Я проснулся первым — с утренней эрекцией, твердой, как у подростка, — и на мгновение не понял, где нахожусь. Потом всё встало на свои места: матрас, просевший к середине; одеяло, сбитое за ночь к ногам; и дочь, перекатившаяся через всю кровать от стены и прильнувшая ко мне всем своим теплым телом — словно сама темнота, дюйм за дюймом, подтолкнула её ко мне. Она спала беспробудным сном, отяжелев от усталости. Её обнаженная загорелая нога лежала на моем члене, а ночная рубашка задралась, обнажив простые хлопковые трусики, которые за ночь сползли вниз.

Я не спешил вставать. Когда я наконец поднялся, то был совершенно голым и не стал ни к чему тянуться — да и тянуться было не к чему, к тому же мне этого и не хотелось. Я не спеша направился к маленькой кофеварке, стоявшей на стойке; мой член, твердый и тяжелый, торчал у меня спереди.

К тому моменту, как я обернулся, она уже не спала. Не спала и пристально смотрела в потолок; обе руки, сжатые в кулаки, вцепились в простыню на груди, лицо уже покраснело — она успела взглянуть, зажмурилась, а теперь старалась смотреть куда угодно, только не на меня.

«Пап...» — сквозь зубы. «Ты... Господи. Ты можешь хоть что-нибудь на себя надеть?»

— И тебе доброе утро. — Я невозмутимо, никуда не торопясь, поставил вариться кофе, позволив ей и дальше лежать и нервничать. — Я всегда так просыпаюсь. Не стоит раздувать из этого целую историю.

«Ты голый. И у тебя... ты просто стоишь там...»

«Утро. Ничего страшного — такое случается с каждым мужчиной первым делом с утра. Сама увидишь, когда начнешь с таким жить». Я слегка почесался, и её взгляд метнулся к стене. «Он сам упадет, если перестанешь на него глазеть».

«Я не смотрю...» — Она натянула простыню себе на лицо.

Мы двое взрослых людей, и нам предстоит две недели делить одну маленькую каюту, Валери. Я не собираюсь ходить на цыпочках по собственной каюте в халате только потому, что тебя это смущает.

«Папа, но я не взрослая, мне всего лишь...»

«Я знаю, сколько тебе лет!" Перебил я ее. "Ты достаточно взрослая, чтобы уболтать кого-то и попасть на океанский лайнер, полный взрослых!». Я подошёл к ней, держа кофе в руках и сел на край кровати, а она прижалась к стене, стараясь сохранить дистанцию. «Ты хотела взрослого путешествия. Вот как это выглядит: двое людей, одна ванная, и никто не заморачивается насчет того, у кого что. Это просто тело. Ты видела мое еще с тех пор, как ходила в подгузниках». Я сделала глоток. «К завтрашнему дню привыкнешь».

Она не ответила. Так и осталась лежать, вжавшись в стену, с простыней, подтянутой до самого подбородка, и закрытыми глазами, а я сидел в сером утреннем свете, попивая кофе — с возбужденным членом, застывшим в десяти дюймах от ее щеки, — и позволял ей понемногу начинать привыкать к моей близости.

Утренние занятия проходили на четвертой палубе, в помещении без окон — занятия по корпоративной этике в деловом стиле кэжуал, представитель головного офиса, переключающий слайды и бубнящий о синергии, — а в полдень участников выпускали наружу, навстречу слепящему белому солнцу и целому свободному дню.

На второй день Валери ждала у дверей; очень худая, высокая, атлетичная, сильно загоревшая, ее выгоревшие на солнце волосы после бассейна высохли и стояли колом, а поверх полосатого микробикини была накинута легкая полупрозрачная накидка, которую она даже не удосужилась запахнуть. Она завела разговор о скалодроме еще до того, как я успел полностью выйти из дверей, и пошла по коридору спиной вперед — накидка свободно развивалась, открывая моему взору верх от купальника и полоску обнаженного живота, а ей и в голову не приходило прикрыться. Дома она бы непременно скрестила руки на груди, прикрывая купальник, еще не успев выйти из своей спальни.

