Вечер в комнате 16-летней Лены тянулся медленно и скучно. На столе среди учебников лежал её ноутбук, который сломался днём. Именно это и привело её в гостиную к матери.

— Мам, можно твой ноутбук ненадолго? У меня презентация по биологии горит, а мой ноут барахлит, — сказала Лена.

Её мама, Наталья, сидевшая на диване, подняла на неё взгляд:

— Только быстро. У меня там рабочие файлы, ничего не трогай, кроме браузера, — предупредила она, передавая тонкий серебристый ноутбук.

Лена унесла его в свою комнату и открыла учебные материалы. Делала она всё нехотя, мозг отказывался концентрироваться на биологии. Её взгляд блуждал по рабочему столу ноутбука — аккуратно разложенные папки,  только одна иконка в нижней панели привлекла внимание: WhatsApp.

Она знала, что мама пользуется им для работы. И ей стало любопытно: а как взрослые, деловые люди общаются в мессенджере? Может, тоже шлют друг другу смешные видосики, как они с подругами? Мысль о том, что её строгая мать может пересылать коллегам мемы с котиками, вызвала у неё едва сдерживаемую улыбку.

Она кликнула на иконку, почти не задумываясь. Мессенджер открылся. Список чатов: «Рабочая группа_Продажи», «Семья», «Маша_ногти», «Лёша сантехник», «Сергей»... В чате «Сергей» в строке предпросмотра отображалось последнее сообщение:

Сергей: Всё еще чувствую вкус твоих губ на своем...

Лену будто ударило током. Её родители давно развелись и Лена жила с мамой. Она всё время думала, что у её матери никого нет. А тут какой-то Сергей. Пишет про её губы.

Её пальцы сами потянулись к тачпаду. Она навела курсор и кликнула на чат. Полный текст открылся:

Сергей: «Всё еще чувствую вкус твоих губ на своем члене. Завтра хочу еще!»

Сердце Лены заколотилось. Она оглянулась на закрытую дверь. Из гостиной доносились звуки телевизора.

Она стала листать и читать предыдущие переписки мамы с Сергеем:

Сергей (вчера, 23:47): Только что кончил в душе, вспоминая, как ты вчера в кабинете смазывала губы моим членом.

Наташа (00:15): Я бы не дала тебе вытащить, пока не проглотила всё.

Другая переписка:

Сергей (07:30): Наташ! У меня стояк на совещании. Только о тебе думаю. О том, как ты вчера стонала, когда я имел тебя сзади на столе.

Наташа (08:15): Я кончила. Это было восхитительно.

Слова, что Лена читала,  звучали в её голове голосом матери. Той самой, что недавно устроила унизительный допрос, найдя у Лены открытую вкладку с невинным романом про вампиров. «Ты что, одержима этой похотью? В твоем возрасте мысли должны быть об учёбе!»

А эта женщина, оказывается, «сосала» в рабочем кабинете. Позволяла «иметь» себя на столе.

От этих грязных переписок между её ног возникло смущающее тепло. Она попыталась проигнорировать его, сжала бёдра, но это только усилило ощущение.

Она быстро закрыла все вкладки, вернула ноутбук матери и убежала в свою комнату, чувствуя, как горят щёки.

Но прочитанное не выходило из головы.

На следующий день, готовясь к литературе, она снова попросила ноутбук мамы.

Мать, занятая своими делами, лишь кивнула: «На столе, бери».

Сердце Лены колотилось уже на подходе к комнате. Как только дверь закрылась, она сразу запустила WhatsApp. На этот раз она полезла в историю переписки глубже. Она лихорадочно пролистала вверх, пока не остановилась на переписке месячной давности.

Сергей: Не снимай свои солнечные очки, ходи в них!

Наташа: Ты издеваешься? Они в твоей сперме. Я ничего не вижу.

Сергей: Идеально. Будешь ходить по ресторану с моей спермой на лице.

Наташа: Извращенец. Мне нужно умыться.

Сергей: Не смей. Накажу. Жёстко. Ты знаешь, как.

Лена представляла это с болезненной чёткостью. Мама, сидящая в ресторане. Эти очки. Она продолжила читать.

