Антонина лежала молча и слушала, как муж рассказывает про свой день. К ним в сервис сегодня заехала старенькая «копейка», ржавая до дыр в порогах, с подвязанным проволокой глушителем, и хозяин её, сухонький пенсионер в каракулевой шапке, всё никак не мог поверить, что ремонтировать её дороже, чем сдать на металл. Женя говорил об этом с усмешкой, но без злости, и даже изобразил в темноте, как старик гладил капот ладонью и повторял, что на этой машине он когда-то возил жену в роддом. Голос у мужа был спокойный, хрипловатый от усталости, и в тишине спальни он звучал почти как раньше, два года назад, когда они лежали на матрасе посреди пустой квартиры и болтали до рассвета, пока за окном не начинали чирикать воробьи.

Антонина кивала, хотя он этого не видел, и иногда угукала в нужных местах. Телом она была здесь, рядом с ним, под общим одеялом, а мыслями всё ещё сидела в большом чёрном внедорожнике, в духоте подогретого сиденья, в запахе новой кожи и одеколона. Ладонь до сих пор помнила чужую горячую плоть и её тяжесть, и ей казалось, что если затихнуть и прислушаться, то можно снова почувствовать, как под пальцами толчками пульсирует крупная вена. Она держала эту руку поверх одеяла, подальше от себя, раскрытой ладонью вверх, и не знала, что с ней делать. Рука казалась чужой, взятой напрокат, и при этом горела.

Поначалу, там, в тёмном подъезде, был стыд, был ужас, от которого подгибались. Потом, пока она поднималась по лестнице, считая ступеньки и держась за липкие перила, всё начало понемногу оседать, как оседает муть в стакане, если его не трогать. Она говорила себе, что это была всего лишь проверка. Миха пробовал, доступна она или нет, как пробуют носком ботинка тонкий лёд на луже. В больнице главврач однажды тоже оказывал ей знаки внимания, задерживал после планёрки, клал тяжёлую руку на плечо, звал на коньяк в ординаторскую, и она тогда жёстко пресекла это и поставила его на место. Он потом месяц здоровался с ней сквозь зубы, а после забыл. Это обычное притирание, думала она, мужчины всегда так делают, когда рядом появляется новая женщина. Миха привык к лёгким, к тем, кто сразу соглашается, а она отказала, и он отпустил. Нужно было только время, чтобы этот ужас отступил и стёрся.

Женя рядом уже храпел, негромко и мерно, с лёгким присвистом на выдохе. Он был трезв, и от него снова пахло бензином и резиной, как тогда, в ангаре, при первой встрече, когда он стоял у стены с грязными руками и смотрел на неё. Антонина повернула голову. В свете фонаря из окна было видно его лицо, разгладившееся во сне, с приоткрытым ртом, с отросшей щетиной на подбородке, и тёмные следы масла в складках пальцев, которые не взяло даже хозяйственное мыло. Он спал, подложив ладонь под щёку, по-детски. Ей стало тепло и уютно, впервые за долгое время, и тепло это поднималось откуда-то из груди к горлу. Она подумала, что главное держаться вместе, и тогда у них обязательно всё получится.

Но тело снова потребовало своего. Там внизу было очень жарко и влажно.

Она пыталась уснуть. Закрывала глаза, переворачивалась на бок, лицом к стене, считала про себя до ста и обратно, вспоминала назначения на завтра, кому капельницу, кому перевязку, у кого анализы. Но под веками раз за разом проигрывалась одна и та же сцена: салон машины, мигающий жёлтым светофор за мокрым стеклом, тихий шансон, её рука на чужом толстом члене, неподвижная. И в какой-то миг она позволила фантазии лишнего. Её рука там, в воображаемой машине, уже не просто лежала, а медленно сжалась и начала двигаться. Она подняла глаза на Миху, и он, довольный собой, опустил спинку кресла и развалился, закинув руку за голову. Она представляла, что всё пошло по-другому, что она оказалась доступнее, что решилась поскорее закрыть их с мужем общий долг. Пятьдесят тысяч всё-таки немалые деньги, думала она, и сама пугалась этой мысли, и чувствовала, как от неё горят щёки, и не могла её отпустить.

Правая рука соскользнула вниз по животу и нашла там жар и влагу. Стало хорошо, сладко и тягуче, и она прикусила губу, чтобы не выдохнуть громко. Посмотрела на мужа через плечо. Он не шевелился, только во сне чуть шевелил пальцами под щекой. Она осторожно сдвинула одеяло на его сторону, чтобы ему было теплее и чтобы ей ничего не мешало, и развела колени. Пальцы двигались нежно, медленно, едва касаясь клитора, и по внутренней стороне бёдер бежали мурашки.

