Ольгу Настя так и не нашла. Она обошла VIP-зону, заглянула на танцпол, постояла у гардероба — подруга вместе с Вадимом будто сквозь землю провалилась. Позвонить было не с чего: телефон в сумочке так и остался мёртвым куском пластика. Настя накинула плащ прямо на платье, которое теперь, как ей казалось, вообще ничего не прикрывало, и вышла на улицу.

Было холодно, ноги дрожали — то ли от холода, то ли от всего остального. У входа дежурили несколько такси, и Настя села в первое попавшееся, на заднее сиденье. Короткое платье тут же задралось почти до талии. Заметила она это не сразу, а когда заметила, было уже поздно: водитель — немолодой мужик в кепке, с иконкой на торпеде — разглядывал её в зеркало заднего вида куда дольше, чем требовалось, чтобы уточнить адрес.

— Куда едем, красавица?

Она назвала адрес и одёрнула подол. Машина тронулась. Пару кварталов водитель молчал, поглядывая в зеркало, а потом спросил совершенно будничным тоном, будто интересовался погодой:

— А сколько за ночь берёшь?

Сначала Настя не поняла вопроса. А когда до неё дошло, за кого её принял таксист, её обдало жаром с головы до пяток.

— Я не... Я не проститутка.

— Да ладно, я ж не осуждаю, — добродушно сказал водитель. — Работа как работа. Просто спросил.

Он сделал радио погромче, и из динамиков заныл шансон — про зону, маму и неверную любовь. Настя прижала подол к коленям обеими руками и всю дорогу смотрела в окно. Обидно было даже не из-за вопроса. Обидно было оттого, что со стороны она, наверное, именно так и выглядела: растрёпанная, с размазанной помадой, в коротком платье и без трусиков, с пятнами спермы на ноге, в три часа ночи у дверей клуба. А кто она теперь на самом деле, Настя и сама не знала.

Дома она первым делом поставила телефон на зарядку. Через пару минут он ожил и завибрировал, выплёвывая уведомления одно за другим: «Ты где?», «Домой? Насть, у тебя всё нормально?», «Насть?» и семь пропущенных звонков. Настя долго сидела на краю кровати, глядя на экран, а потом написала:

«Уснула в такси, телефон сел. Я дома, всё хорошо. Прости, что напугала 🙈»

И отправила. Это оказалось до странного легко — даже смайлик рука поставила сама, по привычке. А потом долго стояла под душем, пока кожа не сморщилась от горячей воды.

***

Марк проснулся с телефоном в руке — так и уснул, не дождавшись ответа от Насти. Сообщение пришло без двадцати четыре. Он перечитал его дважды и выдохнул. Уснула в такси, телефон сел — ну конечно. А он-то себе напридумывал.

«Слава богу. Отсыпайся. Люблю»

Чуть выше в переписке всё ещё висело её оборванное «сейчас еду до». Марк зачем-то перечитал и его. До дома, до чего же ещё? Он отмахнулся от этой мысли и пошёл умываться.

Неотвеченным висело и сообщение от Инги — «Не спишь?» в десять минут третьего. За завтраком Марк долго крутил телефон в руках, а потом всё-таки написал:

«Уснул. Доброе утро)»

Ответ пришёл почти сразу.

«Жаль 😏 Доброе. А я тут, представляешь, нашла наше классное фото. Девятый класс. Ты в первом ряду, с чубчиком»

Следом пришла и сама фотография — с красными глазами и зеленоватым оттенком, как все снимки на плёнку «Кодак», напечатанные в фотоателье. Марк действительно стоял в первом ряду с дурацким чубчиком. Инга — в последнем, самая высокая и самая красивая. А через три человека от Марка стояла Ольга — и смотрела почему-то прямо на него.

Они переписывались всё утро: кто кем стал, кто на ком женился, кто из учителей ещё жив.

«А Лидия Петровна? Географичка?»

«Жива! Ей лет сто, наверное. Всё так же орёт на детей. Я её в магазине видела — она меня узнала и сказала, что я так и не выучила столицу Австралии»

«А ты выучила?»

«Нет 😂 Сидней же?»