Сергей (23:55): Не сняла очки? Вернулась в номер?

Наташа (23:56): Да. Очки пахнут тобой.

Сергей (23:56): Сними их сейчас. И оближи. И покажи мне, как ты это делаешь.

Наташа (23:58): [Фото: размытый кадр, её язык касается тёмного стекла очков].

Сергей: Хорошая девочка! А твой начальник знает, что его лучший менеджер ездит в командировки, чтобы в отеле её ебали до утра?

Наташа: Нет, и не должен узнать!

В этот момент Лена заметила то, что ускользало из её внимания.

Её мама, Наташа, в жизни была... железной. В одиночку, после папиного ухода, она не просто вырастила Лену — она выстроила карьеру, которая внушала уважение, у них была дорогая квартира в центре города. Лена никогда не видела слёзы мамы. Она решала всё: от поломки крана до выбора университета для дочери. Она была оплотом, скалой. Командиром в юбке.

И внешне она полностью соответствовала этой роли. В свои 42 она была воплощением элегантности. Её фигура, сохранившая стройность, но обретшая сочную, уверенную женственность, была объектом мужских взглядов. От неё всегда исходил тонкий, устойчивый аромат дорогих духов с нотками сандала и жасмина — запах взрослой, состоявшейся женщины, знающей себе цену. Этот запах, её безупречная осанка и спокойный, ровный голос создавали незримый барьер, делая её скорее успешной карьеристкой, каковой она и была, чем «мамой» в привычном, тёплом смысле.

Но здесь, в переписках с этим Сергеем, она была другой.

Сергей: Приезжай в 8. Вход со двора. По лестнице. На седьмом этаже я тебя жду.

Наташа: Лестница? Я в каблуках.

Сергей: Снимешь.

Наташа: Садист.

Сергей: Делай как я сказал.

Наташа: Хорошо.

Простое «Хорошо». Без условий. Без её обычного «только если» или «я подумаю». Полная капитуляция.

Следующая переписка шокировала Лену еще больше:

Сергей: Вечером после работы зайдешь ко мне в кабинет и со входа до моего кресла дойдешь на четвереньках, как собачка.

Наташа: Что?! Это еще что за странные запросы?

Сергей: Если будешь хорошей собачкой, угощу тебя своим молочком.

Наташа: А если буду плохой?

Сергей: Не будешь. Будешь хорошей собачкой и отсосёшь своему хозяину.

Эти диалоги поразили Лену. Не факт унижения, а его принятие. Её властная, неуязвимая мать просто соглашалась и выполняла приказы этого мужчины. Это было полное перевоплощение. Как будто Наташа снимала вместе с одеждой всю свою броню, всю свою роль сильной женщины.

Лена закусила губу до боли. Но теперь это было не просто смущение. Это был голод. Ткань леггинсов обтягивала кожу, ставшую болезненно-острой на ощупь. Внутри всё сверлило. От слов «отсосёшь хозяину» внизу живота резко и влажно ёкнуло, заставив её непроизвольно выгнуться в стуле.

Лена встала и подошла к зеркалу. Она видела своё отражение: юное, ещё не сформировавшееся лицо, детскую майку. Она не была «железной». Она была податливой, неуверенной, ищущей. И, возможно, именно поэтому мысль о том, чтобы подчиниться сильному мужчине, не казалась ей такой уж чуждой. И этот мужчина, Сергей... он явно умел командовать так, что её непобедимая мать на всё говорила «да».

Лену охватило жгучее любопытство. Как он это делает? Какими словами? Каким тоном? Она вернулась к ноутбуку, но теперь читала не как случайный свидетель, а как исследователь. Она выискивала не просто грязные фразы, а механизмы. Как он переходит от приказа к ласке. Как он наказывает отказом и поощряет покорность. Она ловила себя на том, что уже не просто возбуждается от текста, а мысленно примеряет его фразы на себя. «А что, если бы он написал это мне: «Отправь фото! Хочу подрочить»?».

Размышляя об этом, она читала ответ мамы на этот приказ. Наташа не спорила. Не торговалась. Она просто выполняла.

