Взрослые вернулись уже в сумерках, слегка подпитые, довольные, но подозрительно молчаливые.

Ужинали коротко. На соседней улице кто-то включил магнитофон, через забор глухо доносилась ритмичная попса.

Катя сидела на самом краю табуретки после утреннего ремня.

Ольга держала спину прямо, как на приёме. Под тонким халатом грудь ещё помнила его ладони. Каждый раз, когда Геннадий тянулся через стол за хлебом, она следила за его рукой.

Дмитрий клевал носом в тарелку, тихий, довольный и пустой.

Геннадий доел, встал и ушёл в спальню переодеться. У открытого шкафа он остановился.

Ремень висел не так. Пряжкой в другую сторону. Он снял его, повернул к свету из коридора. На тёмной коже белели подсохшие разводы. Подошёл к кровати, провёл ладонью по своей подушке. Наволочка посередине была как накрахмаленная, стянутая.

Секунд десять он постоял над ней, размышляя, ворочая в подпитой голове возможности, вероятности. Взял подушку. Понюхал, как зверь, ищущий следы. Усмехнулся коротко, стянул наволочку, бросил в грязное бельё и надел новую.

Два дня. Он терпел два дня, терпел Катю, не тронул; терпел Ольгу, жену брата... Он тридцать лет жил ровно, как по уровню, и вот за двое суток столько переживаний, что выбили его из колеи и теперь не давали покоя.

Спать он не лёг. Дождался, пока зайдёт в комнату Тамара, начнёт готовится ко сну, и вышел к бане.

***

Ольга лежала рядом с сопящим мужем и смотрела в потолок, где фонарь с улицы рисовал бледное пятно. Простыня липла к лопаткам. Соски под ночнушкой стояли и ныли, и она не трогала их нарочно, из упрямства.

Она гнала мысли к чему-то материальному, реальному: квартире, которую отберут, к юристам, которым ещё придется звонить, к стремительно пустеющему банковскому счёту. Но нет, никак. Она всё время соскальзывала в омут возбуждения, воспоминаний о руках Гены, о члене Виктора во рту, о том, какой она может быть, какой ей позволено быть здесь, вдали от большого города.

Двадцать лет она была главной. Решала, платила, выбирала обои, выбирала школу, выбирала и решала. Двадцать лет никто не смел ей приказывать. Сильная женщина, Ольга Сергеевна. Она вдруг поняла, как смертельно устала от собственной важности. Ей хотелось туда, где никакой Ольги Сергеевны нет. Где не надо держать лицо, потому что это никому не интересно. Где чужая воля решает, что делать с её ртом, с её сиськами, с её дырками.

От этой мысли было мучительно стыдно, а от стыда — влажно.

Она села. Стянула ночнушку, нащупала на стуле халат. Сняла трусики. Если идти, то честно.

В саду было тепло и черно. Кузнечики, собачий лай, подутихшая музыка у соседей. Подле бани горел крохотный огонёк.

Геннадий увидел, как она идёт к нему. Докурил спокойно, бросил окурок в жестянку и только тогда шагнул навстречу.

— Чего не спишь, Олюш?

Она заготовила фразу ещё в постели, но выговорить её оказалось трудней, чем она думала.

— Ты знаешь, чего.

Он долго смотрел. Потом кивнул.

— Ты уверена? — Он и сам не был уверен. — Скажешь “стоп”, я остановлюсь.

— Я поняла.

— Тогда показывай, с чем пришла.

Ольга запретила себе думать и распахнула халат. Геннадий долго изучал её голое тело, а потом, сам от себя не ожидая, велел:

— Тогда на колени. И до бани ползком.

Ноги подкосились. Холод от земли прошёл вверх. Она встала на четвереньки. Ольга Сергеевна, поползла не четверньках, жопой кверху по чужому огороду.

Большие сиськи повисли, тяжёлые, закачались от движений. Трава щекотала соски. Сзади шёл он, не торопясь, и она чувствовала его взгляд на своей заднице. Между ног было мокро, она ползла, виляя задом. Носок его ботинка несильно ткнул её в ягодицу. Она поползла быстрее и услышала, как сама тихо, по-собачьи, заскулила.

Десять метров. Самые длинные и самые лёгкие в её жизни.

В предбаннике стоял мрак, только через закопчённое оконце лежал на лавке косой лунный квадрат. Он велел сбросить халат, сесть на пятки. Она села. Спина прямая, сиськи вперёд, колени врозь. Геннадий снял со стены карманный фонарик.

