Меня зовут Айлин.

Я была простой студенткой, чья жизнь была скучна, как конспектная тетрадь. Но всё это рассыпалось в ту дождливую ночь, когда я упала на колени не от усталости, а перед черной дверью в старом переулке. Она впустила меня внутрь, в царство запахов — увядших роз, ладана и влажной земли после грозы. И в царство НЕГО...

Он вышел из мрака, и воздух вокруг меня затрепетал. Сначала — лишь образ невозможной, ледяной красоты в идеальном черном смокинге. Но глаза... Они выдавали все. Золотые зрачки-щели, как у крупного хищника, видели не мою одежду или тело, а то, что под ними. Они видели страх, растерянность и желание испытать неизведанное.

— Заблудившийся котенок, — его голос был шелковым и острым одновременно. — Ты принесла с собой дождь. И грязь внешнего мира. Это нужно исправить.

Он щелкнул пальцами. Не слышно, но я ощутила этот щелчок кожей. Моя мокрая, грязная одежда — платье, колготки, белье — просто растворилась, испарилась мельчайшей пылью, оставив меня голой в центре комнаты. Воздух коснулся кожи и я вздрогнула. Не от холода. От его взгляда. Он медленно обошел меня кругом, изучая, как изучают товар. Я стояла, охваченная немыслимым стыдом, и чувствовала, как под этим взглядом стыд превращается в нечто иное. В жар, в назойливую, пульсирующую влажность между бедер.

— Обычно. Блекло, — резюмировал он, останавливаясь передо мной. Взгляд скользил по телу наждачной бумагой. — Но потенциал есть. В дрожи твоих рук. В том, как твое сердце пытается вырваться из груди не только от страха. Оно хочет вырваться их этой обочки серой мышки. И я помогу ему.

Он не стал меня трогать. Он отступил на шаг, и пространство вокруг него заколебалось, как воздух над раскаленным асфальтом.

— Хватит этой маски, — сказал он тихо, но в его словах прозвучала такая сила, что задрожали стекла в витринах с непонятными реликвиями. — Покажись ей. Покажись ей настоящим.

И он начал меняться.

Это было не мгновенное превращение, а мучительный, прекрасный в своем ужасе процесс. Его безупречная кожа на лице и кистях рук пошла трещинами, как старый фарфор, и из трещин пробился тусклый, багровый свет, будто под ней текли реки расплавленного шлака. Его черные волосы вытянулись, стали жирными, как щупальца спрута, и зашевелились сами по себе. Костюм лопнул по швам, выпуская наружу что-то ужасное, нечеловеческое. Из спины с хрустом ломающихся позвонков и звуком рвущейся плоти вырвались две пары конечностей. Не крылья. Длинные, хитиновые, как у богомола, покрытые темными, мокрыми пластинами конечности, которые с лязгом уперлись в пол и в потолок, придав ему вид чудовищного паука, занявшего всю комнату.

Но самое страшное и самое неотразимое было ниже.

Его человеческая одежда исчезла, и я увидела Его. Его демоническое достоинство. Оно не было похоже ни на что человеческое. Длинный, толстый, извивающийся, как живой корень, темно-бордового, почти черного цвета, испещренный пульсирующими фиолетовыми жилками. На его головке не было привычной формы — она была увенчана чем-то вроде хитинового навершия, и из ее щели сочилась едкая, прозрачная жидкость, пахнущая медью и полынью. У основания, где у человека находятся яйца, располагалась выпуклая, будто налитая темным сиропом железа, из которой выступали два таких же темных шара, но покрытых тонкой сеткой светящихся прожилок. Это был инструмент пытки и обладания. И вид его заставил меня вскрикнуть — не от ужаса, а от шока, от ледяной пощёчины.

Его лицо — вернее, то, что осталось от лица — исказила гримаса, в которой читались голод, презрение и обещание нечеловеческого наслаждения. Его золотые глаза теперь горели, как два маленьких адских солнца.

— На колени, — прозвучал властный голос. Он был множественным, как эхо в пещере, и врезался прямо в мозг, в ту часть, что отвечает за подчинение.

Мои ноги подкосились сами. Я рухнула на колени перед этим кошмаром, который был прекрасен. Грубый ковер впился в кожу. Запах его — теперь это был чистый запах озона после вспышки, серы и той же сладкой, густой гнили — окутал меня, проник в легкие, стал частью моего дыхания. Я смотрела на этот извивающийся, пульсирующий демонический член, и мой рот сам собой наполнился слюной. Не от тошноты. От желания.