В то утро, пока я был занят на своих семинарах, она познакомилась у бассейна с одной девочкой. Алексис — чуть старше Валери, и это было заметно по тому, как непринужденно и даже с легкой скукой она держалась, — манере, которую Валери тут же переняла. Блондинка, спортивная, загорелая. Худенькая, почти хрупкая, с узкими бедрами и плоской фигурой — этакий прямой силуэт, который на подходящей девушке смотрится как у модели. Симпатичная, хотя и с резковатыми чертами лица; впрочем, в моем вкусе она не была — мне нравились девушки более женственных форм. Они случайно оказались на соседних шезлонгах, а потом решили остаться вместе: сравнивали свои загары и чехлы для телефонов, пока общение не переросло в настоящую дружбу. Алексис тоже путешествовала только с отцом — так же, как Валери со мной; на корабле, битком набитом семейными парами с малышами, одного этого факта было достаточно, чтобы они быстро нашли общий язык. Так сложился уклад всей поездки: днем они были неразлучны, а вечера проводили с отцами — за разными столиками и в разных каютах, — но с самого утра, куда бы ни направлялась Валери, Алексис неизменно следовала за ней по пятам.

На лайнере все пассажиры стали носить все меньше и меньше одежды, поэтому и Валери стала одевалась все более откровенно; я шел на обед рядом с дочерью, разглядывая ее — всю целиком — и не говоря об этом ни слова. Отцу позволено смотреть на своего ребенка. Только это и могли бы увидеть пассажиры, стоящие у перил.

Мы заняли столик у кормовых окон; она заказала бургер, молочный коктейль и напиток под названием «Багама-мама» — с зонтиком внутри. Когда официант спросил с сарказмом, исполнился ли ей двадцать один год, я сказал, что она будет пить безалкогольный вариант, — и он принес ей безалкогольный. Сам я выпил половину своего рома с колой, пододвинул стакан к ней, чтобы она попробовала, и позволил ей допить остальное. За стеклом простиралась вода — без края и без единого ориентира; то же самое ровное море, на котором мы заснули. До людей, знавших наши имена, была тысяча миль пути. Вокруг — ничего, кроме воды и пары тысяч незнакомцев, которые через десять дней разъедутся по пятидесяти штатам.

Джош нашел нас за тем столиком — он был новенький из отдела цифровых технологий, лет двадцати пяти, не больше, с открытым лицом человека, еще не познавшего разочарований. Он придвинул стул, не особо спрашивая разрешения, и достал телефон. «Вот, поднеси к окну. Смотри». Экран заполнили названия звезд — хотя на улице стоял день и было слишком светло, чтобы их увидеть. Валери взяла у него телефон и направила его в сторону окна; он наклонился к ней, заглядывая через ее обнаженное плечо, и его предплечье легло на стол рядом с ее рукой, а она в ответ произнесла: «Кассиопея», — пробуя новое слово на вкус. Он широко улыбнулся, словно она совершила нечто выдающееся. Она не убрала руку, так и оставив ее касаться его руки.

Я поставил бокал на стол резче, чем хотел, и лед в нем подпрыгнул. Джош дружелюбно взглянул на меня; я тоже изобразил дружелюбную улыбку и спросил, нравится ли ему путешествие. Он сказал, что это его первый круиз — и оплатил он его полностью из собственного бонуса, так как не хотел быть обязанным компании чем-то еще, сверх того, что она уже от него требовала; говорил он об этом с такой гордостью, что казался моложе своих двадцати пяти лет, а не старше. Пока он говорил, я смотрел на те два дюйма столешницы, что разделяли его руку и руку моей дочери, и думал о том, как далеко лететь вниз с кормы корабля в бурлящий пенный след. Он полагал, что просто ведет себя по-человечески с ребенком начальника. Он понятия не имел, кто сидит с ним рядом.