Мама отправляла Сергею откровенные фото, которые делала в своем кабинете. Это была не игра в покорность. Это была настоящая покорность.

Воздух стал густым, сладким и тяжёлым. Грудь Лены тяжело вздымалась под тонкой тканью футболки — соски налились и затвердели, натирая о материал с каждым вдохом, посылая в мозг острые, чёткие сигналы. Её рука лежала на животе, и она чувствовала, как под ладонью, глубоко внутри, всё сжалось в огненный комок.

Она стала перечитывать особо зацепившие её эпизоды переписки. Слова, которые она читала, были как заклинания. Они были инструкциями к телу, которого она не знала. От слов «Я кончала» её тело отзывалось влажной, стыдной пульсацией. От слов «Ебали до утра» — дыхание перехватило, в висках застучало. От слов «Хочу подрочить» — между ног стало тепло и невыносимо пусто, будто прося заполнения.

Картинки из переписки врезались в голову, как яркие, грязные вспышки. Лена даже не пыталась их представить — они возникали сами, навязчивые и чёткие, будто она смотрела запретное кино у себя в голове.

Кабинет Сергея. Она видела не просто рабочий кабинет с документами. Представляла полумрак, потому что это вечером, после работы. Представляла, как мама, в своей белой блузке, прислонилась к столу. Губы её сжаты, глаза широко раскрыты, а руки цеплялись за края стола. Её юбка задрана, а сзади в нее входит этот мужчина.

Номер в отеле. Тут картинка была другой — не тёмной, а, наоборот, залитой неоновым светом с улицы. Балконная дверь нараспашку, ветер колышет занавеску. И её мать не стоит, а стоит на четвереньках в огромной постели. Её спина напряжена в дуге, лицо вдавлено в подушку, чтобы заглушить тот самый крик из переписки. Лена представляла, как её мама цепляется за простыню своими пальцами с идеальным маникюром.

И последнее — самое странное и липкое. Про то, как Сергей приказывал ей ходить на четвереньках как собачка. Лена, к своему ужасу, отчетливо представляла и это. Не абстрактно, а в деталях. Представляла не маму, а как будто саму себя — на полу кабинета коллеги её мамы. Представляла, как она, двигается медленно, на четвереньках, а где-то сверху, с дивана, за ней наблюдает незнакомый мужчина.

Она сидела, притихшая, а эти кадры крутились в голове бесконечной плёнкой, смешивая отвращение с тягучим, нездоровым интересом. Граница между матерью и какой-то другой, незнакомой женщиной окончательно стёрлась. И стёрлась, что было страшнее, граница между «это про них» и «а что, если бы про меня?».

Именно в этот момент, в котле из шока, стыда и этого душащего, запретного возбуждения, и родилась мысль. Не случайная фантазия, а холодный, отточенный план. Рискованный. Опасный. Если её мать может быть двумя женщинами — почему она, Лена, не может сделать то же самое?

Она ощутила зудящую пустоту, неразрешимое напряжение. Просто знать было уже недостаточно. Наблюдать со стороны стало пыткой. Ей нужно было прикоснуться к этому миру. Хотя бы кончиками пальцев.

Она взяла свой старый телефон с предоплаченной сим-картой. Скачала Whatsapp. Создала новый аккаунт. Имя — Алиса. Аватар — размытый силуэт из интернета. Из маминого чата скопировала номер Сергея и сохранила в свои контакты.

Её пальцы дрожали, когда она набирала первое сообщение Сергею.

Алиса (неизвестный номер): Привет. Мы не знакомы, но я видела тебя на конференции. Ты выступал с докладом. Запомнила. Решила написать.

Она отправила и тут же сжалась от стыда. Звучало глупо, как у наивной школьницы (кем она, по сути, и была). Она уже представляла, как он прочитает, усмехнётся и удалит чат.

Но через пару минут пришёл ответ.

Сергей: Конференций много. Какая именно?

Лена лихорадочно пролистала переписку мамы. Месяц назад была отраслевая конференция. Мама обсуждала её с Сергеем.

Алиса: «Будущее маркетинга». Ты говорил про нейросети в контексте копирайтинга. Было очень убедительно.

