Он покрыт густым: волосом. Еще в начале лета они были почти незаметны, но сейчас там все иначе. Тёмные, намного темнее, чем на голове, кучеряшки волос. Они растут плотным треугольником, покрывая почти всю паховую область, спускаясь к самым складочкам. Касаютсь их. Они мягкие, чуть вьющиеся, щекочут подушечки. Я никогда раньше так внимательно не рассматривала их. Раньше просто знала, что они есть. Сейчас все иначе. Сейчас они кажутся почти чужими. Слишком взрослыми. Слишком женскими.

Я вспоминаю утро. То, как зашла в комнату в тот самый момент, когда Курай стояла перед зеркалом, после душа, и на ней ничего не было. И там, у нее между ног, было гладко. Совершенно гладко. Ни единого волоска! Хотя три дня назад, когда мы в последний раз загорали голыми, они были!Точнее загорала я, а она просто валялась на животе читая книгу. Но как и я без одежды. И волосы там были! А сегодня утром нет. Магия!

Помню как я замерла на пороге, смотря на нее, не в силах отвести взгляд. В этот миг внутри меня что-то дрогнуло. Странное. Незнакомое. Запретное?

Сейчас стоя в ванной, под шум воды, смотрю теперь на себя. На этот густой тёмный треугольник. И думаю: а если побрить? Как у неё. Чисто. Гладко. Как будто заново родилась. Кстати, когда она это сделала? Интересно...

Но тут же останавливаю себя, нахмурившись, хотя хмуриться нельзя. От этого ранние морщины. Так мама говорит. Но сейчас не об этом. Мои бедра, живот, ноги — всё загорело почти до коричневого. И если сбрить там, то на их месте останется светлая кожа, без загара. Бледное пятно что будет выделяться. Курай загорела меньше, у неё этот переход почти незаметен. У меня же будет кричать. Все увидят, что я что-то изменила.

Но с другой стороны — зачем мне, чтобы все видели? Ведь это в первую очередь для меня. Никто и должен не увидеть, если сама не покажу. Или увидят? На танцах, когда нога в костюме взлетает выше головы, и всё, что у тебя между ног, становится видно. Когда свет падает, а ткань натягивается, все становиться более заметным.

Увидят? Или не увидят?

Блин. Может, побрить тогда только часть? Не всё убирать, а оставить что-то. Но тогда — зачем? Чтобы было небрежно? Чтобы было видно, что ты всё равно не решилась? Или чтобы был выбор — идти до конца или оставить знак? Есть же женщины что не бреют все там? Есть! Но хочется всё. Или не хочется?

Наверно, все же хочется. Чтобы было как у Курай. Чтобы, когда проводишь рукой, было гладко. Чтобы смотреть на себя и не видеть этот взрослый, чуждый для меня треугольник. Но страшно. Не от того, что может быть больно. А от того, что это будет означать, что я уже не та девочка. Что я сделала выбор. Сама! Но я же и так не та девочка. Иначе не стояла бы здесь. Или девочка? Блииин....

— И что? — Спрашивая в пустоту, так и не решившись до конца, хотя внутри уже сделав выбор.. — И что теперь?

Вода всё льётся. Пар оседает на коже. А я стою. И смотрю на этот треугольник. На своё тело, которое привыкла за лето не прятать под одежду. А внутри — сплошные сомнения. Без ответов. Или ответ есть, но я пока не готова его озвучить?

Так и не приняв никакого решения, встряхиваю головой — волосы разлетаются по плечам и спине, касаясь голой кожи. Лохматю их пальцами, взъерошивая, словно пытаюсь стряхнуть с себя эту неуверенность. Усмехаюсь.

Да уж.

На кухне была абсолютно уверена, что знаю, чего хочу. А сейчас стоя голой перед запотевшим зеркалом — и внутри сплошное «может, да», «может, нет», «а вдруг», «а если». Тас, где была твёрдая решимость полный раздай. Смешно.

Решаю, что отступать от первого решения глупо. Передумаю сейчас — буду потом жалеть, что не попробовала. Это же просто волосы. Отрастут. А не отрастут — тоже не страшно. Даже лучше.

Перевожу взгляд на полку под раковиной. Там, среди маминых кремов и папиных флаконов, стоит баллончик с пеной. Тяжёлый, прохладный, металлический. Надеюсь, папа не заметит пропажу — он обычно не замечает таких мелочей, особенно без очков. А если заметит — подумает, что сам израсходовал.

Рядом, в ящичке, лежит бритва. Новая, одноразовая, в прозрачной упаковке. Я купила её еще весной, для подмышек. На танцах руки вверх, свет, всё видно. А теперь пригодилось. Для другого.

— Ну что ж, — говорю тихо. — Будь что будет.

Выключаю воду. В ванной становится тихо — только капли срываются с крана и падают в пустую ванну, разбиваясь о белый эмалированный край. Перевожу кран на раковину, и тонкая струйка воды начинает журчать еле слышно.

Ставлю в раковину маленькое пластиковое ситечко — мама всегда использует его, когда моет волосы, чтобы волосы не забивали трубы. Самое главное — потом не забыть забрать его. Представляю, как утром мама заходит в ванную, видит в ситечке тёмные волоски и начинает задавать вопросы. Картинка возникает такая яркая, что я улыбка сама появляется на лице.