За ужином Дайана начала обрабатывать меня. Она стала придерживать для меня стул рядом с собой и похлопывать по сиденью, называя меня «веселым вдовцом» — словно это была наша общая шутка. В тот вечер, рассмеявшись, она положила руку мне на предплечье и оставила её там. Моя дочь, сидевшая через три стула, видела, как эта рука опустилась на мою. Она отложила вилку. Она ничего не сказала и сама не понимала, почему вид пальцев чужой женщины на руке отца заставил её умолкнуть на полуслове. А я понимал. Она просто замкнулась, стала действовать подчеркнуто сдержанно и принялась резать еду на всё более мелкие кусочки, а я позволил руке Дайаны лежать на мне столько, сколько ей хотелось.

«Тебе она даже не нравится», — неожиданно сказала Валери во второй вечер в каюте, слишком резко расчёсывая волосы перед маленьким зеркалом. Это не было вопросом.

"Кто нравится?"

«Та женщина. Дайана». Расческа застряла, и она дернула ее. «Она смеется, как тюлень».

— Она коллега, милая. — Я выдержал паузу, наблюдая за ней в зеркале. — Ты говоришь точь-в-точь как твоя мать.

Ее руки замерли. Она не знала, как к этому отнестись — как к оскорблению или чему-то противоположному; по ее лицу в зеркале пробежала тень, прежде чем она отложила щетку, легла на свою половину кровати у стены и пожелала стене спокойной ночи.

На третью ночь у бассейна устроили вечеринку: играла музыка, горели гирлянды, весь отдел расслабленно смеялся под звездным небом, а напитки подавали в высоких пластиковых стаканах цвета антифриза — и никто не разбирал, где чей. Я об этом позаботился. Я приносил от стойки два стакана и отдавал ей один — мол, это просто газировка, милая, просто безалкогольная «пина-колада», — а вот второй был уже с алкоголем, и четвертый тоже; и к тому моменту, как музыканты заиграли что-то ритмичное, она уже забыла, что нужно держаться скромно и незаметно.

Она танцевала. Вышла в самый центр — вместе с женой Карла и двумя девушками из отдела маркетинга: руки вскинуты вверх, голова запрокинута, волосы выбились из заколки и рассыпались, а по обнаженным загорелым рукам скользили огоньки гирлянды.

Вечер на палубе задался именно таким, каким и должен был. После третьей порции спиртного корпоративный круиз начал превращаться в то, во что они обычно и превращаются: менеджеры по работе с клиентами подбивают клинья к сотрудницам регионального офиса; женатые люди, приехавшие поодиночке, танцуют в такой близости, в какой наутро ни за что не признались бы; чья-то супруга слишком громко смеется, положив ладонь на мужчину, который ей не был мужем. Именно на такой вечер я и рассчитывал, когда из-за судебного процесса Бренда не смогла поехать в круиз: палуба, полная людей, незнакомка рядом, и никто не следит, чьи руки где блуждают. Я бы с головой окунулся в эту атмосферу. Но вместо этого я держался в стороне и наблюдал за своей дочерью, а то, чего я добивался, было совсем не тем, о чем могла бы догадаться эта флиртующая, разгоряченная толпа.

Я стоял у поручня, держа в руке стакан с напитком, который уже начал нагреваться, и наблюдал за тем, как мои коллеги смотрят на нее. Карл наклонился к жене и, кивнув подбородком в сторону Валери, что-то ей сказал; жена рассмеялась и закивала, довольная услышанным. Одна из девушек из отдела маркетинга поймала мой взгляд на другом конце палубы, приложила ладонь к груди и беззвучно произнесла: «Она прелестна». Еще три дня назад за ужином они видели застенчивого ребенка, сидящего со скрещенными на груди руками, а теперь она — раскованная и сияющая — была здесь, в ярком свете огней; и они радовались — радовались за нее, радовались за меня, списывая всё на солнце, морскую воду и отца, подарившего дочери путешествие всей ее жизни.