Через некоторое время она получила ответ:

Сергей: Что ещё ты запомнила?

Вопрос был простой, но в нём чувствовался вызов. Проверка. Лена вспомнила ещё одну деталь из переписки — мама злилась, что он надел на выступление галстук не того оттенка синего.

Алиса: У тебя был галстук с едва заметным бордовым узором к синему костюму. У тебя хороший вкус.

На этот раз ответ пришёл почти мгновенно.

Сергей: А ты наблюдательная.

Так и началось. Сначала — обсуждение тезисов его доклада. Лена, панически гугля непонятные термины, старалась казаться умной. Потом разговор плавно перетек на смежные темы — книги, последний фильм, который он упоминал в разговоре с мамой. Она использовала украденные знания, как шпаргалку: вбрасывала мнение о том, что он высказывал, «случайно» упоминала курорт, где он отдыхал, и который ему понравился.

На следующий день тон их общения уже слегка сменился с официального на более открытый.

Сергей: День сегодня сумасшедший, я весь в центре событий. У тебя так же?

Алиса: Нет. Я предпочитаю наблюдать со стороны.

Сергей: За мной тоже наблюдаешь?

Алиса: Может быть.

Сергей: Знаю, неприлично спрашивать, но всё же, сколько тебе? Умение так наблюдать — оно либо с годами приходит, либо это природный талант.

Прямой вопрос. Возраст мог разрушить весь хрупкий образ взрослой, уверенной «Алисы». Паника на секунду сковала пальцы, но потом пришло холодное решение. Она не станет врать прямо. Она сыграет на этой неопределённости.

Алиса: Меньше знаешь — крепче спишь.

Переписка становилась всё откровеннее. Он начал задавать вопросы не о работе, а о её вечерах. Что она любит делать, когда остаётся одна. Она отвечала уклончиво, но маняще, создавая образ уверенной, немного загадочной женщины, которая знает себе цену.

К концу второго дня игра вышла на новый уровень. После полуночи он спросил:

Сергей: Судя по тому, что мы переписываемся в полночь, тебя заводит мужское внимание?

Лена вспомнила переписку Сергея с мамой, его грубый, ничего не скрывающий тон. И решила сыграть по-другому. Более плавно. Изящно. Точно.

Алиса: Всё зависит от того, чьё это внимание.

Сергей: Если твое внимание сейчас занято мной, значит, рядом сейчас никого нет?

Алиса: Может нет... а может и есть.

Сергей: Чего ты такая скрытная? Замужем? Если что, мне нравятся замужние.

Алиса: У тебя что – хобби отбирать женщин у мужей?

Сергей: Если только она этого заслуживает, а её муж – её не заслуживает.

Алиса: Сказано сильно!

Сергей: Ты мне нравишься. И пугаешь, честно говоря. Эта анонимность... это игра без правил.

Алиса: А тебе разве нужны правила?

Сергей: Ты права. Правила скучны. Но в любой игре должен быть хотя бы намёк на справедливость. Я раскрыт перед тобой как на ладони. А ты остаёшься призраком. Это неравноценный обмен.

Алиса: Довольствуйся пока этим. Или... тебе не нравится, когда не ты ведёшь в танце?

Она намекнула на его доминантную роль в переписке с мамой, не называя вещи своими именами.

Сергей: Мне нравится вызов. Но ответь честно хотя бы на один вопрос. Ты реальна? Или это чей-то розыгрыш?

Алиса: Я реальна настолько, насколько реально то, что ты ощущаешь, когда читаешь мои сообщения.

Сергей: Тогда покажи себя. Хотя бы часть. Я должен знать, с кем общаюсь.

Лена замерла, ощутив во рту металлический привкус адреналина. Это был момент истины. Словами играть было безопасно. Фото — это уже переход в другую плоскость. Отступление сейчас означало бы конец, признание, что она всего лишь розыгрыш. Но и послать фото было нельзя.

Она подошла к зеркалу в полный рост. Идея пришла сама собой, всплыв из глубины памяти: фото, которое её мама отправила Сергею на днях. На нём Наташа была в белой офисной блузке.