«Канберра»

«Зануда. Вот поэтому в тебя никто и не влюблялся в школе 😏»

«Спасибо, очень приятно»

«Шучу. Влюблялись. Просто ты не замечал»

Марк хотел спросить, кто именно, но не стал. Инга шутила зло и смешно, и он поймал себя на том, что улыбается в экран. С ней было легко, и это даже удивляло: в школе она казалась ему холодной и недоступной.

***

Через день, посреди очередной планёрки, которую начальник на этот раз всё-таки не перенёс, телефон Насти коротко вздрогнул. Номер был незнакомый. Она открыла сообщение под столом и почувствовала, как у неё краснеют уши.

На фотографии были её трусики — чёрное кружево из того самого комплекта, который Марк подарил ей на годовщину, — небрежно лежащие на мужской ладони.

«Кажется, это твоё. Заберёшь?»

Настя перевернула телефон экраном вниз и до конца планёрки не поняла ни слова. А потом её поймала у кулера Леночка из бухгалтерии — главная сплетница отдела.

— Насть, ты чего такая? Красная вся.

— Душно, — сказала Настя.

— Ну-ну. — Леночка прищурилась. — А то выглядишь как будто... ну, знаешь. Как будто у тебя роман.

— У меня муж, — сказала Настя чуть резче, чем следовало, и ушла к себе, чувствуя спиной Леночкин взгляд.

Вечером, уже дома, она снова открыла сообщение. Палец долго висел над кнопкой «удалить», но в конце концов она просто заблокировала экран и положила телефон на тумбочку — не ответила, но и не удалила.

Ольга объявилась в тот же вечер — как будто почувствовала.

«Ну? 😏»

«Что „ну“?»

«Не прикидывайся. Вы с Игорем испарились одновременно. Я не дура»

«Оль, ничего не было»

«Ага. А я девственница 😂»

«Я серьёзно»

«Я тоже. Ну рассказывай! Как размерчик? 🍆»

«Оль!»

«Ходить не больно? 😂😂😂»

«Прекрати»

«Сколько раз?»

Настя долго смотрела на экран. Отпираться было бесполезно: такие вещи Ольга чуяла за версту. Да и, честно говоря, ей до смерти хотелось хоть кому-нибудь рассказать.

«Один»

«ДА ЛАДНО!!! 😱😱😱 Наська!»

«Это ты ему мой номер дала?»

«Ну дала, а что? Он так просил 🙈»

«Оль. Марку ни слова. Слышишь? Никогда»

«Могила ⚰️ Ты же меня знаешь»

Настя знала — и потому немного успокоилась. Ольга радовалась так искренне, будто это у неё самой случилось что-то хорошее, и Насте от этого почему-то стало чуточку легче.

***

Продажа квартиры затягивалась. Риелтор — бойкая женщина лет пятидесяти с волосами баклажанового цвета — водила по отцовской однушке покупателей, а Марк стоял в коридоре и слушал, как чужие люди обсуждают, куда поставят диван и что сделают с «этим кошмарным сервантом». Каждый раз ему хотелось выставить их за дверь.

С Настей тем временем происходило что-то странное. Писала она реже: не каждое утро, а через раз, и не «Люблю, целую 😘», а коротко — «Доброе». Днём пропадала на несколько часов, а потом присылала «прости, завал на работе». Вечером — «прости, уснула», «прости, не видела», «прости, совещание». Извинялась она теперь чаще, чем за все годы брака вместе взятые. Ни фотографий, ни «скучаю сильно» — ничего похожего на тот вечер, когда она лежала на их кровати в его рубашке.

«Как ты? Как день?»

«Нормально. Устала. Прости, что пропала, завал»

«Ничего. Может, созвонимся вечером?»

«Давай завтра? Я сегодня никакая, прости 🙏»

Завтра она тоже оказалась никакая. Послезавтра они наконец созвонились — на пять минут, и все пять минут Настя говорила о работе, о погоде, о том, что Олька опять влюбилась и опять навсегда, и ни разу не спросила, как он сам. Голос у неё был какой-то чужой — бодрый, слишком бодрый, как у дикторши в утренней передаче. Марк ловил себя на том, что перечитывает её сообщения по нескольку раз, будто ищет между строк что-то, чего там нет.