Беру пену, встряхиваю баллончик и выдавливаю на ладонь пену. Она выдавливается холодной, густой массой, пахнущей ментолом и чем-то резким, мужским. Медленно, будто опасаясь, что она может исчезнуть, наношу её на лобок. Пена приятно холодит кожу, оседает на волосках, скрывая их. Распределяю ее ровным слоем. Теперь между ног только белая пушистая гора. Можно переходить к следующему этапу.

Беру бритву. Она лёгкая, пластиковая, с голубой полоской вдоль лезвия. Кручу её в пальцах, разглядывая. Кончики пальцев слегка подрагивают. Развожу пошире ноги и останавливаюсь.

А как это вообще делается? Я никогда не видела, чтобы кто-то брил там. В фильмах бреют только ноги, иногда подмышки. А тут же совсем другое! Кожа нежная, складки, всё неровно. Как подобраться? Каким движением?

Пробую провести бритвой по воздуху, имитируя движение. Сверху вниз? Снизу вверх? Под углом? Прямо? Не знаю. И пока не попробую — не узнаю.

Подножу бритву к самому краю покрытого пеной паха. Касаюсь лезвием кожи — и тут же отдёргиваю. Страшно. Представляю, как порежусь, как пойдёт кровь, как будет больно и стыдно. Сердце колотится быстрее, чем нужно. Делаю глубокий вдох.

"Спокойно, Лис. Просто аккуратно."

Снова подношу бритву. На этот раз пробую под углом, почти плашмя, чуть прижимая к коже. Веду вниз — медленно, боясь надавить. Лезвие скользит по пене, оставляя за собой полоску кожи. Почти без сопротивления. Удивлённо моргаю. Получается? Но плохо. Значит надо прижимать чуть сильнее. Или проводить несколько раз. Пробуем.

Смотрю на полоску. Розовая, гладкая, без единой волосинки. Провожу пальцем — действительно гладко. Никаких порезов.

Вдохновение смешивается с осторожностью. Следующие движения уже более увереннее, но всё ещё медленные. Пробую вести бритву под другим углом — острее. Кожа натягивается, лезвие цепляется, и я чувствую лёгкое жжение. Резко отдёргиваю. Фух, крови, слава богу, нет, но становится ясно: так нельзя. Слишком вертикально — опасно!

Меняю угол. На этот раз почти горизонтально, гладко. Скользит легче. Оставляю ещё одну чистую полосу. Снова провожу по тому месту пальцами — гладко. Блеск!

Несколько минут ищу "золотую середину". Пробую разные наклоны: сначала почти плашмя, потом чуть круче, снова возвращаюсь к тому, что работает. Нахожу нужный угол — где лезвие не цепляется, не жжёт, не царапает, а просто скользит по коже, оставляя за собой чистоту. Медленно, сантиметр за сантиметром. Каждое движение — новое открытие: вот здесь надо чуть сильнее натянуть кожу, вот тут — чуть уменьшить давление, а здесь — поменять направление.

Смываю пену с лезвия под струёй воды. Ситечко заполняют тёмные волоски. Смотрю на них — и на себя. На чистую, гладкую кожу, открывающуюся всё больше и больше.

Через пару движений в голове начинает крутиться мелодия. Откуда она взялась — непонятно, но слова сами наворачиваются на язык, и я тихо напеваю, пока бритва скользит по коже:

«You know I beat your gun... оу-оу... You know I beat your gun... оу-оу...»

Песня приставучая, дурацкая, я никогда не любила попсу, но под неё почему-то легче двигаться — ритм задаёт, мысли отвлекает. Я даже не сразу замечаю, как бритва проходит всё новые участки, оставляя за собой розовую чистоту. Пена тает, открывая кожу. С каждым движением — ещё немного.

До губок остаётся всего несколько сантиметров. И тут я чувствую, как пена начинает пощипывать — не сильно, но заметно. Химия какая-то. Наверное, так и должно быть, когда держишь её слишком долго. Или я слишком чувствительная?

Замираю. Смотрю на то, что осталось. На небольшую покрытую пеной область в самом верху, там, где пах переходит в лобок. И вдруг понимаю — я не хочу убирать всё до конца. Сейчас мне почему-то кажется, что если сбрить всё, то будет слишком голо. Слишком пусто. Не по-моему.

И решаю оставить полоску. Тонкую, сверху, от самого низа живота до капюшона клитора. Как дорожка. Как напоминание, что я ещё здесь — не полностью новая, а просто чуть изменённая. И что в чем то я отличаюсь от Курай.

— Ага, стрелка, — шепчу, начиная сбривать волоски, формируя полоску. — Типа вход здесь?

Замираю от пришедшей мысли, а потом заканчиваю.

— Фигушки! Хода, то есть входа... Тьфу, что в голове крутится. Короче, доступа туда нет. Ни для кого!

Вокруг губок провожу бритвой медленнее. Кожа на этом месте тонкая, боюсь нажимать сильнее. Веду бритву едва касаясь, под самым плоским углом, натягивая кожу пальцами. Ещё одно движение. Ещё... Все! Гладко! Везде, кроме полоски-стрелки, которую оставила.

Споласкиваю бритву под струёй воды. Осматриваю лезвие. На выброс, одноразовая и есть одноразовая. В ситечке тёмные мокрые волоски, и я смотрю на них с почти гордым чувством: я сделала это сама.