Проба пера, состоящая из реальности и фантазии (75/25).

2009 год, ранняя осень. Пятница, около двух ночи. Москва ещё тёплая, но уже с лёгким холодком в воздухе, который пробирает сквозь алкогольный жар. Мы с пацанами давно перешли грань «весело» и въехали в «что-то мы сильно перебрали». Меня уже клонило в сон, голова тяжёлая, язык заплетается. Я начал собираться домой. Один из друзей, хохоча, вылил остатки виски в полуторалитровую бутылку колы — «на дорожку, чтоб не скучно было». Я забрал её, обнялся со всеми, вышел на улицу. Такси брать не хотелось. Решил пройти через парк: проветриться, прийти немного в себя, размять ноги. В парке было пусто — только жёлтые фонари, шорох листьев и далёкий редкий шум машин за оградой. Закурил, отхлебнул из бутылки — приторно-сладкая горечь обожгла горло, но приятно. Шёл медленно, наслаждаясь одиночеством и этим лёгким, пьяным головокружением. На скамейке под фонарём виднелся силуэт. Когда поравнялся — женский голос, слегка заплетающийся, но уверенный и резкий:

— Эй, парень, дай закурить!

Я остановился, обернулся. Она сидела, откинувшись на спинку, ноги в старых кроссовках широко расставлены, руки на коленях. Брюнетка с каре до плеч, лет сорок, может чуть больше. Не модель и не «бомжиха» — обычная женщина, каких тысячи: чуть полноватые бёдра и мягкий живот, лицо средней привлекательности, но с очень жёстким, цепким взглядом и кривой, усталой ухмылкой. На ней чёрные леггинсы, тёмная кофта и короткая кожанка. Пьяна, но явно меньше, чем я — глаза ясные, движения точные. Я полез в карман, достал пачку, протянул. Она взяла, вытащила сигарету, а пачку спокойно сунула себе в карман куртки.

— Прикурить дай, — бросила она, уже изучая меня взглядом.

Я щёлкнул зажигалкой, поднёс пламя. Она прикурила, затянулась глубоко, выдохнула дым мне в лицо.

— Девушка, прошу прощения... — начал я, — но вы мои сигареты забрали.

Она резко вскинула брови, будто услышала самую смешную шутку вечера.

— Просишь прощения? — Голос стал ниже, жёстче. — Это правильно. Все вы, мужики, козлы, и должны просить прощения. Лучше — стоя на коленях. Что у тебя в бутылке?

— Виски с колой, — ответил я на автомате.

— Подходит. Давай сюда.

Я замер. В голове шумело, но я ещё понимал, что происходит что-то неправильное. Посмотрел ей в глаза.

— Девушка, сначала сигареты верните.

Она медленно перевела взгляд с бутылки на моё лицо. Ухмылка исчезла.

— Ты чё, тут условия ставить собрался?

Она привстала со скамейки, шагнула ко мне, схватила за волосы на затылке и резко потянула вниз.

— Ты хотел извиняться на коленях, забыл?

Я не сопротивлялся. Во-первых, я был сильно пьян, ноги подкашивались сами. Во-вторых, внизу живота вдруг вспыхнуло что-то горячее, постыдное и до боли знакомое. Около года я смотрел фемдом-порно, дрочил на сцены, где женщину называют Госпожой, где мужика ставят на колени, унижают, заставляют... Но это всегда оставалось в экране. А сейчас — реальная рука в волосах, реальная боль в затылке, реальный запах сигаретного дыма. Я упёрся ладонью в землю, второй рукой протянул ей бутылку. Колени коснулись холодной гравийной дорожки. Голос вырвался сам:

— Извините...

Она выхватила бутылку, отпустила волосы.

— Так бы сразу, а то развыебывался.

Я приподнял голову, но остался стоять на коленях прямо перед ней. Она посмотрела сверху вниз, прищурилась. Потом наклонилась и плюнула мне прямо в лицо.

— Отлично смотришься, мразь, не вытирай — усмехнулась она спокойно, почти ласково.

Тёплая слюна, попавшая, на щёку, медленно потекла вниз по подбородку. Она открыла бутылку, сделала три больших глотка, поморщилась от вкуса, но выдохнула с удовольствием. Потом стряхнула пепел с сигареты мне в лицо. Серый порошок осыпался на щёки, на волосы, на плечи куртки. Вернулась на скамейку, села, закинув ногу на ногу.