Однажды, вернувшись домой, он нашёл на кухонном столе записку: «Вернусь поздно, не жди. Ужин в холодильнике». Мамин почерк, круглый и аккуратный, совсем не изменился за тридцать лет. Такие записки Марк помнил с детства. Мама часто задерживалась на работе, а отец в такие вечера сидел на кухне с давно остывшим чаем и молча смотрел в тёмное окно. Маленький Марк думал, что папа просто устал. Сейчас, глядя на записку, он впервые подумал: а на какой работе можно так часто задерживаться? И сам испугался этой мысли.

Инга писала каждый день — легко, смешно, ни о чём. Присылала глупые мемы, фотографии с работы: нотариус уснула над документами, в приёмную забрела чья-то собака, клиент пришёл заверять завещание в пижаме. «Ты бы видел его лицо 😂». Звала на кофе — «чисто по-дружески, не бойся». Марк на кофе не ходил. Но отвечал ей сразу, в отличие от жены, которой теперь иногда отвечал только через час, сам не зная почему.

***

В четверг вечером Насте снова написали с того же номера. На этот раз без вопросов.

На фотографии была тесная золотистая комната с зеркалом во всю стену и она сама — наклонившаяся над раковиной, с задранным до талии платьем. Лицо в зеркале было видно отчётливо: закрытые глаза, приоткрытые губы. Между ног виднелось раскрытое, раскрасневшееся влагалище, а внутренняя сторона бёдер блестела от смазки. Не узнать её было невозможно. Когда он успел? Она же всё время смотрела в зеркало... Или не всё время?

«Суббота, 23:00. Адрес ниже. Надень то, что я пришлю. Не придёшь — эту фотографию увидит Марк»

Настя перечитала последнее слово несколько раз. Марк. Не «твой муж», а именно Марк. Имени мужа она Игорю ни разу не называла. Ольга? Ольга не могла — она обещала.

На следующий день курьер привёз коробку — без обратного адреса и без открытки, только её имя на накладной. Внутри, в шуршащей бумаге, лежало чёрное платье. Если то, первое, было на грани фола, то это давно перешагнуло все грани: тонкая, почти невесомая ткань — такая прозрачная, что не оставляла места воображению, — и вырез на спине до самой поясницы. Настя приложила его к себе перед зеркалом. Размер был её — точно её, будто шили на заказ.

Она села на пол прямо в прихожей, обхватила колени и разревелась.

Ольга взяла трубку после первого гудка.

— Насть? Ты чего? Ревёшь, что ли?

Настя рассказала всё — глотая слёзы, сбиваясь, перескакивая с одного на другое. Про фотографию, про сообщение, про платье. Про то, что он знает, как зовут Марка. Ольга слушала молча, не перебивая, и только когда Настя замолчала, чтобы высморкаться, спокойно сказала:

— Так. Тихо. Не реви.

— Оль, что мне делать?

— Марку ни слова. Слышишь? Ты же понимаешь, что он не простит. Он правильный, не поймёт.

— А Игорь? Мне что, идти?

В трубке помолчали.

— Иди, — сказала Ольга. — Сходи, посмотри, чего он хочет. А я что-нибудь придумаю.

Ни ахов, ни охов, ни «какой козёл, я его убью». Ольга, которая могла устроить истерику из-за сломанного ногтя, говорила ровно и спокойно, как врач, сообщающий диагноз. Настя почувствовала облегчение: хоть кто-то сказал ей, что делать. Сама она ни за что бы не решилась.

В субботу вечером Настя долго стояла под душем, а потом ещё дольше — перед зеркалом в спальне. Чёрное платье лежало на кровати — белья под такое не наденешь. Она сняла лифчик, замялась, потом решительно сняла и трусики и надела платье на голое тело. Тонкая тёмная ткань скользнула по коже, как холодная вода, — так легко, что пришлось проверить, не зацепилась ли где-нибудь. Настя посмотрела на себя. Ткань просвечивала: там, где платье плотно прилегало — на груди, на бёдрах, — оно будто растворялось. Сквозь черноту светлыми пятнами проступали кожа и затвердевшие соски, словно ткань там и вовсе исчезала. А там, где оно свободно спадало вниз, тело угадывалось сквозь лёгкую тёмную дымку, как силуэт за запотевшим стеклом. Вырез на спине уходил так низко, что Настя, повернувшись боком, увидела ложбинку между ягодиц. Стоило ей пошевелиться, и пятна света смещались вслед за движением, открывая одно и тут же пряча другое. Платье ничего не скрывало и одновременно намекало — и от этого было ещё откровеннее, чем если бы на ней не было ничего. Она попыталась представить, что сказал бы Марк, увидев её в этом, — и не смогла. Зато очень легко представила, как на неё посмотрит Игорь.