Левую руку, ту самую, она поднесла к лицу. Она знала, что там остался его запах. Запах был слабый, чужой, тяжёлый, мускусный. Она прижалась губами к ладони, к тому месту, которого касалась тёплая чужая мужская плоть, и поцеловала его. Тут же испугалась того, что сделала, сердце заколотилось, а руку она так и не убрала.

В голове уже разгоралось продолжение. Она склонялась там, в машине, над его коленями, низко, и чувствовала его вкус, вязкий и солоноватый, и не отстранялась. Потом на её затылок легла тяжёлая сильная ладонь, и эта ладонь не давала подняться, а только давила, медленно и властно, и в фантазии ей не было от этого страшно, а было жарко и стыдно.

Давление внутри нарастало, собиралось тугим горячим узлом внизу живота, и вдруг вырвалось наружу стоном, сдавленным, гортанным. Она зажала рот тыльной стороной ладони, той самой, с запахом, и выгнулась, и простыня под ней сбилась в складки. Где-то во дворе хлопнула дверца машины, и залаяла собака, коротко, хрипло, и замолчала.

Женя лежал на боку и спал. Он сильно устал за день, впервые за долгое время снова работал руками, и мышцы у него гудели даже во сне, а сорванная о диск ладонь подсыхала коркой. Сегодня он переломил в себе гордость, ту, что шептала ему, будто работать руками на чужого хозяина значит скатиться на самое дно. Он шёл утром в сервис и ждал насмешек, подначек, шуточек за спиной, а их не было, и это удивило его и обрадовало так, что он весь вечер ходил с непривычной лёгкостью в груди и насвистывал в душе. Будущее становилось светлее и понятнее. Стона жены он не услышал.

Антонина долго лежала, глядя в потолок, где дрожали тени голых тополиных веток. Сердце понемногу успокаивалось, а на смену жару приходила тягучая, противная слабость, и в ней всплывало лицо Михи. Потом она тихо встала, нашарила ногами тапки и ушла в ванную.

Так прошла неделя их работы на Миху.

Каждый понемногу освоился на своём новом месте. Евгению даже начало нравиться. Он приходил в ангар раньше всех, в серой предрассветной мгле, когда над трассой ещё висел туман и фуры шли с включёнными фарами, ставил чайник на электроплитку в каморке, переодевался в комбинезон, который пах уже не порошком, а им самим, его потом и маслом. Механики звали его по-прежнему Женей, без насмешки, без жалости, а Митя иногда отдавал ему сложную работу, будто бы случайно, и потом стоял рядом, курил и молча кивал. Евгений умудрялся брать шабашки, по выходным перебирал соседям карбюраторы в гаражах за ангаром, менял колодки знакомым прямо во дворе, лёжа на картонке в грязи. Эти деньги он приносил домой и молча клал на кухонный стол, разглаживая мятые купюры ладонью, и не смотрел жене в глаза, когда она их брала. Уши у него при этом краснели, как тогда, в первый день.

Дома снова стало светло. Пустых бутылок не было, перегаром больше не пахло, и шторы Антонина перестирала, они пахли теперь порошком. На подоконнике в банке из-под огурцов стояла ветка рябины, которую Женя сорвал по дороге и принёс неизвестно зачем, смущённо сунув ей в руки. Ягоды на ней были тёмно-красные, тронутые первыми заморозками, и Антонина каждое утро смотрела на них, пока закипал чайник. Оба приходили уставшие, он под вечер, она за полночь, и ели молча на кухне, и молчание это было другим, не тяжёлым, а тихим, бережным, в нём можно было отдыхать. Иногда он разминал ей ступни, отёкшие после смены и долгого вечера на ногах, большими шершавыми пальцами, и она закрывала глаза и едва не засыпала прямо на табуретке, привалившись к стене.

Близости между ними так и не было. Евгений чувствовал сильную вину, она лежала на нём тяжёлым мешком с песком, и он боялся предложить жене заняться любовью. Боялся, что она откажет, или хуже, согласится из жалости, и он увидит это по её глазам. Он лежал рядом в темноте, слушал её дыхание, смотрел на её плечо, выглядывающее из-под одеяла, и не решался протянуть руку, а пальцы его под одеялом сжимались и разжимались. А она думала, что он устал, что ему сейчас точно не до этого, и тоже не протягивала. Так они и лежали каждую ночь, в полуметре друг от друга.