— Ласкай, — прошипело множество голосов. Одна из его хитиновых лап, холодная и острая, как лезвие бритвы, коснулась моей щеки, а затем опустилась на мою голову, надавив с неумолимой, унизительной силой.

Я протянула дрожащую руку. Кожа на нем была не горячей, а прохладной, как поверхность глубоководного камня, и не гладкой, а ребристой, словно покрытой мельчайшей, чувствительной чешуей. Под ней билась мощная, чужая жизнь. Я обхватила его, и он дернулся в моей руке, став еще тверже, еще больше. Из щели на головке брызнула капля той едкой смазки. Инстинкт подсказал мне действие. Я наклонилась и слизала ее языком.

Вкус обжег, как крепкий алкоголь, но за этим жжением последовал взрыв странной, одурманивающей сладости. Мой разум помутнел. Я снова облизала, уже шире, проводя плоским языком по всей чувствительной головке, чувствуя, как ее хитиновые выступы цепляются за нежную кожу. Он ответил глубоким, довольным грохотом, от которого задрожал пол.

— Прими его весь, — прозвучал приказ.

Хитиновая лапа на затылке надавила сильнее. Я открыла рот, губы растянулись до предела, чтобы принять это полностью. Холодный, живой, чужеродный предмет вошел в мое горло. Я закашлялась, слезы брызнули из глаз, но лапа не отпускала, заставляя меня принять его глубже. Я расслабила горло, сдалась, и он скользнул внутрь, заполнив собой все. Я чувствовала каждый бугорок, каждую пульсацию. Дышала носом, всхлипывая, и продолжала работать ртом и языком, стараясь обхватить его губами, пройтись кончиком языка по особенно чувствительным местам у основания.

Он начал двигать бедрами, и это уже было не человеческое движение. Это были резкие, порывистые толчки, глубокие и властные. Он не просто использовал мой рот, он насиловал его. С каждой подачей вперед я чувствовала, как он упирается в самое горло, вызывая новый спазм, новые слезы. И с каждым таким спазмом во мне разгоралось пламя. Я ласкала себя одной рукой, я была мокрой и каждый его толчок отзывался в низу живота судорожной волной удовольствия. Я глотала его едкую смазку, и она пьянила, кружила голову, растворяя последние остатки страха.

Его ритм становился все неистовее. Хитиновые лапы, державшие его тело, громко стучали по полу. Он рычал, и в рыке смешивались звуки дикого зверя и ломающегося металла.

— Прими мой дар! Мое семя! - проревело чудовище.

Он всадил себя в мое горло до предела и замер. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием через нос. А затем он начал извергаться.

Это не было похоже ни на что. Человеческая сперма — теплая и густая. Его была ледяной. Ледяной и живой. Она хлынула в мое горло мощным, пульсирующим потоком, и каждая пульсация была как удар маленькой молнии. Вкус был невыразимым — горький, как полынь, металлический, как кровь, и снова эта безумная, наркотическая сладость под конец. Ее было так много, что я не успевала глотать. Она вытекала у меня изо рта, капала на грудь, холодными струйками стекала по коже. Она будто прожигала меня изнутри, метя, заполняя, меняя.

Он вытащил себя из моего рта с влажным, непристойным звуком. Я откашлялась, из моего рта и носа вытекла еще порция его семени. Я была испачкана, унижена, отравлена. И никогда в жизни не чувствовала такой животной, дикой готовности к продолжению.

Он навис надо мной, его демоническая форма казалась еще более огромной. Хитиновые лапы схватили меня за бедра, подняли в воздух как перышко и резко, грубо швырнули на массивный деревянный стол. Спина ударилась о твердую поверхность. Прежде чем я успела вдохнуть, его демонический член, все еще обильно сочащийся его ледяным семенем и моей слюной, прижался к влагалищу.

— Теперь — главный урок, — прорычал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистой, необузданной похоти.

Он вошел в меня. Не было ни нежности, ни подготовки. Только один мощный, разрывающий толчок.