Она взяла телефон и открыла чат с Марком. Последним в нём было его «Спокойной ночи», на которое она вчера так и не ответила.

«Иду к Ольге, посидим по-девичьи, не теряй 😘»

Отправила, не перечитывая. Потом выключила звук, накинула плащ, застегнула его на все пуговицы и вызвала такси.

***

В субботу Марк весь день провёл в отцовской квартире: покупатели наконец нашлись, и нужно было вывезти оставшиеся вещи. К вечеру он вымотался так, что еле дошёл до маминого дома. Мамы не было — на столе лежала очередная записка. Завибрировал телефон: Настя написала: «Иду к Ольге, посидим по-девичьи, не теряй 😘».

В начале двенадцатого телефон пискнул снова. Незнакомый номер, без текста — только фотография.

Марк смотрел на неё, наверное, целую минуту, прежде чем понял, что видит. Тесная комната, золотистый свет, зеркало. Женщина, наклонившаяся над раковиной. Платье, задранное до талии, — то самое платье «только для него», фотографию в котором он сам попросил её прислать. Её лицо в зеркале, с закрытыми глазами и с таким выражением, какого Марк не видел у неё ни разу за все годы. И красная дыра между ног. Там, где всегда была аккуратная Настина щёлка, зияла раздолбанная... пизда — другого слова Марк подобрать не мог. Всё вокруг блестело от смазки, она была и на внутренней стороне бёдер, а чуть ниже, на одной ноге, белели капли свежей спермы.

Он не помнил, как набрал её номер. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Набрал незнакомый номер — «Набранный вами номер не существует». Ещё раз Настю — тот же голос. Мозг пытался осмыслить увиденное, но каждый раз будто сбоил: мысль обрывалась и снова возвращалась к фотографии. Стало нестерпимо жарко, к горлу подкатила тошнота. Тогда Марк накинул куртку и вышел из дома.

Ноги сами привели его в тот самый бар, где пару недель назад он ждал Сашу и потягивал «Белый русский», лениво разглядывая посетителей. Ничего здесь с тех пор не изменилось: тот же консервативный интерьер, та же молодая публика, тот же бармен. Даже стул у стойки был тот же.

— Белый русский? — спросил бармен, кивнув ему как старому знакомому.

— Водку, — сказал Марк.

Первую рюмку он выпил залпом и ничего не почувствовал, вторую тоже. После третьей ничего не изменилось. На шестой в голове что-то щёлкнуло, и Марк подумал об отце. Родители никогда не говорили о разводе — ни друг с другом, ни с ним. Марк ни разу не слышал, чтобы они ругались, — ни до ухода отца, ни после. Просто однажды вечером отец собрал два чемодана и коробку с книгами, потрепал Марка по голове и ушёл — тихо, без крика, аккуратно закрыв за собой дверь.

Мама после этого неделю ходила с каменным лицом, а потом жизнь пошла дальше, будто ничего и не было. С другой женщиной Марк отца не видел ни разу — ни на одном дне рождения, ни на одном празднике отец так ни с кем и не появился. А вокруг мамы мужчины крутились всегда: коллеги, соседи, какие-то «друзья семьи». Повода она, правда, не давала ни разу — по крайней мере, при нём. Только задерживалась на работе часто. Очень часто.

Может, отец знал? Знал — и ушёл молча, потому что не смог сказать этого вслух? Не смог устроить скандал, не смог простить и просто собрал чемоданы? И что теперь будет делать он сам?

Марк вдруг понял, что поговорить ему об этом не с кем. Совсем. Саша выслушает, хлопнет по плечу и скажет, что бабы все такие, — и будет по-своему прав, и от этого станет только хуже. Мама — нет, только не мама, тем более теперь. Ольга... Ольга — это Ольга.