Луч пошёл по ней медленно. По лицу, она зажмурилась. По шее. Задержался на груди, на тёмных торчащих сосках. Сполз по животу, по складке, которую она всю жизнь втягивала и которую сейчас не втянула. Остановился между ног. Её рассматривали, как рассматривают товар, вещь. Никто никогда не смотрел на неё так нагло и откровенно.

Он присел перед ней на корточки, взял за подбородок двумя пальцами.

— Рот.

Она открыла. Он собрал слюну, подождал. Ольга кивнула. Геннадий сплюнул ей на язык. Тёплое, чужое. Она держала рот открытым и смотрела ему в глаза, тяжело и возбуждённо дыша. Проглотила. Что-то внутри, державшееся двадцать лет, тихо хрустнуло и отпустило.

— Спасибо, — сказала она.

Он усмехнулся и показал фонариком на лавку. Сам не свой от происходящего, Геннадий просто отдался инстинктам, забыв, что перед ним Димкина жена. Ольга стала просто бабой, которая знала, чего хотела. Она хотела, он хотел. Остальное не важно.

Ольга легла грудью на доски, расставила колени на краю. Сиськи расплющились о шершавое дерево.

— Раздвинь себя. Покажи дырки.

Она потянулась назад, взялась за собственные ягодицы и растянула их в стороны. Пальцы дрожали и скользили. Луч упёрся прямо туда.

Хуже этой минуты и слаще этой минуты у неё не было. Она лежала раком, сама держала себя раскрытой, и чужой мужик разглядывал с фонарём её пизду и анус, как сжимается и разжимается внутри, на виду, под светом, и ничего не могла с этим поделать.

— Течёшь, как последняя... — сказал он. — Барыня.

Два его пальца прошлись по ней снизу вверх, собрали мокрое и сунулись ей в рот. Она обсосала. Солёное, скользкое. Застонала с пальцами за щекой.

Первый шлепок пришёлся снизу, по раскрытой мокрой пизде. Звук вышел чавкающий, срамной. Её подбросило.

— Стоп?

— Нет. Ещё.

Он бил вперемешку. По жопе размашисто, со звоном, так что кожа сначала немела, потом вспыхивала. И снизу, коротко, плашмя, по торчащим губам, и каждый раз из неё брызгало ему на ладонь. Задница горела, между ног всё распухло и пульсировало, и после каждого удара она сама отклячивалась обратно, подставлялась.

Он спросил, чего она хочет. Велел сказать словами.

— Хочу... — голос хрипел, — быть подстилкой. Чтобы ты решал, что со мной делать.

Он вошёл разом, на всю длину. Хуй у него был толстый, тяжёлый, её растянуло так, что перехватило дыхание и она вцепилась зубами в собственное предплечье. Он намотал её волосы на кулак, вжал щекой в лавку.

— Подстилка, значит.

Медленно, с оттяжкой, почти вынимая и вбивая обратно до шлепка яиц о её пизду. Вторая рука подлезла под неё, сгребла сиську, вывернула сосок.

Она лежала лицом в досках и сознание прыгало от одного чувства к другому: прохладное дерево под щекой; тянущая боль в корнях волос; горящая жопа, по которой бьют его бёдра; сосок, зажатый между тисков его пальцев; толстое, горячее, ходящее в ней, как поршень, с мокрым хлюпаньем на весь предбанник. Ольги Сергеевны не осталось. Была дырка, которую ебут. Из глаз тихо потекли слёзы облегчения.

— Хорошая блядь, — прошептал Геннадий слова, которых никогда не говорил женщине, но которые долгие годы рвались из него.

Ольгу скрутило. Она вскрикнула было, но он зажал ей рот ладонью. Она укусила его в мякоть под большим пальцем и выла в эту ладонь, пока её трясло и пизда сама сжималась на нём, раз за разом.

— Ещё, — мычала она, — Ещё.

— Жадная сучка.

— Да... жадная...

Он вышел из неё, развернул за плечо и надавил. Колени стукнулись об пол. Лунный квадрат лёг ей на лицо.

Она открыла рот и высунула язык, сама. Смотрела снизу, как он дрочит над ней, как ходит кулак по по мокрому от её соков стволу. Теребя клитор, он стонала, просила всем телом. Первая струя легла на язык, вторая на губы и подбородок, третья попала на щёку и поползла к шее. Густое, горячее. Он провёл головкой по её губам, собирая, и засунул в рот. Она обсосала дочиста.

— Покажи.