Боль была ослепительной. Казалось, он разрывает меня надвое. Я закричала, но крик был немым — дыхание перехватило. Его размер, его нечеловеческая форма, хитиновые выступы — все это раздирало мою плоть изнутри. Слезы хлынули градом, но он не давал мне опомниться. Он начал двигаться.

Это не было любовью. Это было сношением животных. Яростным, примитивным, грубым до жестокости. Каждый его толчок вгонял меня в стол, каждый уход вытягивал за собой, чтобы с новой силой врезаться обратно. Его хитиновые лапы держали мои ноги раздвинутыми до предела, еще одна пара лап впилась в мои запястья, пригвоздив их к столу. Я была полностью в его власти. Истекающая его семенем изо рта и своей кровью изнутри.

Но затем случилось нечто. Боль, достигнув пика, не убила ощущения — она трансформировала их. Сквозь агонию начали пробиваться острые, как лезвие бритвы, вспышки наслаждения. Его ледяное семя, оставшееся во мне после минета, смешалось с моими соками и, казалось, реагировало с его членом, создавая внутри меня бушующую химическую бурю. Холод обжигал, жар пронизывал насквозь. Его нечеловеческая анатомия била точно по точкам, о которых я не подозревала.

Я перестала кричать от боли. Мои стоны стали другими — хриплыми, полными одержимости. Мои бедра, предав меня, начали встречать его яростные толчки. Я смотрела на это чудовище над собой, на его искаженное наслаждением лицо-маску, и обожание смешалось с ненавистью, а подчинение — с немым требованием большего.

— Да! — это был его рев, триумфальный и дикий. — Вот она! Разрывайся! Рожай мой ад внутри себя!

Он ускорился. Его удары стали такими частыми и сильными, что стол подо мной заскрипел, грозя развалиться. Мир вокруг исчез оставив лишь этот стол, его тела надо мной, и невыносимо-сладкое, сводящего с ума, трения внутри влагалища. Оргазм, нахлынувший на меня, был не взрывом, а уничтожающим цунами. Он сокрушил меня, стер в порошок все мысли, всю личность. Это были судороги чистой, животной отдачи, конвульсии существа, познавшего свою истинную, низменную природу. Я выла, не узнавая собственного голоса, и мое тело выгибалось в немой мольбе, чтобы это никогда не кончалось.

Он кончил следом, и это была вторая волна. Еще более мощная, еще более ледяная. Он заполнил меня до краев своим демоническим семенем, и казалось, оно просачивается в каждую клетку, меняя саму их структуру. Он рухнул на меня, его хитиновые лапы сомкнулись вокруг моего тела в последнем, обладающем объятии.

Когда он откатился, его форма медленно, с шипением, стала стягиваться обратно в подобие человека. Он стоял, оправляя безупречный смокинг, которого секунду назад не было на нем. Я лежала на столе, разбитая, истекающая его и своей жидкостями, с дикой, нечеловеческой болью и наслаждением, навсегда выжженными в памяти каждой клетки.

Он подошел, взял с пола разорванные когда-то мои простые трусики и вытер ими мое лицо, подбородок, шею. Потом бросил этот окровавленный, испачканный тряпку мне на грудь.

— Сувенир, — сказал он просто. — На память о дне, когда ты перестала быть человеком.

Я подняла руку, посмотрела на темные, тонкие узоры, проступившие на запястьях в тех местах, где его хитиновые лапы держали меня. Они пульсировали слабым фиолетовым светом. Я почувствовала, как его семя внутри меня медленно впитывается, растворяется, становясь частью моего тела. Это было ужасно. И это было самое правдивое, что со мной когда-либо происходило.

Я села, слабо спустив ноги со стола. Больно. Невероятно больно двигаться. Но я посмотрела на него, на этого демона в человечьей шкуре, и мой взгляд был уже не взглядом жертвы. Это был покорный взгляд влюбленной женщины.

— Что дальше? — голос прозвучал хрипло.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание новых, еще более глубоких кругов этого ада, который стал моим единственным раем.

— Дальше, моя прекрасная грешница, — он протянул руку, и я взяла ее, не колеблясь, — Мы откроем дверь для других. Но не для спасения. Для погружения. А ты будешь их проводником в бездну. Потому что только тот, кто познал дно, может указать к нему путь.

Простая студентка Айлин умерла, захлебнувшись демоническим семенем в горле и в утробе. Та, что осталась, сжимала руку демона и с нетерпением ждала, когда начнется охота.