Он полистал контакты, сам не зная, что ищет, и наткнулся на «Папа». Номер он так и не удалил — не смог. Палец завис над кнопкой вызова. Марк знал, что там никто не ответит и что номер, скорее всего, давно отдали кому-то другому. И всё равно сидел и смотрел на эти четыре буквы, а в голове звучал отцовский голос: «Как там столица? Не обижает?»

«Обижает, пап», — мысленно ответил Марк.

И только сейчас, в баре, над пустой шестой рюмкой, до него по-настоящему дошло, что отца больше нет. Не на похоронах и не в пустой квартире с недопитой банкой кофе, а именно сейчас — потому что больше всего на свете ему хотелось позвонить отцу, а было уже слишком поздно.

Бармен молча поставил перед ним ещё одну рюмку и отошёл. Марк выпил и зачем-то снова открыл ту фотографию. Палец завис над кнопкой «удалить» — точно так же, как минуту назад над отцовским номером, — но... он не смог. Вместо этого он открыл чат с Настей и написал:

«Я видел фото в клубе»

Одна серая галочка. А потом Марк открыл чат с Ингой и написал два слова:

«Не спишь?»

Ответ пришёл через несколько секунд.

«Заходи»

***

Клуб, адрес которого прислал Игорь, занимал старый особняк в переулке недалеко от центра. Никакой вывески — только тяжёлая дубовая дверь, домофон и камера над входом. Связь здесь не ловила, и найти клуб оказалось непросто — выручил открытый Wi-Fi из кафе по соседству. Настя назвала своё имя, и дверь открылась. Охранник окинул её взглядом с головы до ног — даже запахнутый плащ не оставлял вопросов насчёт того, что под ним, — и молча кивнул внутрь.

Внутри было темно и тепло, пахло дорогими духами, кожей и чем-то сладким. Негромкая музыка, бархатные диваны, приглушённый красноватый свет — он ложился на плечи, на лица, на обнажённую кожу, и от этого всё вокруг казалось чуть нереальным, будто она попала в чужой сон. Игоря нигде не было видно, и Настя пошла вглубь зала, сама не зная куда — просто чтобы не стоять столбом у входа. Мимо проходили мужчины и женщины разной степени раздетости: кто-то в костюме, кто-то в одном белье, кто-то в одной только маске. Кто-то ей что-то говорил — она видела, как шевелятся губы, но не слышала и не понимала ни слова. Кто-то, проходя мимо, провёл ладонью по её бедру — ладонь была горячая, широкая, чужая; кто-то — по голой спине в вырезе платья, и по позвоночнику прошла невольная дрожь. Настя каждый раз вздрагивала и ускоряла шаг.

Наконец она нашла барную стойку и забралась на высокий стул, как в спасительную шлюпку. Бармен — молодой парень с серьгой в ухе и совершенно невозмутимым лицом — ни о чём не спрашивая, поставил перед ней высокий бокал с чем-то розовым.

— За счёт заведения, — сказал он и отошёл.

Настя сделала глоток, потом ещё один и уставилась в стойку прямо перед собой. Смотреть по сторонам она не хотела. Но не смотреть оказалось невозможно: со всех сторон доносились стоны, вскрики, чей-то смех, и каждый звук вызывал нестерпимое желание обернуться, посмотреть. Сначала она бросала взгляды украдкой, на секунду, тут же отводя глаза. Лицо пылало так, что, казалось, ещё немного — и вспыхнет. После первого коктейля бармен протянул второй. И она поймала себя на том, что уже давно, не отрываясь, смотрит на диван в дальнем углу.

Там была женщина — высокая красивая брюнетка с длинными волосами, рассыпанными по бархату. И четверо мужчин, которые занимались ею одновременно. Чернокожий мужчина лежал под ней, а высокий блондин брал её сзади, видимо, в попу. В обеих руках она держала по члену двух оставшихся мужчин и по очереди облизывала их, как леденцы, неторопливо подрачивая. Брюнетка не стеснялась ничего — ни их, ни зала, ни собственного голоса. Ей было хорошо, и это было видно даже отсюда.