Ольга открыла рот, полный спермы и под тяжелым, довольным взглядом Геннадия кончила, брызнув из пизды на пол предбанника.

Проглотила сперму, облизнула губы.

— Спасибо.

Он отошёл, тяжело дыша. Зачерпнул ковшом из бадьи и протянул ей. Она пила, держа ковш двумя руками, вода текла по подбородку, холодно капала на грудь. Он забрал ковш, поднял с пола халат, накинул ей на плечи. Провёл ладонью по волосам. Один раз, сверху вниз, той же рукой, что била.

— И тебе спасибо. Иди спать, Олюш.

Она шла через сад на ватных ногах. Жопа горела, между ног саднило и текло, колени были зелёные от травы. У крыльца она остановилась, провела ладонью по губам. Ей полагалось ужаснуться. Она прислушалась к себе и нашла только тишину и покой, пустоту, как после долгих женских слёз облегчения.

***

Тамара ворочалась долго, не могла уснуть из-за гложащего чувства вины. Всё-таки она с Генкой столько лет вместе, а тут Дима... Да, не устояла, не выдержала, нужно ей было излить скопившуяся нежность.

И всё ж измена, всё ж предательство. Тамара промучалась минут двадцать и решила: всё расскажу Генке. Как на духу выложу и будь что будет.

Она накинула халат и вышла искать его в саду. Прошла мимо мастерской, мимо грядок, зашла вглубь, к бане, как вдруг услышала звук.

Ладонь по голому. Женский голос, сдавленный, тихий, но явно женский. Тамара подкралась, заглянула в пыльное окошко.

На лавке лежала Ольга, голая в свете фонарика, и держала себя руками за зад. Над ней стоял Гена.

Тамара смотрела и не могла отойти. Смотрела, как её муж спустил штаны, как вставил Ольге, как та застонала.

Больнее всего было не от измены, нет, она и сама ведь... Больнее всего было, что этот человек долгие годы ложился на неё в темноте, молча, на пять минут, и отворачивался к стене. Слова не сказал. Она думала, характер: ровный, сухой, без этого самого. Привыкла. А он, оказывается, умел. Говорить умел, смотреть умел, держать бабу за волосы и драть так, что лавка ходуном. Всё это было в нём, и ни разу не для неё. А для другой — пожалуйста.

Нет, ей самой такого было не надо: плевки, обзывательства, Тамара не такая. Но выть хотелось всё равно: выходит, знала она половину мужа и даже не подозревала, что есть вторая.

И рот открыть нельзя. Сама днём стояла у машины с отодвинутым купальником и Димкиной головой между ляжек.

Она отошла от стены. Ноги шли сами. У уха зазвенел комар, она хлопнула себя по щеке. Щека была мокрая.

***

Тамара вошла в темноту спальни Дмитрия, присела на краешек кровати, погладила нежно залысину. Дмитрий проснулся.

— Тамара? А где..? — сказал он, протирая глаза и видя, что Ольги нет.

— Пойдём, Дима. Вставай, пойдём со мной.

Голос её звучал столь обреченно, что не оставлял места возражениям. Вместе они поднялись по скрипучей лестнице на чердак.

— Что происходит, Тамара?

И она рассказала ему. Глотая слёзы, сидя на старом пыльном матрасе, рассказала всё, что видела: про Генку, про Олю, про грубость и податливость. Дмитрий же только и мог, что смотреть на баню в мучительном ожидании, когда откроется дверь.

Ольга вышла первой, растрепанная, на заплетающихся ногах, Геннадий за ней. Отошёл в сторонку, закурил, как ни в чём не бывало.

Дмитрий поднял на Тамару опустевшие глаза.

— Что ж делать...

Тамара знала, что. Ответ созрел сам собой, пока она вела Дмитрия на чердак.

— Иди ко мне, маленький.

Он опустился на колени. Поцеловал ей руку, пальцы, запястье. Она гладила его по редкой макушке и чувствовала, как отпускает в горле.

Вывалив грудь из ночнушки, Тамара поднесла её к лицу Дмитрия, и он впился в неё губами, ища утешения в это материнском жесте.

— Бери титьку, бери, — шептала она, чувствуя его влажный рот на возбужденном соске.

Дмитрий сосал с причмокиванием, прижавшись всем лицом. Тамара выдохнула и закрыла глаза. Тянущее, сладкое шло от соска вниз. Она улыбнулась, вытерла последние слезы.

