Однажды Марья Васильевна, прежде чем отпустить Мишку домой, села за стол и написала вторую записку — не про грубость, а про учёбу. Про русский язык. Потому что с русским у Мишки было совсем плохо: диктанты — сплошь в красных чернилах, сочинения — в три кривых строчки, а правила он не учил вовсе, считал, что «пацану это ни к чему».

В записке Марья Васильевна просила Анну Михайловну повлиять на сына. И предлагала: «У вас соседка, Людмила Ковалёва, девочка способная, отличница. Попросите её позаниматься с Мишей дополнительно. Она согласится, я думаю. А Мише это будет полезно — и в учёбе, и в поведении. Девочку он должен слушаться».

Нюрка прочитала записку, сложила её, убрала за икону — рядом с прошлой. И вечером, когда Мишка вернулся с улицы, сказала только:

— Умывайся. Пойдём к Ковалёвым.

— Зачем, мамка? — насторожился Мишка.

— Учиться будешь, — отрезала Нюрка. — По русскому. Люська с тобой позанимается.

Мишка открыл рот, чтобы возразить, но наткнулся на мамкин взгляд и закрыл. Спорить было бесполезно.

У Ковалёвых пахло пирогами и геранью. Люськина мать, тётя Валя, всплеснула руками:

— Нюрка! Какими судьбами?

— По делу, — сказала Нюрка, усаживаясь за стол. — Люська где?

— В горнице, уроки делает.

Люська вышла — в простом платье, босиком, волосы в косу заплетены. Увидела Мишку, фыркнула:

— Чего это он?

— А вот чего, — Нюрка подтолкнула Мишку вперёд. — Марья Васильевна записку написала. Говорит, по русскому у Мишки двойка за двойкой. А ты, Люся, девочка способная, отличница. Вот и просьба: позанимайся с ним. Поучи его уму-разуму.

Люська перевела взгляд с Нюрки на Мишку, и в глазах её загорелся нехороший огонёк.

— А он слушаться будет? — спросила она.

— Будет, — твёрдо сказала Нюрка. — Как миленький. А если нет... — она повернулась к сыну. — Мишка, встань на колени. И поклонись Люсе в ноги. Проси, чтоб она тебя поучила.

Мишка обмер.

— Мамка...

— На колени, я сказала!

Мишка медленно опустился на колени прямо посреди горницы. Тётя Валя ахнула. Люська прикрыла рот рукой, но глаза её смеялись.

— Кланяйся, — велела Нюрка.

Мишка наклонился, коснулся лбом пола у Люськиных босых ног.

— Люся... поучи меня, пожалуйста, — выдавил он. — Я слушаться буду. Честное слово.

Люська молчала. Смотрела на него сверху вниз — на склонённую вихрастую голову, на худую спину. И молчала так долго, что Мишка уже начал думать: откажется.

— Ты, Люська, — вмешалась Нюрка, — если согласишься — поставь ему ногу на голову. Он у тебя в послушании будет. У тебя под стопой. — Она усмехнулась. — А ты, Мишка, знай своё место. Твоё место — у Люськи под пятой!

Люське это предложение явно пришлось по душе. Она приосанилась, глянула на Мишку сверху вниз — как барыня на холопа — и сказала:

— Ладно, тётя Нюра. Я согласна. Только я его, знайте, учить буду строго. Чтоб не баловался.

— Конечно, Люся-золотце, — расплылась Нюрка. — Будь с ним построже. Если провинится или не поймёт, чего — секи его розгой, как я секу. Я тебе разрешаю.

Люська выпрямилась и подняла ногу. Медленно, торжествующе опустила её на Мишкину голову. Босая пятка легла на вихры, придавила.

— Ну тогда пусть сразу розог нарежет. Да побольше, — сказала Люська.

— Слышал, что Люся сказала? — обернулась Нюрка к сыну. — Беги исполняй.

Мишка, всё ещё с Люськиной ногой на голове, кивнул — осторожно, чтоб не сбросить.

Потом Люська убрала ногу, и он вскочил, вылетел во двор. В саду у Ковалёвых росла ива — плакучая, с гибкими прутьями. Мишка нарезал их, сколько мог унести. Принёс в горницу, положил на стол перед Люськой. Руки дрожали.

— Вот... розги, — пробормотал он. — Как ты сказала. Много.

Люська взяла пучок, взвесила в руке, оглядела. Потом глянула на Нюрку.

— Ну и ладно, — Люська положила розги на подоконник. — Завтра начнём. После уроков. Мишка, приходи сюда к трём. И чтоб без опозданий!

— Приду, — кивнул Мишка.