Настя смотрела и чувствовала, как с каждым глотком внутри поднимается тот самый жар, который не отпускал её с той ночи на диване. Платье было таким тонким, что воздух приятно холодил тело, и она чувствовала себя голой. Между ног стало влажно — и Настя поняла, что платье этого не скрывает, а наоборот: влажная ткань прилипла к телу и стала совсем прозрачной. Брюнетка подалась бёдрами навстречу мужчине, и её грудь качнулась. Настя видела, как качнулись её соски, как блеснула на них влага. Блондин выходил и входил снова — медленно, глубоко, — а брюнетка в ответ прогибала поясницу всё ниже, плавно, в такт. Она утробно застонала, и этот стон отдался где-то в глубине Настиного тела, посылая волны жара в низ живота.

Чернокожий под ней подался вверх, и брюнетка на секунду запрокинула голову и закрыла глаза. Было видно, как тяжело она дышит. Она облизнула губы и снова взяла в рот член одного из стоящих рядом — жадно, до основания. Второй мужчина обхватил её ладонь своей и ускорил движения: похоже, он подходил к концу. Настя увидела, как напряглись его ягодицы, как его передёрнуло и белёсые струи легли женщине на запястье и лицо. Кто‑то из мужчин бросил фразу, и в ответ раздался низкий, хриплый смех остальных. Брюнетка тоже рассмеялась — её смех был лёгким и мелодичным.

Настя, не глядя, поставила бокал на стойку — тот звякнул, качнулся и чуть не упал. Она не могла отвести глаз. Влажное чмоканье, шлепки кожи о кожу, тяжёлое дыхание — всё это складывалось в один непрерывный звук, и под этот звук у неё самой сжималось внутри, тянуло, ныло. Она поймала себя на том, что подалась вперёд, а пальцы на колене сжались в кулак.

Вдруг брюнетка повернула голову и посмотрела прямо на неё. Поймала её взгляд, улыбнулась и подмигнула. А потом едва заметно кивнула — мол, иди сюда.

Настя покраснела ещё сильнее и через силу опустила взгляд.

***

Инга открыла почти сразу, будто ждала его под дверью. Наверное, так и было. На ней был всё тот же вишнёвый халат.

— Ты пьяный, — сказала она не то удивлённо, не то с удовольствием.

Марк не ответил. В прошлый раз он остановился на этом пороге. В этот раз он шагнул через него, захлопнул за собой дверь и поцеловал её — жёстко, зло, так, что она ударилась спиной о стену прихожей. Инга охнула, а потом засмеялась ему в губы и обхватила его за шею. От неё пахло чем-то сладковатым, тем самым, что он помнил с прошлого раза. Её халат распахнулся на груди, и Марк почувствовал, как она прижалась к нему.

— Что случилось? — шепнула она, прервав поцелуй и вглядываясь ему в лицо.

— Ничего.

Она посмотрела на него ещё мгновение — внимательно, совсем не так, как смотрела у нотариуса, — и кивнула.

— Ладно. Потом расскажешь. Или не расскажешь.

А Марк уже коленом с силой раздвигал её ноги. Не прерывая поцелуя — если это вообще можно было так назвать: он скорее наказывал её ртом, пытался лишить её дыхания, его язык боролся с её языком за власть, — он опустил руку и грубо засунул два пальца в её влагалище. Инга выгнулась. Она была мокрой, горячей, пальцы вошли туго, но Марка это не волновало: он с силой ввёл их до костяшек, и она коротко всхлипнула ему в губы и крепче сжала его шею.

Её бедро дёрнулось. Инга чуть оттолкнула его, опустила руку и потянула за ремень вглубь квартиры.

***

Игорь появился, когда Настя всё ещё сидела с бокалом в руке. Он вошёл в зал, на секунду глянул в телефон, убрал его в карман и пошёл через толпу — прямо, не оглядываясь и не ища её глазами, будто точно знал, где она сидит. Остановился рядом и коснулся её локтя.

— Пришла, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Ты обещал, — тихо сказала Настя. — Удали фото, пожалуйста.

Игорь достал телефон, открыл галерею и повернул экран к ней — та самая фотография. Он нажал «удалить», потом открыл «недавно удалённые» и удалил ещё раз, медленно, чтобы она видела каждое движение.

— Всё. — Он убрал телефон в карман. — Больше её нет. Ты свободна. Выход там.