Дмитрий сосал и уплывал. Сосок у неё был крупный, упругий, заполнял весь рот, титька лежала на его лице тёплой тяжестью, закрывала нос, он дышал её кожей. Всё, что болело, осталось снаружи. Банк, квартира, взгляд жены, измена. Тут было мягко и не спрашивали отчёта. Тамарин шёпот сверху: «Вот так, вот так, причмокивай. Вторую возьми, ей обидно». Он перешёл на вторую. В трусах стояло до боли, на ткани расплывалось мокрое пятно.

Её рука сползла по его животу и сжала через трусы.

— Писюн-то какой горяченький. Сопельку уже пустил. Не трогай, тётя Тома сама.

От слова «писюн» его обдало стыдом, жарким, детским. Хуй дёрнулся в её ладони так, что она засмеялась.

Развела колени, задрав ночнушку. Он спустился. Целовал живот, тёплые складки, внутреннюю сторону толстых мягких ляжек. Пизда у неё была большая, тёмная, мясистая, с длинными губами, вся уже раскрытая и блестящая. Пахло бабой. Он прижался ртом и повёл языком снизу вверх.

Тамара откинулась на матрас. Язык у Димки был старательный, он лизал жадно, с сопением. Гена туда за всю жизнь ни разу не наклонился. А этот зарылся по уши и мычит от счастья.

Она шептала ему, как сказку на ночь. Какой он хороший, Димочка, как приятно делает писечке, как ей хочется напоить его молочком, как сама доить его писюн.

Язык его заходил быстрее, проникал внутрь, соки Тамары текли по подбородку.

Дмитрий слушал и лизал. Каждое её слово ложилось куда-то, где у него всю жизнь была дыра. Он нашёл губами твёрдый клитор засосал. Она ахнула в голос, сжала его голову ляжками так, что зашумело в ушах, и затряслась, мелко, животом, титьками.

Когда ноги разжались, он поднял мокрое лицо. Она взяла его, притянула и облизала ему подбородок и губы, по-хозяйски, широко.

— Вкусная у тебя Тома? То-то. Ложись на меня. Пихай свою пипиську, заждалась.

Он лёг. Она сама нашла его рукой, твёрдого, дрожащего, и направила в себя. Вошло легко, скользко. Она была просторная, мягкая, обняла его член пиздой, обхватила руками и толстыми ногами, прижала лицом между сисек. Он задвигался. Мелко, часто, по-мальчишески.

Тамара лежала под ним и смотрела на отсвет фонаря на потолке. Он был лёгкий после Гены, и входил отрывисто, резко, но глубоко. Дышал ей в шею, всхлипывал и шептал «Тома, Тома», и держался за её бока, сжимая складки обеими руками, Она прижала его крепче и стала качать бёдрами навстречу.

— Пихай, пихай, маленький. Пихай и кончай в меня. Всё до капельки.

Он кончил со всхлипом, вжавшись в неё, и она почувствовала, как он дёргается внутри и как становится горячо и мокро. Сжала ноги, чтобы не вышел. Он лежал на ней, обмякший, а она просто держала.

Они разошлись по одному, с тяжёлыми мыслями, но лёгким сердцем.

Катя не спала. Задница не давала лечь на спину, а на животе вспоминалась чужая подушка, внутри горело желание. Она стояла у окна в темноте и видела, как через сад возвращается мать.

Халат запахнут криво, пояс волочится по траве. Мать остановилась у крыльца, провела ладонью по губам, посмотрела на ладонь.

У бани огонёк зажигалки осветил широкие скулы и погас.

Катя сложила одно с другим за секунду. Сначала ничего не почувствовала. Потом поднялось, горячее, злое, от живота к горлу. Не за отца, на отца ей было плевать. Это была её лавка. Её предбанник. Она два вечера выпрашивала у него каждый шлепок. Он бил её и ни разу не тронул по-настоящему, стоял над ней с каменным хуем в штанах и держал свою границу. А матери, значит, можно. Матери он дал.

Рука сама полезла под резинку трусов. Там было мокро раньше, чем дошли пальцы. Она тёрла себя зло, быстро, глядя на красную точку у бани, и думала о ремне в шкафу. О том, что ладони ей больше мало. О том, что он нашёл подушку, не мог не найти, и промолчал.

А ещё есть Максим и Алина. Его дочка под её братом. Интересно, что скажет на это дядя Гена со своими порядками. И что он сделает с тем, кто ему об этом расскажет.

Катя кончила стоя, прикусив костяшку пальца, коротко и зло. Огонёк у бани описал дугу и погас в жестянке.