Никто из них даже близко не понимал, в чем тут дело. Они видели, как застенчивый ребенок босса раскрепостился и смеется в свете софитов, — и это зрелище согревало им душу; а я стоял у ограждения и жадно впитывал всё это.

Джош стоял у края танцпола, не сводя с нее глаз и собираясь духом, чтобы пересечь зал, — но так и не решился. Я ничуть не возражал: пусть себе желает ее, глядя с другого конца площадки, — ведь именно со мной она будет лежать в темноте, всего в трех футах от меня.

Где-то в самой гуще толпы была та девушка из бассейна — Алексис; теперь она вечно оказывалась там же, где и Валери — то у перил, то у автомата с мягким мороженым; всего два дня — а уже не разлей вода. В тот вечер они танцевали лицом друг к другу, вскинув руки — обе спортивные высокие блондинки с волосами, обесцвеченными от солнца, Валери танцевала, словно перенимая движения Алексис и повторяя их с микроскопическим опозданием: те же свободные перекаты плечами, тот же запрокинутый назад подбородок — она училась у нее. Алексис наклонилась и что-то шепнула ей на ухо; Валери рассмеялась и тут же сделала что-то более смелое, встав на цыпочки, чтобы казаться старше, ловила каждое движение той, у которой было чему поучиться. Казалось бы, ничего, кроме хорошего: мой ребенок нашел подругу — ту, на которую хочется быть похожей.

Она отделилась от Алексис и, покачиваясь, подошла к перилам ко мне — «потанцуй со мной, папа, ну же», — вцепившись обеими руками мне в запястье и увлекая за собой; я позволил ей вывести меня на танцпол на одну песню — ведь отец должен танцевать со своей дочерью на вечеринке, — и лица всех, кто поворачивался в нашу сторону, теплели при виде этой картины. Я держал руки так, как и подобает отцу. Но она была пьяна, от нее исходило тепло, она податливо прижималась ко мне, кружась под моей рукой с запрокинутой головой; я стоял посреди толпы, обнимая собственную дочь, и позволял окружающим видеть лишь самую трогательную сцену на палубе. Когда музыка стихла, она, кружась, упорхнула обратно к подруге, а я вернулся к перилам, всё еще ощущая тепло в тех местах, где она только что касалась меня.

На другом конце палубы, у дальнего леера, стоял крупный светловолосый мужчина с чашкой, из которой не пил, и наблюдал за ними; тут я его и узнал — это был отец Валери, это была та самая пара из обеденного зала, где они сидели в первый же вечер: девушка, которая лишь перекладывала еду с места на место, не притрагиваясь к ней, пока отец следил за ее губами — чуть дольше, чем следовало. Сейчас он смотрел на нее с той непринужденной, спокойной уверенностью, какая бывает у человека, привыкшего стоять у таких вот лееров и ни о чем не тревожиться. Затем его взгляд скользнул с его собственной дочери на мою — сверху вниз и обратно, неспешно и внимательно, — и у меня в плечах что-то напряглось; это чувство не имело никакого отношения к Джошу. Джош был всего лишь мальчишкой. А здесь взрослый мужчина оценивающе разглядывал мою дочь через танцпол. Он почувствовал, что я поймал его на этом, и слегка приподнял чашку — непринужденный жест, кивок, которым обмениваются отцы на вечеринках, — после чего снова перевел взгляд на девушек.

Я поднес стакан к губам. От него снова повеяло той давней, неправильной жутью — теперь еще более ледяной из-за близости, — но я упорно не хотел называть своими именами то чувство, с которым этот человек казался мне пугающе знакомым. Я не хотел этого слова. Мне нужно было уложить свою дочь спать, пока она не утонула в бассейне.

Я отвел ее в каюту, пока она не упала. Она уже миновала ту стадию, когда всё вокруг кажется беззаботным и ярким, и перешла в состояние, в котором палуба под ногами кренится сильнее, чем само судно; она повисла у меня на руке в лифте, твердя, как ей нравится это путешествие и как она меня любит, — голова ее безвольно падала мне на плечо, а босые ступни темнели на ковре, ведь сандалии она где-то потеряла и ей было всё равно.