Настя посмотрела туда, где в темноте пряталась дверь. Она могла встать прямо сейчас и через полчаса быть дома, в душе, в постели — и забыть всё это как страшный сон. Но она не встала. Игорь тоже не уходил, стоял рядом, спокойно, и ждал.

— Не уходишь? — спросил он, внимательно её разглядывая.

Настя посмотрела на него. Игорь, казалось, что-то прочёл в её глазах. Он протянул руку, взял её за самые кончики пальцев и повёл к пустому диванчику в центре зала — недалеко от брюнетки, за которой она так увлечённо наблюдала.

***

Как они оказались в спальне, Марк не знал. Он помнил свои пальцы в её уже влажной киске, помнил, как сорвал с неё халат и впился губами в её грудь, как она смеялась, пока он путался в собственном ремне. Помнил её глаза — удивлённые, тёмные, жадные. А дальше была только злость. Злость на Настю, на фотографию, на маму с её вечными задержками, на отца, который ушёл молча и умер, так ничего и не сказав.

Он брал её грубо и жёстко, мял её грудь до синяков, кусал соски — так, как никогда ни с кем себе не позволял. Инга принимала это и выгибалась навстречу; соски твердели у него во рту, а он терзал их губами и зубами. Она стонала, не сдерживаясь, царапала ему спину — Марк чувствовал, как под лопатками остаются горячие полосы, — кусала его за плечо и умоляла продолжать. Не шёпотом, а в голос, так, что слышали, наверное, все соседи. «Да, вот так... сильней... только не останавливайся...» И он не жалел. Для такой взрослой, уверенной в себе женщины она оказалась неожиданно тесной: он вталкивал член, преодолевая сопротивление, раздвигая стенки её влагалища, до самого дна. От этого Марку окончательно сносило голову.

Он перевернул её на живот, подмял под себя, вжал в смятую простыню. Инга только рассмеялась, повернула голову, и в её глазах было что-то дикое, голодное. Он вошёл ей в попу — резко, без смазки, — и она вскрикнула, вцепившись в подушку. Её спина выгнулась, лопатки сошлись так, что, казалось, вот-вот прорвут тонкую кожу. Он видел, как она напряглась — и через мгновение подалась назад, насаживаясь глубже. Он двигался жёстко, не жалея, с каждым толчком вбиваясь всё глубже. Марк запустил руку ей в волосы, намотал их на кулак, потянул — она застонала, и он почувствовал, как сжимается кольцо её ануса.

Ему хотелось не любить её, а разорвать, разворотить, уничтожить. Чтобы она не смогла встать на следующий день, чтобы походка выдавала её каждому встречному, чтобы между ног у неё зияла такая же дыра, как... И она, кажется, только этого и хотела. Она подмахивала ему навстречу, и её стоны становились всё более хриплыми, прерывистыми. Он отпустил волосы, накрыл ладонью её затылок, прижал к подушке, и она послушно подняла зад, подставляясь ещё сильнее. Вторая рука скользнула под неё, нашла клитор, и Инга дёрнулась всем телом, почти взвыла. Марк двигался быстрее, уже не думая ни о чём, кроме этого горячего, скользкого, сжимающегося вокруг него тела.

Инга кончила первой — резко, с протяжным стоном, и тяжело упала на кровать. Он почувствовал, как она сжалась вокруг него, и ещё пару толчков спустя вышел, провёл рукой два раза по члену и кончил ей на спину — горячими, густыми толчками, выворачивая себя наизнанку. Инга лежала на животе и тяжело дышала, с влажными, спутанными волосами, прилипшими к шее, и вишнёвый халат валялся на полу рядом. Потом они лежали поперёк смятой кровати — простыня сбилась в ком, подушка наполовину съехала на пол, — и Инга, отдышавшись, рассмеялась в потолок:

— Ну ты даёшь, Марк. Вот уж не ожидала такого зверя от тихого скучного мальчика.

Марк не ответил. Злость ушла, и внутри стало просто пусто.

***

Всё, что было дальше, слилось для неё в один тягучий бесконечный сон: полумрак, бархат дивана под спиной, красный свет на коже. Игорь усадил её на низкий диван, опустился рядом, и Настя вдруг поняла, что не может поднять на него глаза. Она смотрела на его руку, на своё колено, на подол платья, который уже успел задраться.