Лена открыла свой шкаф. Там висела её школьная блузка — строгая, с неудобным воротничком, символ всего того детского, от чего она сейчас бежала. Она сняла майку и надела её.

Она расстегнула не одну пуговицу, как по школьным правилам, и не две. Она расстегнула три. До того самого места, где начиналась ложбинка между ещё не оформившейся, но уже упругой грудью.

Телефон поставила напротив, на автосъемку. Лицо осталось за кадром, вверху был лишь срез нижней губы, чуть приоткрытой от волнения. Вся фокусировка — на изгибе шеи, напряжённой, как тетива, и на обнажённой кожи у ключицы, где отчаянно бился пульс. Белая ткань школьной блузки, обычно такая невинная, теперь казалась самым развратным предметом.

Щелчок. Снимок. Еще пару кадров. Лена выбрала одно из фото и отправила.

Она отбросила телефон на кровать, как раскалённый уголь, закрыв лицо руками.

«Что я наделала?» — спрашивала она себя.

Секунды тянулись в мучительной тишине. Пять минут стали вечностью. И вот — тихая вибрация.

Сергей: Боже... Твоя кожа как персиковый шёлк, только что омытый тёплым дождём.

Алиса: Спасибо. Поэтично.

Сергей: Откуда мне знать, что это не фото с интернета? Хочу быть уверен, что это ты.

Алиса: Будь уверен.

Сергей: Отправь следующее фото, на котором будет расстегнута еще одна пуговица. Тогда пойму, что это реально ты.

Четыре пуговицы. Это было уже не «немного», это было «много».

«Стоп, — шептал внутренний голос. — Это уже слишком. Он командует. Ты ему подчиняешься».

Но другой голос, тихий и настойчивый, был громче. «А что, если он не поверит? А что, если он перестанет писать? Что, если... ? Ты хочешь знать, что будет дальше. Ты хочешь... чтобы он смотрел».

Азарт поднялся комом в горле. Руки сами потянулись к пуговицам. Дрожащими пальцами она расстегнула четвёртую. Ткань блузки разошлась, еще больше обнажив её юное тело. Свет падал теперь на новую территорию — на начало изгиба над грудью. Она снова поставила телефон, поймала ракурс, стараясь, чтобы в кадр не попало лицо.

Она почти не смотрела на получившееся фото. Просто отправила его и сжалась в комок на кровати, уткнувшись коленями в грудь.

Стыд пожирал её изнутри. Но под ним, глубоко и упрямо, пульсировало возбуждение. Она сделала это. По его приказу.

Ответ пришёл не текстом. Голосовое сообщение. Она сжала телефон так, что пальцы побелели, и нажала play.

Его голос. Низкий, чуть хриплый. В нём была какая-то новая, густая нота.

Сергей: «Теперь верю... Этот изгиб... Эти линии... Твое тело идеально. Я представляю, как... Мм.. Ты же не против, если я буду кое-что представлять, глядя на твое фото?»

Он перенёс фокус в свои мысли. В свои фантазии. И он спрашивал разрешения. Эти слова «Ты же не против...» на фоне всей его властности в переписке с мамой были сильным контрастом. Это был не приказ. Это было предложение. Приглашение в свой мир.

Но какой мир? Что именно он будет представлять? Глядя на её фото, на её расстёгнутую блузку... Мысли понеслись вихрем, и каждая была ярче и запретнее предыдущей. Он будет представлять свои руки на её коже? Или свои губы? Своё тело, прижатое к её телу на той самой кровати, где она сейчас лежит?

От этих мыслей её бросило в жар. Она ощутила такой сильный зуд в промежности, что ей пришлось снять леггинсы.

Стыдливость смешалась с острым, колючим любопытством. Ей было противно? Или... наоборот,  интересно? Что он там представляет? Что он хочет? Этот вопрос даровал ей новую, пугающую власть: она давала ему разрешение фантазировать о себе.

Лена не стала долго думать. Азарт толкал её вперёд, перекрывая робость. Её пальцы быстро выстукали короткую, но многозначительную фразу.