Домой шли молча. Уже у своей калитки Нюрка сказала:

— Ты вот что, Мишка. Люська — твоя учительница теперь. По русскому. И не только. Всё, что она скажет — исполняй. Понял?

— Понял, мамка.

— А если она тебя выпорет — не жалуйся. Значит, за дело. Я ей разрешила.

— Понял, мамка.

Нюрка пристально посмотрела на него:

— И чтоб я больше не слышала, что ты девчонок обижаешь. Теперь сам будешь у девчонки в подчинении. Вот и учись.

Занятия начались на следующий день. Люська усадила Мишку за стол, положила перед ним тетрадь и учебник.

— Так, — сказала она, усаживаясь напротив. — Читай правило. Вот это. Про безударные гласные.

Мишка читал медленно, спотыкаясь:

— Что-бы про-ве-рить без-удар-ную глас-ную... надо...

— Надо что? — Люська подалась вперёд.

— Надо... из-ме-нить слово... чтоб гласная под ударение стала...

— Верно. Теперь пиши. Диктант. Я диктую — ты пишешь.

Она открыла книжку и начала диктовать. Медленно, с расстановкой. Мишка пыхтел, выводил буквы. Но буквы выходили кривые, а гласные — не те.

— Стоп, — сказала Люська, заглядывая в тетрадь. — «В лесу» — какая гласная в «лесу»?

— Ну... «и»?

— Почему «и»?! «Лес» — проверочное слово! «Лес»! Какая там гласная?

— «Е»...

— А у тебя что написано? «В лису»! Лиса, что ли, в лесу? — Люська вздохнула и потянулась к подоконнику. — Ладно. Ложись на лавку да штаны спусти.

Мишка побледнел, но лёг. На лавку, лицом вниз. Люська взяла розгу — одну, тонкую, гибкую.

— Это тебе за «лису», — сказала она и хлестнула.

Мишка охнул. Розга обожгла попу. Люська ударила ещё раз, потом ещё.

— Как пишется «в лесу»?

— С «е»! — взвыл Мишка.

— Вот и пиши с «е»! А то понаписал тут...

Она отложила розгу. Мишка встал, потёр попа, сел обратно. В тетради красовалось «в лису», перечёркнутое.

— Заново пиши, — велела Люська. — И чтоб без ошибок.

Мишка писал. Люська проверяла. И за каждую ошибку — розга.

За «жи-ши» с «ы» — три удара.

— «Жизнь»! «Жизнь»! Через «и»! Сколько раз говорить!

За «ча-ща» с «я» — ещё три.

— «Чаща»! Через «а»! Ты что, не русский, что ли?

За «тся» и «ться» — пять, потому что ошибка была «грубой», как сказала Люська.

— «Он учится» — без мягкого знака! «Надо учиться» — с мягким! Неужели не ясно?!

— Ясно, Люся...

— То-то же.

Иногда Люська заставляла его вставать на колени — прямо на горох, который сама же и рассыпала в углу горницы. Мишка стоял, пока Люська проверяла его тетрадь. Если ошибок было больше трёх — секла прямо там, не веля вставать. Мишка стоял на горохе, а Люська хлестала его розгой по голым ягодицам и приговаривала:

— Не будешь знать русский — будешь всю жизнь холопом! Мамка тебя секла — и я буду! Понял?

— Понял, Люсь!

— То-то!

Мишка подчинялся безропотно. Не спорил, не огрызался. Знал: мамка разрешила. Мамка велела слушаться. А ещё... ещё было что-то в этом странное. Когда Люська секла его — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, с розгой в руке — он чувствовал себя на месте. Под её властью. И это было... правильно.

Иногда, после порки, Люська говорила:

— Всё, хватит на сегодня. Иди. Завтра чтоб снова пришёл.

Мишка вставал, одёргивал штаны, кланялся:

— Спасибо, Люся. До завтра.

— До завтра, холоп, — усмехалась Люська.

И Мишка шёл домой, а на душе было легко. Странно, но легко. Потому что он знал своё место. У Люськи под пятой. Как мамка сказала.

А через месяц, когда Марья Васильевна собрала тетради на проверку, она ахнула: в Мишкином диктанте было всего две ошибки. И то — негрубые.

— Матюхин! — воскликнула она. — Да ты молодец!

Мишка только плечами пожал. И покосился на Люську. Та сидела довольная, как кошка, сливок объевшаяся.

Вечером он рассказал мамке. Нюрка усмехнулась:

— Вот видишь. Люська — она тебя научит. И не только русскому. Уму-разуму. Так что слушайся её. И дальше.

— Слушаюсь, мамка, — кивнул Мишка.

И на следующий день снова пришёл к Люське. С розгами, с тетрадью, с поклоном. Как холоп. Учиться.