— Чё ты там сидишь? Ползи сюда.

Сердце колотилось так, что казалось — она слышит. С одной стороны — это было дико, унизительно, странно. С другой — член в джинсах предательски напрягался, и я прикинул, что сейчас происходит нечто похожее на те видосики, в которые я залипаю. Решение пришло само собой — подыграю, дальше видно будет. Я пополз. На четвереньках, медленно. Гравий впивался в ладони и колени. Подполз к её ногам.

Она поставила бутылку на скамейку, затянулась ещё раз.

— Смотри на меня.

Я поднял голову. Она наклонилась, взяла меня за подбородок двумя пальцами — крепко, но без злобы, и в следующий момент выдула дым мне в лицо.

— Как тебя зовут, хоть?

— Олег...

— Олег, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Как и моего мудака... Сегодня бросил, скотина неблагодарная. Сколько тебе лет?

— Двадцать один.

— Отлично. Открой рот.

Я открыл. Она стряхнула пепел прямо мне на язык. Горький, сухой вкус.

— А меня ты будешь звать «Анна Владимировна» или «Хозяйка». Понял, песик?

— Да... Анна Владимировна.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, с хищным удовольствием. Потом продолжила попивать мой напиток и время от времени стряхивать пепел мне в рот. Говорила коротко, рвано, но с нарастающей злостью:

— Сегодня этот урод ушёл. Сказал, что устал от моих «заёбов». А я ему пол жизнь отдала. Как и предыдущему. Все мужики — мудаки. Неблагодарные, эгоистичные скоты. И ты такой же. Всех вас надо кастрировать и посадить на цепь. Чтоб работали на женщин, ползали на коленях и благодарили за каждый плевок. Понял?

— Да, Анна Владимировна...

Она сделала ещё глоток, посмотрела на меня сверху вниз.

— Молодец, что согласен.

Она докурила сигарету, глядя на меня сверху вниз с ленивым презрением. Потом медленно поднесла окурок к моему лицу.

— Высунь язык, — тихо, но жёстко сказала Анна Владимировна.

Я высунул. Она прижала тлеющий фильтр прямо к мокрому языку. Жжение было резким, коротким, но острым — запах горелой кожи и табака ударил в нос. Я дёрнулся, но она уже держала меня за подбородок другой рукой.

— Сиди смирно, — прошипела она.

Окурок погас. Она бросила его на гравий, потом наклонилась ближе и плюнула мне прямо в открытый рот — густо, тёпло, с привкусом виски и колы.

— Глотай, мразь!

Я проглотил рефлекторно, даже не задумываясь.

— Почему вы, мужики, такие конченные? — спросила она, почти задумчиво, вытирая губы тыльной стороной ладони. Я сглотнул остатки её слюны.

— Я... лично вам ничего плохого не сделал, Анна Владимировна.

Она вдруг хохотнула — коротко, зло, откинув голову назад.

— Ещё бы ты мне что-то сделал, щенок. Мне и тех, кто уже был, за глаза хватило. Все как один — сначала обещают, потом ссутся и сливаются. А ты... ты даже не знаешь, как правильно извиняться.

Она резко схватила меня за волосы, рванула вверх. Я дёрнулся, пытаясь отмахнуться ладонью от её руки. Ошибка.

— Ах ты... — прошипела она.

И начала отвешивать пощёчины — не сильно, но звонко, быстро, по одной за другой.

— Вас всех пиздить надо, — приговаривала она сквозь зубы. — Чтоб знали своё место. Чтоб не дёргались. Чтоб молчали и слушались.

Я пытался закрыться руками — она таскала меня за волосы сильнее, заставляя держать лицо открытым.

— Что, неприятно? — спрашивала она с издёвкой каждый раз, когда ладонь встречалась со щекой. — А мне приятно. Очень приятно.

Потом резко притянула мою голову вниз, к своему правому кроссовку.

— Целуй, пёс! — рявкнула она.

Я прижался губами к грязной обуви. Она надавила мне на затылок, вдавливая лицо сильнее — нос уткнулся в шнурки, щека тёрлась о пыльную кожу.