У Антонины в зале был полный порядок. Касса сходилась до рубля, тетрадка была исписана аккуратными столбиками, и Миха по утрам, сверяя записи, только хмыкал и качал тяжёлой головой. Единственное, что ей не нравилось, была одежда. Опыта в покупке таких вещей у неё не было, она никогда не носила коротких юбок, даже в училище, когда девчонки бегали на дискотеки, и купила всё на вещевом рынке, у хмурой продавщицы в пуховике, торопясь, по размеру и даже чуть больше, на всякий случай. А после первой же стирки вещи сели. Юбка, чёрная, из дешёвого плотного трикотажа, стала совсем короткой и так обтягивала бёдра, что, садясь за кассу, ей приходилось всё время одёргивать подол, а он всё равно полз вверх. Блузка, белая, с короткими рукавами, липла к телу, натягивалась на груди так, что пуговицы едва держались, и выталкивала грудь вперёд, а снизу открывала полоску живота, которую она пыталась прикрыть, сутулясь, и не могла.

Миха со своей бандой были в восторге. Он сам не ожидал, что получится так шикарно. Мужики у автоматов стали задерживаться дольше, подходили к кассе по два раза за вечер, просто чтобы постоять рядом и посмотреть, и проигрывали больше. Антонина замечала, как иногда Миха, глядя на неё с дивана, неспешно поправляет себя в брюках возбужденный член, не стесняясь, прямо при ней. То же самое она замечала и за его друзьями, за Витей, за Саней. Ей становилось жарко и противно, к горлу подступала дурнота, и она отворачивалась к тетрадке и долго смотрела в одну клетку, пока та не начинала расплываться. Но после того случая в машине никто к ней не лез. Миха больше не прижимался к ней за стойкой и не клал руку на бедро. Он держался на расстоянии, смотрел, усмехался и только иногда ронял себе под нос что-то вроде «хороша», и от этого слова у неё каждый раз сводило в желудке.

Выбрав момент, когда Миха был в хорошем настроении после удачной выручки, она осторожно спросила у него, сколько стоит их рабочий день, её и мужа. Он назвал сумму, не задумываясь, и она осталась довольна, потому что это было больше, чем она ждала. Она купила в киоске у остановки тетрадку в клетку, такую же, как в зале, только для себя, с котёнком на обложке, другой не было, и начала вести учёт. На первой странице вверху вывела большими цифрами: пять миллионов рублей. А ниже столбиком каждый их отработанный день, с датой и суммой, и вычитала, и подводила итог. Цифры складывались медленно, но складывались. По её расчётам выходило, что отработать нужно два года. Срок казался долгим, почти бесконечным, но это был единственный правильный путь, и каждая новая строчка успокаивала её, как успокаивает ровная зелёная линия на мониторе в реанимации.

В один из дней, ближе к часу ночи, Саня предложил довезти её до дома.

Миха приболел, слёг с температурой, и в зале его не было второй день. За главного остался Витя, он сидел на диване, закинув ноги на табуретку, и лениво листал что-то в телефоне, а когда Антонина закрыла кассу и сдала ключ, только махнул рукой, мол, иди. Саня поднялся сам, без слов, позвенел ключами на пальце и кивнул ей на выход.

Антонина всегда опасалась Саню. Он был тихий, почти не разговаривал с ней, только здоровался кивком и уходил курить на лестницу. Но его взгляд не давал ей покоя, она чувствовала его затылком, даже когда не оборачивалась. Взгляд был дикий, тёмный и неподвижный, взгляд человека, у которого внутри нет тормозов. Однажды она видела, как он избил посетителя. Тот был пьяный, полез скандалить из-за проигрыша и толкнул Саню в грудь, и Саня ударил его коротко, без замаха, а когда мужик упал, продолжил бить ногами, молча, сосредоточенно, с тем же неподвижным лицом, и звук ударов был глухой, мягкий, как по мешку с мукой. Если бы Витя не оттащил брата, обхватив его сзади поперёк груди, он бы забил того до смерти. Мужика потом вытащили наверх под руки, он оставлял на ступеньках тёмные капли, а Саня пошёл мыть руки в туалет и вернулся спокойный, даже чуть повеселевший. Антонина в тот вечер долго не могла унять дрожь в пальцах, и цифры в тетрадке у неё выходили кривыми.

Отказаться она не решилась. Автобусы уже не ходили, а идти через весь город ночью пешком было страшнее, тем более в этой юбке.