«Еще один бокал, — сказал я ей в каюте, — перед сном. Вода и кое-что еще, иначе завтра будешь чувствовать себя как выжатый лимон. Старый дорожный трюк». Я готовил напиток у маленькой стойки, стоя к ней спиной: плеснул немного из мини-бара, разбавил тоником, чтобы сбить вкус, а таблетку из дорожной аптечки растер в порошок тыльной стороной ложки — она растворилась в жидкости мгновенно. Снотворное и ибупрофен — мужчина моих лет никогда не отправляется в путь без них. Я размешал смесь пальцем и поднес ей — она сидела на краю кровати, слегка покачиваясь. «Выпей всё. Умница».

Она выпила всё до дна — доверчиво, запрокинув подбородок, — так же, как пила вино в тот самый первый вечер, стремясь почувствовать себя взрослой. И протянула мне пустой бокал. А я сидел рядом с ней на нашей единственной широкой кровати, обнимая и поддерживая её, и чувствовал, как она уходит, — ощущал, как капля за каплей покидают её последние силы, как тяжелеет голова, как слова «спасибо, папа» смазываются и затихают, как её тело всем весом, мягко и безвольно, оседает на меня, пока она не ушла окончательно — туда, где уже нет даже снов.

Я уложил её посредине кровати, откинулся назад и долго смотрел на неё, прежде чем хоть что-то предпринять.

В каюте царила мертвая тишина — лишь рокотал двигатель под полом да мимо стекла балкона проплывала черная вода; снаружи не было ни единого огонька, ни одного, а впереди была целая ночь, и спешить мне было некуда.

На ней была ночная сорочка и нижнее белье — она переоделась на автопилоте, еще до того, как алкоголь окончательно сморил ее; сработала привычка, укоренившаяся глубже, чем тяга к спиртному. Я сдвинул одеяло в ноги, а она даже не шелохнулась. Просто лежала в полумраке, дыша медленно и ровно, закинув одну руку за голову, — а я сидел рядом со своей дочерью и позволил себе то, чего никогда не позволял за закрытыми дверями: я смотрел — открыто, столько, сколько хотел, — и в радиусе тысячи миль не было никого, кто мог бы застать меня за этим занятием.

Ночная рубашка задралась вверх. Я медленно сдвинул её выше — всё это время наблюдая за лицом девушки, но не замечая никакой реакции, — пока ткань не собралась складками под мышками, обнажив грудь. Ту самую грудь, которую она весь день прятала за скрещенными на груди руками и мешковатыми рубашками; теперь же, в полумраке, она была открытой, тяжелой и мягкой — куда более пышной, чем полагается девушке её лет, — с нежными, бледно-розовыми сосками. Я припал к ним губами — просто потому, что мог. Поочередно сосал их, не торопясь. Она не проснулась. Она так и не узнает.

Но больше всего бросались в глаза её груди — то, чего она стеснялась, выставляя напоказ перед всем кораблем. А вот то, чего я хотел больше всего, находилось ниже, и я заставлял себя не спешить, добираясь до цели, — словно растягиваешь удовольствие от вкусной еды.

Сначала я уткнулся лицом в её трусики — пока они всё ещё были на ней. Опустился между её ног, зарылся носом в тёплую ткань в паху и глубоко вдохнул, втягивая в себя этот аромат: запах её киски, исходивший прямо от влажного хлопка и проникавший в самое моё нутро. Долгое время я проделывал это с грязным бельём — выуживал её трусики из корзины и прижимал к лицу в темноте прачечной. А теперь они были здесь, по-настоящему: тёплые, живые, всё ещё на ней — сама суть, скрытая лишь тонким слоем хлопка.

Я жадно вдыхал этот запах, прижавшись лицом к ткани. Я водил губами сквозь материю, проводил языком по промежности, где она стала мягкой и влажной, ощущая её вкус; я терся открытым ртом о её тело, пока хлопок не пропитался моей влагой вместо её собственной, — а она продолжала спать и позволяла мне это, дыша ровно и спокойно, позволяя родному отцу жадно тыкаться в неё, словно псу, добравшемуся до того единственного, чего он был лишен и по чему изнывал от голода.