Алиса: Надеюсь, будешь представлять только хорошее.

Сергей: Это зависит от того, выполнишь ли ты мою просьбу.

Алиса: Какую?

Сергей: Сними блузку. Сделай фото без неё.

Лена резко выдохнула, будто её физически толкнули. Это уже переходило все границы. Отправленные фото — это одно. Но так... полностью обнажённой? Пусть даже без лица? Её пальцы задрожали.

Алиса: Нет. Это слишком.

Сергей: Почему? Ты же уже показала себя. Это всего лишь следующий шаг. Сделаешь его — и я больше ни о чём не попрошу. Сегодня.

«Не попросит... сегодня?». Он словно давал ей передышку. Словно это был финишный рывок, после которого можно будет выдохнуть. Это была ложь, и какая-то часть Лены это понимала. Но другая, более громкая часть, уже зажглась от вызова.

Алиса: Я не могу.

Сергей: Ты же не хочешь, чтобы я представлял о твоем прекрасном теле что-то плохое?

Его слова были как гипноз. В этом было что-то новое, интимное.

Лена сидела на краю кровати, сжав в руках телефон. Жар внизу живота превратился в настойчивую, влажную пульсацию. Она посмотрела на белую блузку, всё ещё сползающую с плеча. Последняя просьба. На сегодня.

Она медленно встала. Сняла блузку. Холодный воздух комнаты коснулся её кожи, и соски моментально затвердели. От этого стало ещё стыднее.

Поставив телефон на автосъемку, она встала напротив. Подняла снятую блузку и прижала её к груди. Ткань прикрыла её, но обнажила плечи, шею, верхнюю часть грудей и ложбинки между ними. Это был компромисс. Она как бы выполнила просьбу. Но на своих условиях.

Она сделала несколько кадров и отправила один из них.

Её тело горело. Она только что отправила полуобнажённое фото взрослому мужчине. Любовнику своей мамы. Она понимала, что пересекает черту.

Телефон завибрировал. Лена боялась смотреть. Но любопытство было сильнее.

Сергей: Идеально. Этот контраст... эта белая ткань и твоя кожа под ней. Ты прячешь сокровище. И этим делаешь его ещё более желанным.

Пока Лена думала, что ответить, пришло следующее сообщение.

Сергей: Я представляю, как провожу кончиками пальцев вот от этой ямочки у ключицы... вниз. Медленно. Сначала просто касаюсь, ощущая подушечками пальцев биение твоего сердца. Потом — сильнее, оставляя лёгкие, розовые дорожки.

На эти слова тело Лены отозвалось раньше сознания. Резкий вдох. Живот сжало. Внизу, — влажный, горячий спазм. Слова будто обожгли её кожу именно в тех местах, которые он описывал. Она почувствовала, как по её спине пробежала дрожь.

Он доволен. Доволен ею. И эта мысль, несмотря на весь стыд и страх, принесла странное, головокружительное удовлетворение. Она сделала это. Она прошла его испытание. И завоевала... что? Его внимание. Его фантазии.

Она не знала что ответить. Что можно сказать на такое? «Спасибо»? Звучало бы глупо. «Мне тоже понравилось»? Слишком смело. Всё её тело было одним сплошным, оголённым нервом, который только что провели по самой острой кромке.

Она выдохнула и набрала короткое:

Алиса: Спокойной ночи.

Сергей сдержал слово и не стал давить дальше. В ответ он пожелал ей тоже спокойной ночи.

Лена лежала, прижимая телефон к груди, и не могла пошевелиться. В комнате воцарилась тишина, но внутри у неё всё гудело. Возбуждение не утихало, а будто затаилось, разливаясь тёплым, тяжёлым сиропом по венам. Она повторяла в голове его фразы. «Кончиками пальцев... лёгкие, розовые дорожки...» Её собственная рука потянулась к ключице. Она провела по коже — сначала легко, потом, сжимая ногти, сильнее. Она представила, что это он. Эта мысль стала согревать её всё сильнее.

Ей нужно было... отвлечься. Переключиться. Но мозг, разогретый, искал анализа, сравнений. Её взгляд упал на ноутбук, всё ещё стоявший на столе. Там был другой Сергей. Тот, что писал её матери.