Машина у Сани была чёрная «бэха» трёшка, старая, с потёртыми велюровыми сиденьями, прожжёнными в двух местах сигаретой, и треснутой панелью. В салоне пахло табаком, дешёвым ароматизатором с запахом ванили, болтавшимся на зеркале, и чем-то кислым, застарелым, въевшимся в обивку. Печка не работала, из щелей тянуло сыростью, и голые колени у Антонины сразу покрылись гусиной кожей. Она натянула куртку пониже и сжала ноги. Саня вёл молча, быстро, резко тормозя на поворотах, и она держалась за ручку над дверью и смотрела в окно, где мелькали мокрые фонари и чёрные стволы деревьев.

На полпути она поняла, что они едут не той дорогой. Вместо проспекта, по которому её обычно возил Миха, за окном потянулись тёмные гаражи с ржавыми воротами, склады с забитыми фанерой окнами, длинный бетонный забор с колючей проволокой поверху, пустырь, заросший бурьяном в человеческий рост. Фонарей здесь почти не было, и фары выхватывали из темноты то лужу, то брошенную покрышку, то собаку, метнувшуюся в кусты. Где-то за пустырём, за железнодорожной насыпью, протяжно гудел поезд.

— Саш, ты точно знаешь, где мой дом?

— Да. Там дорогу днём перерыли. В объезд поедем.

Он сказал это сухо, не повернув головы, ровно, как заготовленную заранее фразу. Антонина откинулась на спинку сиденья и не сводила глаз с дороги. Сердце стучало сильно. Она считала фонари, один, второй, пятый.

Вскоре за окном показались знакомые дома. Котельная с высокой кирпичной трубой, из которой валил белый пар, школа с тёмными окнами спортзала, и аптека на углу, та самая, с зелёным крестом, который мигал и потрескивал. Внутри отпустило, разжалось, и она выдохнула так глубоко, что закружилась голова. Она уже успела подумать что-то совсем плохое, и теперь ей стало даже немного стыдно за эти мысли, и она украдкой глянула на Саню, будто он мог их прочитать.

Машина въехала в её двор, но у подъезда не остановилась. Саня проехал дальше, в самый конец, туда, где стояли мусорные баки, переполненные, с распахнутыми крышками, и где не было фонаря, и заглушил мотор. Стало очень тихо. Слышно было, как с крыши капает на капот, тяжело и редко, и как где-то в подвале дома воет кошка, тонко и надрывно. Через приоткрытое окно потянуло гнилью от баков, мокрыми картофельными очистками, прокисшим молоком. На краю бака сидела ворона и смотрела на машину.

— Подожди, красотка. А отблагодарить?

Он повернулся к ней, и в темноте она различила только блеск его глаз.

— Что?

— Отсоси мне по-быстрому и иди.

У неё онемели губы, и язык сделался чужим, ватным.

— Я не буду. Я скажу Михе. Отпусти...

Она рванула ручку двери, но дверь не поддалась, замок был опущен, и она не помнила, когда он щёлкнул. Тогда она толкнула Саню в плечо, ударила кулаком, второй раз, попала в ухо, и в машине завязалась возня. А потом его пальцы сомкнулись у неё на горле, жёсткие и сухие, и сдавили, и в глазах у неё поплыли тёмные пятна, а в ушах зазвенело. Он наклонился к самому её лицу.

— Не отсосёшь, до дома не дойдёшь. Поняла?

Сказал он это хрипло, почти шёпотом, и от этого шёпота было страшно.

Она почувствовала, как в бок, под рёбрами, слева, туда, где под тонкой синтетической блузкой колотилось сердце, что-то кольнуло. Остро, точно и неглубоко. Она скосила глаза и увидела в темноте тусклый блик. Тонкий, остро заточенный нож. Лезвие упиралось в неё сквозь ткань.

Она вспомнила, как Миха однажды, смеясь, назвал Саню безбашенным. Сказал, что тот иногда ведёт себя как капризный ребёнок, которому не дали игрушку, и может пойти на что угодно, пока не получит своего. Витя тогда тоже засмеялся, громко, а Саня нет, он просто курил и смотрел в стену.

Тогда ей впервые стало по-настоящему страшно. Не так, как в машине у Михи, а по-другому, до самого дна, до ледяной тошноты под ложечкой, до дрожи в коленях, которую невозможно было остановить. Вся её короткая жизнь пронеслась перед глазами нелепыми, ненужными обрывками: мамина кухня с клеёнкой в цветочек, белый халат на выпуске из медучилища, ангар и кровь на бетоне, матрас в пустой квартире и шум тополей за окном, тетрадка с котёнком на обложке. Она так и не узнала, каково это, быть матерью, держать на руках своего ребёнка. Так и не стала счастливой женой, по-настоящему, надолго. А этому уроду ничего не будет. Её найдут утром у мусорных баков, дворник в оранжевой жилетке, и, может быть, даже не узнают, кто это сделал. Женя будет стоять над ней в своём комбинезоне и не поймёт, как так вышло.

