Маша. Восемнадцатилетие.

В день своего восемнадцатилетия Маша проснулась очень рано. В квартире было тихо, родители уже уехали на дачу, оставив её одну. Она долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё тело: длинные чёрные волосы, которые она ещё не успела заплести в привычную косу, небольшая, но заметная грудь с тёмными, уже довольно большими сосками, плоский живот, чуть пухлые бёдра и, конечно, густые, неухоженные волосы везде, где они росли сами по себе.

Она не брила ничего. Никогда. И именно сегодня это ощущение — быть абсолютно естественной, абсолютно голой под открытым небом — казалось ей самым важным подарком, который она может себе сделать.

В электричке она сидела у окна, прижав льняную сумку к коленям. На ней была только длинная льняная юбка, свободная майка без лифчика и сланцы. Под юбкой — ничего. От одной мысли о том, что скоро она снимет всё это, у неё уже сводило низ живота. Она сжимала бёдра, чувствуя, как ткань юбки слегка трется о влажные волосы на лобке. Полтора часа дороги казались бесконечными и сладкими одновременно.

Когда она вышла на маленькой прибрежной станции, солнце уже стояло высоко. Пляж был в двадцати минутах ходьбы по пыльной тропинке через сосны. Маша шла быстро, сердце колотилось в горле.

Увидев первые голые тела, она на секунду замерла. А потом улыбнулась — широко, почти детски.

Она не стала искать укромное место. Не стала ждать «подходящего момента». Просто остановилась посреди тропинки, скинула майку, юбку, сланцы и сумку повесила через плечо. Всё. Голая. На виду.

Первое ощущение — ветер. Он коснулся сразу везде: подмышек, между лопаток, под грудью, между ягодиц, между ног. Маша выдохнула длинно, почти застонала. Ей казалось, что её кожа дышит впервые в жизни.

Она пошла по пляжу медленно, чувствуя, как песок липнет к ступням. Смотрела на всех без стеснения. На пожилого загорелого мужчину с большим животом и маленькой, очень худой женой. На стайку студентов — мальчики и девочки, все разные, все голые, все смеющиеся. На двух женщин лет сорока пяти — красивых, уверенных, с тяжёлыми грудями и спокойными взглядами.

А потом она увидела их.

В маленькой бухточке, под нависшими ветками тамариска, на большом покрывале лежала парочка. Девушка — на животе, между широко расставленных ног парня. Она медленно, почти лениво, сосала его. Он лежал, заложив руки за голову, глаза полуприкрыты, на лице блаженство. Иногда она поднимала голову, смотрела ему в глаза, улыбалась и снова опускалась.

Маша замерла. А потом, не раздумывая, расстелила своё покрывало в пяти-шести метрах от них, чуть в стороне, но так, чтобы всё видеть.

Она легла на спину. Достала крем для загара. Открыла тюбик. Выдавила много — слишком много — на живот.

И начала размазывать.

Сначала живот. Потом бёдра. Долго, тщательно. Потом грудь. Пальцы скользили по соскам, круговыми движениями, сжимали их слегка. Она чувствовала, как они твердеют под пальцами, как от этого по всему телу разливается горячая волна.

Глаза закрыты. Шум прибоя. Голоса вдалеке. Лёгкий ветерок. И ощущение, что кто-то смотрит. Может, те студенты. Может, пожилой мужчина. Может, эта пара.

Она не проверяла.

Маша лежала, солнце обжигало веки, кожа уже горячела, а внутри всё плавилось от одной только мысли: «Я здесь. Совсем голая. И все могут смотреть».

Пальцы едва касались живота, размазывали крем, но уже тогда в голове было жарко и влажно:

«Они видят, как я глажу себя. Видят, как мои соски становятся твёрдыми от одного ветра. Видят эти тёмные волоски между ног, мокрые от меня самой. И им нравится. Я чувствую это кожей. Они хотят меня такой — непричёсанной, неприкрытой, текущей».

Она медленно провела ладонью по груди, сжала сосок чуть сильнее, чем нужно, и внутри всё сжалось сладкой судорогой.

«Хочу, чтобы тот парень смотрел. Чтобы он лежал со своей девушкой, а сам представлял, как его член скользит между моих волосков, как я обхватываю его бёдрами, как я стону ему в ухо. Хочу, чтобы он кончил от одной мысли обо мне, пока она сосёт ему».

Мысли текли густо, как мёд:

«А эти две женщины... они наверняка уже давно не позволяют себе вот так — открыто, бесстыдно. Они смотрят и вспоминают, как в молодости тоже могли лежать вот так, раздвинув ноги, и ласкать себя на виду у всего мира. Они завидуют. И возбуждаются. Я чувствую их взгляды на моей промежности, как прикосновения».

Пальцы наконец скользнули ниже. Раздвинули густые волосы, нашли маленький, горячий, набухший комочек.

«Боже, какой он чувствительный... чуть трогаю — и всё тело дрожит. Я мокрая до самых бёдер. Если сейчас кто-то пройдёт близко — увидит, как у меня блестит между ног. Увидит, как пальцы входят и выходят, как я чуть раздвигаю губы, чтобы ветерок коснулся прямо там, внутри».

Она представляла себе глаза вокруг: любопытные, голодные, восхищённые, осуждающие — и от этого становилось только жарче.

«Я хочу кончить так, чтобы они почувствовали. Чтобы весь пляж услышал мой тихий стон. Чтобы они знали: вот девочка восемнадцати лет, которая уже умеет быть такой похотливой, такой открытой, такой своей. Я не стесняюсь. Я горжусь. Я хочу, чтобы меня хотели. Хочу, чтобы меня трахали глазами. Хочу, чтобы меня запомнили именно такой — голой, мокрой, дрожащей от собственных пальцев».

Последние движения стали быстрее, жёстче. Бёдра сами подались вверх.

«Да... сейчас... все смотрят... все хотят... я вся их... и своя... кончаю...»

Она не кричала.

Просто выдохнула длинно, прерывисто, тело выгнулось дугой, пальцы замерли, плотно прижавшись к клитору, а потом медленно расслабились.

И в голове, уже после, осталась только одна мысль, сладкая, как послевкусие:

«Это я. Настоящая. И мне это нравится больше всего на свете».

Время растянулось.

Она слышала, как парень той девушки тихо застонал, как изменился ритм. Маша не открывала глаза. Только улыбалась уголками губ.

Потом она просто лежала. Солнце грело. Ветерок касался влажной кожи между ног. Она чувствовала себя одновременно очень маленькой и очень большой.

Потом встала, пошла купаться. Вода была тёплой. Она плыла далеко, потом возвращалась, ложилась, снова смотрела на людей, снова ласкала себя — уже не скрываясь.

Весь день.

Без стыда.

Без спешки.

Без слов.

Просто Маша.

Голая.

Под огромным небом.

В день, когда ей исполнилось восемнадцать.