодный бетон. Она почувствовала, как становится ещё более скользкой, открытой, использованной.

Тощий не выдержал. Он вытащил член у неё изо рта, быстро спустился ниже и одним движением вошёл сам. Грязный, больной ствол скользнул внутрь легко — она была уже слишком мокрой от двух сперм. Алина громко вскрикнула, когда он погрузился до конца. Налёт, гниль, тепло — всё это теперь было внутри неё.

Он начал двигаться сразу жёстко, отчаянно. Руки держали её за талию, пальцы оставляли грязные следы. Каждый толчок сопровождался всхлипом:

— Я внутри… я реально внутри… после них… 

Михаил опустился на колени у её головы. Член снова был твёрдым. Алина сразу повернулась и взяла его в рот — уже почти машинально, жадно. Теперь её трахали сразу двое: тощий снизу, отец сверху. Мокрые звуки, тяжёлое дыхание, запах секса, мочи и гнили смешались в один тяжёлый комок.

Полный и молодой сидели рядом. Оба уже снова начали медленно трогать себя, глядя, как Алину используют. Полный протянул руку и стал гладить её грудь, сжимать соски. Молодой провёл пальцами там, где тощий входил в неё, чувствуя, как двигается чужой член и вытекает сперма.

Алина стонала непрерывно. Тело дрожало. Внутри уже не было почти мыслей — только ощущение заполненности, грязи и странного, тёмного удовлетворения.

Тощий ускорился ещё сильнее. Движения стали рваными, глубокими. Он наклонился и начал целовать её грудь, оставляя мокрые следы поверх всех предыдущих. Через минуту он кончил — громко, с всхлипом, глубоко внутри. Третья сперма заполнила её. Он продолжал толкаться, пока не выжал из себя всё.

Когда он вышел, Алина уже почти не чувствовала ног. Из неё текло обильно — смесь трёх мужчин. Михаил вытащил член у неё изо рта и провёл головкой по грязным губам, оставляя новые следы.

Она лежала, тяжело дыша, ноги всё ещё разведены. Глаза полуприкрыты. Губы приоткрыты. Всё тело покрыто следами — слюной, спермой, грязными отпечатками пальцев.

Они лежали в темноте долго.
Алина на спине, ноги всё ещё слегка разведены. Из неё медленно вытекало — тёплое, липкое, смешанное. Михаил сидел рядом, спиной к холодной стене, и молча гладил её по волосам. Пальцы иногда спускались ниже, проводили по испачканной шее, по ключицам, собирая то, что уже подсыхало.
Бомжи не ушли. Тощий свернулся у её ног, положив щёку на её бедро, и дышал так, будто впервые за долгое время спал спокойно. Полный сидел чуть поодаль, обхватив колени, и иногда тихо всхлипывал — уже не от возбуждения, а от странного, тяжёлого облегчения. Молодой просто смотрел в потолок и курил чью-то найденную сигарету, изредка поглядывая на Алину.
Никто ничего не говорил.
Дождь снаружи давно закончился. Где-то далеко лаяла собака. В корпусе пахло сексом, мочой, гнилью и чем-то ещё — чем-то очень человеческим.
Алина медленно повернула голову к отцу. Голос был совсем хриплый:
— Мы же… не будем об этом говорить потом?
Михаил молчал несколько секунд. Потом тихо ответил:
— Не будем.
Она кивнула. Закрыла глаза.
Но пальцы отца продолжали гладить её волосы. А рука тощего бомжа всё ещё лежала на её лодыжке — тёплая, дрожащая, будто он боялся, что если уберёт, всё это исчезнет.
Прошло ещё немного времени.
Алина открыла глаза и тихо, почти шёпотом сказала в темноту:
— Только… если мы когда-нибудь снова окажемся где-то в таком месте…
Она не договорила.
Михаил чуть сильнее сжал её волосы у корней. Не больно. Просто сильно.
— Тогда… — тихо сказал он, — тогда уже без всяких «если».
В углу кто-то из бомжей тихо выдохнул. Похоже было на смешок. Или на всхлип.
Алина закрыла глаза снова.
И улыбнулась — едва заметно, грязными, припухшими губами.
Снаружи уже начинало светать.