Нож чуть сильнее надавил. Она перестала дышать.

— Стой. Не надо, пожалуйста. Я согласна.

— Ну вот. Так бы и сразу.

Пальцы на горле разжались. Она закашлялась, хватая ртом спёртый воздух, и он ждал, пока она откашляется, и нож не убирал, только опустил его ниже, к её бедру, и она чувствовала холод лезвия на голой коже под краем юбки. Зашуршала ткань, звякнула пряжка ремня. Он приспустил брюки, откинулся на сиденье и раздвинул колени. Член его был уже возбужден, словно он думал об этом всю дорогу. Выглядел он длиннее чем у Михи, но по толщине был чуть меньше.

Она слышала о нём раньше. Девушки, которые иногда приходили в зал к братьям, ярко накрашенные, в коротких куртках из кожзама, шептались между собой у кассы, думая, что она не слушает. Говорили, что с ним больно, что он любит, когда больно, и что чем громче плачешь, тем ему лучше. Говорили со смешком, но глаза у них при этом бегали, и одна, совсем молоденькая, с синяком на запястье, всё время одёргивала рукав. Никто к нему хорошо не относился, все его просто боялись, даже собственный брат.

Антонина медленно наклонилась. Шея не гнулась, позвонки будто заржавели. В нос ударил запах, терпкий, кислый, немытого члена, и к горлу подкатила тошнота, так что пришлось сглотнуть. Саня не был чистюлей, и ему было наплевать, что думает о нём очередная девка, и она это понимала, и от этого понимания становилось ещё гаже. Она закрыла глаза. Собрала всю волю, какая в ней оставалась, и впервые в жизни её губы коснулись чужого мужчины. Первое касание было самым страшным. Потом она наклонилась ниже, потому что рука на затылке уже требовала, и он упёрся ей в горло, она подавилась, солёный вкус растёкся по языку, и на глаза выступили слёзы, горячие, обидные. Она не знала, что делать дальше, не умела и не хотела уметь. Она отстранилась, утёрла рот тыльной стороной ладони и подняла на него мокрые глаза.

— Саша, может, всё? Я пойду. Я же замужем. Ну хватит.

— Давай, шкура, не останавливайся. Только раздраконила меня. И руками работай.

Он даже не взглянул на неё. Её мольбы ничего для него не значили, они проходили сквозь него, не задевая. А может, наоборот, заводили, и она поняла это по тому, как у него дёрнулся уголок рта. Тяжёлая ладонь снова легла ей на затылок и надавила, и это была та самая ладонь из её ночной фантазии.

Антонина снова наклонилась. Уже почти не сопротивляясь, медленно она подчинилась. Дыхание у неё стало мелким, поверхностным, как у тяжёлого больного, и она сама отметила это где-то краем сознания, по привычке, по-медицински. Обручальное кольцо на её пальце тускло блестело в темноте, и на него она старалась не смотреть.

— Что же она так долго.

Евгений стоял у окна и всматривался в тёмный конец двора. Он не спал, ждал, как ждал каждую ночь, сидя на краю кровати в темноте и прислушиваясь к каждой машине. Он услышал, как во двор въехала машина, но остановилась она не у подъезда, а дальше, у мусорных баков, где нет фонаря, и фары сразу погасли. Он прижался лбом к стеклу и разглядел силуэт: низкая, приземистая, чёрная «бэха» трёшка. Он знал эту машину, знал, чья она. Он сам когда-то менял на ней сальник и видел, как гниёт у неё порог, и помнил, как её хозяин стоял над ним, пока он работал, и молча смотрел своими неподвижными глазами. Именно это пугало сильнее всего.

Минута прошла, потом другая, потом пять. Машина стояла в темноте неподвижно, двери не открывались, мотор не работал. Ничего не было видно, только чёрный кузов, дождь, переполненные баки и ворона, которая вдруг сорвалась с края и улетела в темноту. В горле у него пересохло, и он сглотнул, но легче не стало. Сорванная ладонь, которой он упирался в подоконник, ныла, и он не замечал этого.

Евгений отошёл от окна. Потом снял с вешалки куртку, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и открыл дверь. Он пошёл вниз, жене навстречу, сначала медленно, держась за перила, а потом всё быстрее.

(от автора)

Спасибо всем читателям за поддержку. Если вам понравилось и вы ждёте продолжения ставьте оценку выше.

телеграм https://t.me/repertuar18.

4 и 5 часть на https://boosty.to/repertuar

буду благодарен вашей поддержке.