Движимая острым любопытством, она потянулась к ноутбуку и открыла его чат с мамой.

Сообщения за сегодня:

Наташа: Соскучилась. Пришли своё фото.

Сергей: [отправляет фото своего члена]

Наташа: Ох... Хочу его в рот. Сейчас!

Сергей: Заслужи.

И всё. Никаких «персиковых шёлков». Никаких «ямочек» и «тёплого дождя». Сухой, грубый приказ.

А ей... ей он писал поэзию. Он не требовал, а предлагал. И тратил на это силы, воображение, время.

Теперь у неё было два чата на двух экранах. На экране ноутбука — грубоватый, бытовой секс-чат Сергея с её мамой. А на экране телефона — другая вселенная, напряжённая, интеллектуальная, чувственная игра с нею, с "Алисой".

Волна жара прилила к щекам и раскатилась по всему телу. Её рука сама потянулась вниз. Кожа на внутренней стороне бедра была обжигающе горячей, а на пальцы тут же легла влажная теплота.

Она начала ласкать себя, и её взгляд метался между двумя экранами. Каждое прикосновение её пальцев отзывалось эхом в прочитанных словах. Но возбуждение, которое окутывало её, питалось не только этими эротическими образами. Его сердцевиной было другое — она, школьница, заставляла опытного, циничного мужчину включать для неё воображение.

Её пальцы скользили быстрее, натыкаясь на чувствительный, распухший бугорок. Дыхание стало прерывистым. Она листала чат мамы, перечитывая их грязные диалоги. И тут её взгляд упал на то самое фото, которое Сергей прислал днём. Лена конечно и раньше видела мужские члены — в случайно всплывающей рекламе, в порнофильмах, которые смотрела украдкой. Но это было другое.

Она увеличила фото.

Это была не постановочная картинка с идеальным светом. Это был снимок, сделанный второпях, но от этого — только реальнее. Член был крупным, с выраженными венами, на фоне кожаного кресла. Головка — влажная, будто только что возбуждённая мыслями о... о её маме.

Лена замерла, глядя на это изображение. Это был не абстрактный «мужской орган». Это был конкретный, живой член Сергея. Тот самый, что входил в её мать у него в кабинете, в номере отеля. Тот самый, чьим вкусом та восхищалась в сообщениях. Член того самого человека, с которым Лена сама только что переписывалась. И сейчас, она, ласкала себя, глядя на него.

Это всё было настолько запретным, что внизу её живота ёкнуло с новой силой.

Она представляла его тёплым и тяжёлым в ладони. Чувствовала, как подушечками пальцев могла бы провести по извилистым венам. Воображала, как эта самая головка, влажная и упругая, могла бы коснуться её губ...

Именно эта картинка в голове — его член, касающийся её — стала последней каплей. Мысль о тепле, упругости, о медленном, давящем круге у самых губ — обрушилась на неё всей тяжестью запретного плода, который она уже не могла и не хотела выплюнуть.

Волна наконец накрыла её, вырвав из груди сдавленный, хриплый стон. Тело выгнулось дугой, мышцы живота и бёдер напряглись в одной тугой, пульсирующей судороге. Мир поплыл, потемнел в глазах.

Оргазм был глубже и громче, чем все предыдущие, тихие и стыдные. Её тело выгибалось в немой крик, утверждая новую истину: вот что происходит, когда ты интереснее. Вот как кончает победительница.

Когда пульсация начала стихать, её взгляд снова, уже затуманенный, упал на экран. На фото. И странное, тёплое чувство удовлетворения смешалось с едва уловимым, горьковатым послевкусием победы. Он прислал это маме. Но кончила она.

Она лежала, глядя в потолок, и понимала страшную, но восхитительную правду: игра перестала быть просто любопытством. Она стала потребностью. Потребностью чувствовать себя важнее, умнее, желаннее чем та безупречная женщина, чьи шаги сейчас раздавались за стеной на кухне. Она всегда считала свою мать идеальной, и теперь, в глазах одного и того же мужчины, она превзошла свою мать.