Потом я стянул с нее трусики. Сдвинул их с бедер, провел вниз по обмякшим ногам и снял — открылась ее киска, та самая, вокруг которой я уже давно кружил мыслями с тех пор, как ее тело начало меняться. На ней виднелись темные волоски — совсем немного, еще по-детски мало. Я раздвинул их большими пальцами. К ней еще никто не прикасался.

Я направил туда свет от телефона и присмотрелся. В самом деле присмотрелся. Её девственная плева была на месте — тонкое колечко кожицы, почти полностью затягивающее вход; в нём виднелось несколько крошечных отверстий, протёртых со временем, и одно, чуть пошире, — в самом центре; просвет в нём был не больше грифеля карандаша. Розовая, безупречная. Туда ещё никто никогда не проникал.

Ей ещё столько лет— и всё наглухо запечатано. Я стоял на коленях между ног спящей дочери, подсвечивая фонариком телефона её девственную плеву, а сердце колотилось так, словно я взлетел по лестнице на десятый этаж.

Я разделся, опустился на колени у нее между ног и прижал свой член к ее телу — нижней стороной к животу, — потому что мне нужно было увидеть это хоть раз, а второго шанса могло и не представиться. Лежа на ней, я перекрывал всю ширину пространства между ее бедрами, а массивная головка моего члена дотягивалась до самого пупка, покоясь в его углублении. Расстояние от ее киски до пупка в точности соответствовало длине моего члена — он закрывал собой каждый дюйм ее тела.

Я поднял телефон одной рукой и сделал пару снимков: мой член, темный и тяжелый, лежал вдоль ее тела, она под ним казалась такой маленькой и расслабленной, а в верхней части кадра виднелось ее спящее лицо. Никто и никогда их не увидит. Они предназначались для тех ночей дома, когда это будет всё, что у меня от нее останется.

И тут, пока я стоял над ней на коленях, мне в голову пришла мысль, от которой сердце в груди снова забилось с новой силой. Я взял её руку — ту, что безвольно и тепло лежала у изголовья, тяжелая, как мертвый груз, — опустил её вниз, обернул её расслабленные пальцы вокруг своего члена и переключил телефон в режим видеосъемки. Её маленькая ладонь не могла бы охватить его даже наполовину — не могла бы обхватить собственного отца, — но я всё равно водил её рукой по себе вверх-вниз, медленно, как девушка делает это сама с собой, так что головка при каждом движении вниз касалась её входа, — и на маленьком экране всё это выглядело так, словно моя дочь сама потянулась вниз, взяла отца за член и направляла его в себя, жаждая этого. В этом не было ни капли её собственной воли. Каждый сантиметр движения обеспечивала моя рука, скрытая под её ладонью. Но экран этого не знал и никогда не узнал бы, и я был на грани того, чтобы кончить прямо там, глядя на то, как она делает со мной то, чего никогда в жизни не выбрала бы сама.

Затем я окончательно отложил телефон, подхватил свободной рукой её ноги под коленями и согнул их так, что ступни оказались у самых плеч, а бёдра приподнялись над матрасом, открывая её мне и свету лампы — теперь от меня ничего не было скрыто. Обхватив член рукой, я начал двигаться.

Не просто внутри неё, а двигаясь вдоль неё — мой толстый член медленно ходил туда-сюда, проходя сквозь её половые губы и с каждым движением раздвигая их настежь; её влага и моя смазка облегчали скольжение. Медленно — не отрывая взгляда, — этот тёмный ствол входил в её мягкую, тесную киску и выходил обратно, раздвигая её так широко, что я видел всё, что скрывалось внутри.

