Коридор коммуналки тянулся бесконечным, темным тоннелем, пахнущим жареным луком, сырыми пальто и старой пылью. Звуки их шагов — тяжелых, неуверенных, — эхом отражались от обшарпанных стен. Оля шла чуть впереди, чувствуя, как спина горит под пристальными взглядами. Двери соседских комнат приоткрывались, и в темных проемах мелькали глаза, полные жуткого, болезненного любопытства. Смотрели так, будто они с Павлом вернулись не из тюрьмы или НКВД, а поднялись из могилы, обреченные и отмеченные печатью смерти. Шепот за стенами стихал, стоило им пройти, но ощущение чужого внимания, липкого и неприятного, не отпускало ни на секунду. Павел молчал, опустив плечи, его сутулая фигура казалась меньше обычной, сжатой невидимым прессом страха и усталости.

Наконец они дошли до своей двери. Оля дрожащими руками вставила ключ в замочную скважину. Металл скрежетнул, тугой замок подался, и дверь со скрипом отворилась. Они шагнули внутрь, и Оля тут же захлопнула дверь, отрезая себя от косых взглядов и чужих судеб. В комнате было темно и душно, пахло застоявшимся воздухом, но здесь, по крайней мере, были только они двое.

Павел прошел к столу и с глухим стуком опустился на единственный стул. Он выглядел изможденным, щеки ввалились, гимнастерка висела мешком, но в глазах, когда он поднял их на жену, плескалась какая-то темная, непостижимая эмоция. Оля стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле.

— У меня не было выхода, — вырвалось у нее, голос сорвался на писк. Она сделала шаг к мужу, но он не сдвинулся. — Я спасала тебя. Они сказали, только так... иначе расстрел.

Павел смотрел на нее, не отрываясь. В его взгляде не было благодарности, только холодное, пронзительное понимание, которое пугало больше, чем ярость следователя.

— Думаю, меня и так собирались выпустить, — тихо, но твердо произнес он. Его голос звучал устало, но в каждом звуке чувствовалась стальная нота. — А Никитин со своей шалавой просто тобой воспользовались.

Он наклонился вперед, вглядываясь в лицо жены. Оля почувствовала, как кровь приливает к щекам, обжигая их. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла.

И глядя на покрасневшее лицо жены, утвердительно добавил: — Тебе понравилось.

Оля хотела возразить, сказать, что это ложь, что это было унижение, но слова застряли в горле. Щеки пылали еще сильнее, жар разливался по всему телу, и между ног, вопреки логике и стыду, вдруг предательски защекотало. Она знала, что он прав. Павел видел это, читал в каждом ее движении, в каждом ее вздохе.

Павел медленно встал. Стул скрипнул по полу. Он подошел к ней, и Оля зажмурилась, ожидая удара или криков. Но он лишь схватил ее за плечи и прижал к себе, целуя так крепко и жадно, словно хотел выпить из нее весь воздух, весь страх и чужой запах. Его губы были жесткими, требовательными, вкус табака и голода. Оля обмякла в его руках, чувствуя, как напряжение, скованное мышцами, начинает уступать место другой, еще более пугающей слабости.

Павел оторвался от ее губ, но не отпустил. Он поднял ее руки вверх, задерживая их у запястий одной своей рукой. Второй рукой он начал расстегивать пуговицы на ее блузке. Пальцы срывали их с силой, но не с яростью, а с нетерпимостью собственника. Блузка упала на пол, следом полетела комбинация, оставив верх обнаженным. Тяжелые, набухшие от беременности грудь покачнулись в воздухе, соски стояли колом от прикосновения прохладного воздуха и возбуждения.

Он не дал ей опомниться. Павел стянул с нее юбку, затем рывком спустил панталоны вниз, до щиколоток. Оля стояла перед ним совершенно голая, ее округлившийся живот выступал вперед, делая ее уязвимой и беззащитной. Но взгляд мужа не был полон нежности; в нем читалось голодное, животное желание вернуть себе то, что считалось его собственностью.

Павел взял ее за руку и потянул к кровати. Оля послушно легла, чувствуя, как пружины продавливаются под ее весом. Павел быстро расстегнул ремень, стянул брюки и трусы. Его член, уже твердый и напряженный, выскочил наружу, пульсируя и требуя выхода. Он не стал тратить время на ласки. Раздвинув ноги беременной жены, он навалился на нее, целясь туда, где уже все было готово, влажно и горячо.

С размаху, одним резким движением, он вошел в нее. Оля вскрикнула — смесь острой боли и внезапного, накатившего как волна наслаждения пронзила ее. Он был огромен, он заполнял ее целиком, растягивая стенки, касаясь самых глубин, до которых только что дотрагивались другие, но теперь это было по-другому. Это было возвращение.

— Ори! — выдохнул Павел, начиная двигаться быстро и сильно. — Пусть все знают, что ты моя!

Он начал трахать ее с яростью человека, который только что вернулся с того света. Каждый толчок был глубоким, ударяясь в матку, заставляя Олю извиваться и хвататься за простыни. Боль смешивалась с удовольствием, заставляя тело вибрировать. Она кричала, не стесняясь, голос ее срывался, эхом разносился по комнате, проникая сквозь тонкие стены.

— Да, да, Павел! — выла она, чувствуя, как внутри нарастает давление. — Я твоя! Только твоя!

Соседи слышали. Они наверняка прислушивались, прикладывая уши к стенам, зная, что вернулся "враг народа" и теперь громко утверждает свои права на жену. Эта мысль заставила Олю гореть еще сильнее. Она кричала на всю квартиру, забыв о стыде, о приличиях, о прошлом. Существовало только это движение, этот жесткий, ритмичный удар, это ощущение наполненности.

Павел учащал темп, его дыхание сбивалось, становясь хриплым рычанием. Он вонзался в нее все глубже, словно пытаясь выме0сти из ее памяти все, что случилось в кабинете Никитина, заменить чужие прикосновения своими, более сильными, более властными.

— Моя! — ревел он, и с последним, судорожным толчком он обнял ее за плечи, прижался всем телом и кончил, заливая ее горячими струями спермы.

Оля почувствовала, как внутри бьет фонтан, как тепло разливается по животу, и это стало последней каплей. Она задрожала в мощном оргазме, сжимая внутренние мышцы члена мужа, не выпуская ни капли его дара. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша, пока их сердца не начали успокаиваться.

Павел выдохнул и медленно вылез из нее, чувствуя, как по его бедрам стекает их смесь. Он лег рядом, положив голову на подушку, и потянул Олю к себе. Его рука нашла ее грудь, начала поглаживать тяжелую, мягкую плоть, касаясь сосков. Оля прижалась к его плечу, чувствуя запах его тела — запах дома, запах жизни, запах того, кто, несмотря ни на что, остался ее мужем. Страх ушел, уступив место тяжелому, но родному чувству принадлежности.

1939   3 6461  9   +10 [2]