— Здесь? — спросила она шёпотом.

— Здесь, — сказал он.

Он не торопился: сначала просто положил ладонь ей на бедро и погладил, будто успокаивая. Потом поцеловал — в уголок губ, в шею, в то место под ухом, где кожа тонкая и от любого прикосновения по телу проходит дрожь. Настя дышала всё чаще и никак не могла взять себя в руки. Потом он уложил её на подушки, в красноватом свете, и это оказалось не так страшно, как она думала. Бархат под спиной был тёплым, чуть ворсистым, и она вцепилась в него пальцами, когда Игорь лёг сверху.

Он вошёл неторопливо, как и целовал, — сначала на пару сантиметров, потом глубже, потом ещё, — и от этой медлительности Насте хотелось кричать. Она выгнулась и застонала, уже не сдерживаясь. Где-то рядом смеялась брюнетка — низко, довольно. Насте было уже всё равно: она не стеснялась ни чужих взглядов, ни собственного голоса, ни прозрачного платья. Игорь двигался ровно, глубоко, и с каждым толчком, как тогда, в кабинке, у неё перед глазами вспыхивали фейерверки.

Потом он перевернул её, и она оказалась сверху. Секунду спустя Настя почувствовала, как прогнулся диван: кто-то опустился на колени у неё за спиной, и чужие руки легли ей на бёдра. Она вздрогнула и обернулась. Мужчина за её спиной замер.

Игорь взял её лицо в ладони и повернул к себе.

— Тихо, — тихо выдохнул он ей в губы. — Всё будет хорошо.

Второй мужчина пристроился сзади. Настя почувствовала, как его пальцы, влажные от смазки, скользнули между ягодиц, надавили, осторожно раздвинули. Она было напряглась, но Игорь подался вперёд, и она отвлеклась — а потом почувствовала, как головка члена упирается в попу, давит, растягивает то место, куда она никого не впускала раньше. Это оказалось неожиданно легко: она выдохнула, расслабилась, и член вошёл почти до половины. Размером он уступал Игорю, и Настя была за это благодарна. После первого толчка она вскрикнула от остроты ощущений и вцепилась Игорю в плечо. Внутри стало тесно, и от этого её накрыло так, что перед глазами, казалось, взорвалось всё небо.

Мужчины быстро приноровились друг к другу. Они двигались по очереди — пока один выходил, другой входил, — и тело Насти оказалось раздавлено между ними. Она уже не понимала, где чьё движение, и не хотела понимать. Потом перед ней появился третий. Его лица она не видела — только живот, тёмные волосы, — но сама потянулась навстречу, впустила его в рот и заскользила языком по стволу. В голове было пусто и легко.

Потом Игорь отстранился, и рядом с ней оказался кто-то другой. Незнакомый мужчина, чьего лица она в полумраке толком не разглядела, вопросительно коснулся её плеча. Настя посмотрела на него, потом на Игоря — тот стоял чуть поодаль и наблюдал — и кивнула. Потом был ещё кто-то. И ещё. Она не отказывала. Она уже не понимала, зачем.

***

Утро застало Марка в чужой постели. Инга спала, отвернувшись к стене. За окном лаяла собака — другая, не мамина соседская, — выше и противнее. Голова гудела. Марк потянулся к телефону и открыл чат с Настей. Под её «Иду к Ольге, посидим по-девичьи, не теряй 😘» висело его собственное «Я видел фото в клубе» — всё с той же одной серой галочкой.

В это же время Настя ехала домой в такси, в мятом плаще, застёгнутом на все пуговицы. Платье она под утро нашла под одним из бархатных диванов и кое-как натянула обратно — дома она затолкает его в коробку и задвинет в самый дальний угол шкафа. Водитель на этот раз попался молодой и сонный, в наушниках, и в зеркало ни разу не посмотрел. Настя включила телефон, и экран высветил два пропущенных звонка от Марка и одно-единственное сообщение:

«Я видел фото в клубе»

Она открыла чат. Под сообщением загорелась вторая зелёная галочка.

Марк был в сети. Настя смотрела на сообщение и не знала, что написать.