Я двигался быстро, но, когда до финиша оставалось совсем чуть-чуть, замирал. Задерживался. Отступал, снова начинал фрикции — вплотную к самому краю — и останавливался во второй раз. Снова и снова. С каждым разом паузы становились всё длиннее, а мой член пульсировал неистово, до безумия, потому что какая-то жадная часть меня не хотела уходить от этих сомкнутых врат — хотела стоять у них столько, сколько я только мог выдержать.

Где-то в самой глубине головка уперлась в её вход и скользнула внутрь на полдюйма, и я почувствовал, как поддалась её девственная плева — это мягкое, едва уловимое сопротивление, то самое, настоящее, — и она повернула голову на подушке. Я замер. Перестал дышать. Переждал бешеный стук собственного сердца, пока она снова не обмякла, а потом продолжил — движения взад-вперед, толчок и пауза, толчок и пауза, — вгоняя головку в неё в конце каждого движения и оттягивая назад, пока во мне не осталось ни капли сил.

Когда моя сила воли закончилась, я прижал головку к ней, удерживая на месте, и двумя пальцами широко раздвинул ей ноги — мне нужно было точно видеть, куда я целюсь: вот ее раскрытая киска, вот крошечное отверстие размером не больше грифеля карандаша, и кончик моего члена упирается прямо в него, точно в центр. Я собирался кончить внутри собственной дочери, и сознание того, насколько это неправильно, ничуть меня не останавливало — напротив, именно это и возбуждало меня до такой степени. Я стал кончать.

Первый фонтан спермы прорвался наружу и ударил точно в цель — в то самое крошечное, плотно сомкнутое отверстие, пытаясь проникнуть внутрь, — а затем я вдавил в него головку и выплеснул всё остальное, рывок за рывком, и каждый удар упирался в эту преграду, потому что деваться было некуда: я пытался силой вогнать семя в неё. Зачать. Сделать ей ребенка. Поместить его туда, где ему и место. Мной управлял какой-то тупой зверь, и в голове не было ни единой мысли.

Моя собственная сперма вливается в мою спящую дочь — снова и снова. Даже в исступлении я осторожен: не прорваться силой и не порвать её. Это та единственная черта, которую я не переступил.

Моя сперма не прорвалась. Девственность она сохранила — технически, если это вообще для кого-то имело значение. Но я целился точно, и почти всё попало по адресу: густое и белое, оно оказалось внутри, за той тонкой преградой, и пока я, тяжело дыша, нависал над ней, крупная капля вытекла обратно и медленно поползла вниз.

Я осторожно опустил её ноги обратно и, опираясь на локти, расположился между ними — лампа светила мне через плечо, — чтобы получше рассмотреть всё остальное. Половые губы были припухшими, потемневшими и дряблыми от того, как я их только что «разработал»; они уже не держали форму.

Ее девственность была по большей части цела — лишь один край наконец поддался: крошечный разрыв, не больше одной восьмой дюйма, с единственной темной капелькой крови; она не стекала, а просто замерла на месте — та самая пара капель, что к утру высохнут на трусиках и не оставят никаких следов. А из ее отверстия на моих глазах медленно, дольше, чем того требовала необходимость, выползала белесая тягучая струйка.

После всего я кое-как привел её в порядок. Не до конца. Теплой тканью стер с её тела самое заметное, а то, что осталось внутри, не тронул; натянул трусики обратно на обмякшие ноги и поправил их — плотно, чтобы держались до утра и впитывали медленно вытекающую сперму и пару капель крови. Одернул ночную рубашку, прикрыв грудь. Осторожно повернул её на бок, лицом к стене — так она в итоге всё равно и лежала, — и укрыл нас обоих одеялом.

Затем я лег позади нее на нашу единственную кровать — обессиленный, так близко, что чувствовал жар, исходящий от ее спины, — и слушал ее дыхание. Утром она проснется с головной болью, которую спишет на танцы, и с непонятной ноющей болью внизу живота; на хлопковой ткани, касающейся тела, расплывется влажное пятно, а на простыне останется след, которому она не сможет найти объяснения. Я помогу ей придумать неверное объяснение. У нас впереди была вся оставшаяся часть поездки.