— Нравится? — спросила она, чуть поворачивая ступню, чтобы я целовал боковую часть. — Нравится лизать грязь с моей обуви? Отвечай.

— Да... Анна Владимировна... нравится... — выдавил я, голос дрожал.

Она хмыкнула, довольная.

— Конечно нравится. Резко оттолкнула мою голову — я чуть не упал назад.

Она откинулась на спинку скамейки, сделала ещё пару больших глотков из бутылки. Потом достала из кармана новую сигарету (мою пачку, конечно), зажала её губами.

— Прикури! — рявкнула она.

Я торопливо полез за зажигалкой, щёлкнул, поднёс пламя дрожащей рукой. Она прикурила, затянулась глубоко.

— Холодно стало, — сказала вдруг, выдыхая дым мне в лицо. — Куртку свою давай. Я поспешно стянул свою куртку. Протянул ей. Она окинула меня взглядом сверху вниз

— Что за мужик пошёл... Никаких манер. Укрой меня, придурок!

Я приподнялся с колен, накинул куртку ей на плечи. Она поправила её, закуталась, как в одеяло.

— На колени встал. Быстро. Я опустился обратно. Она тут же поставила оба кроссовка мне на икры — тяжёлые, твёрдые подошвы вдавились в мышцы.

— Вот для чего вы созданы, — сказала она тихо, почти нежно. — Ноги об вас вытирать. Подставки для ног. Коврики. Понял?

— Да, Анна Владимировна...

Она допила остатки коктейля, поставила пустую бутылку на скамейку. Сделала глубокую затяжку.

— Открой рот. Я открыл. Она стряхнула пепел прямо на язык — горький, горячий. Потом наклонилась и плюнула ещё раз — теперь медленнее, глядя мне в глаза. Слюна стекла по подбородку.

— Хороший пёсик, — пробормотала она.

И она продолжала курить, время от времени стряхивая пепел мне в рот, иногда плюя, иногда просто глядя на меня сверху вниз — как на вещь, которую она только что нашла и ещё не решила, выбросить или оставить. В какой-то момент она переставила одну ногу с моей икры прямо на мой пах — подошва кроссовка вдавилась в яйца и основание члена. Давление было резким, тяжёлым. Я застонал — не от удовольствия, а от острой, отдающей в живот боли.

— Что, больно? — Она чуть повернула ступню, усиливая нажим. — Это прекрасно. Мне нравится.

— Анна Владимировна... я и так делаю всё, как вы скажете... зачем вы так со мной?

Она посмотрела сверху вниз, глаза блестели в свете фонаря — смесь злости, алкоголя и чистого садистского удовольствия.

— Потому что я так хочу. Мне нравится смотреть, как тебе плохо. Как ты мучаешься. Мне доставляет удовольствие унижать тебя. Особенно такого молодого, жалкого щенка, который даже не сопротивляется.

Она перенесла вес на другую ногу, а ту, что была на паху, резко убрала и толкнула меня кроссовком в грудь. Я не успел ничего сообразить — упал на спину, гравий впился в лопатки. В следующую секунду пронзила резкая, ослепляющая боль в яйцах: она пнула меня с приличной силой, носком ботинка прямо по мошонке. Я думал — всё, конец, яйца раздавлены. Схватился руками за пах, скрутился в позу эмбриона, мое дыхание перехватило, возбуждение рухнуло мгновенно, сменившись тошнотворной болью. Её кроссовки появились прямо у моего лица.

— Вот таким ты мне больше нравишься, — сказала она спокойно. Стряхнула пепел мне на голову, серый снег осыпался на волосы и щёки. — Ляг на спину, тварь!

Я кое-как перевернулся на спину, всё ещё держась руками за яйца, стискивая зубы от боли. Она перекинула ногу через меня, встала надо мной — расставив ноги по бокам от моей головы. Стянула леггинсы вместе с трусами до середины бёдер, присела над моим лицом.

— Рот открой, быстро! Или я превращу твои яйца в кашу! Я понял, что сейчас будет. Видел такое в порно сотни раз, но никогда не думал, что окажусь в этой роли, и сейчас не понимал, готов ли я к этому. Ноющая боль в паху напомнила: лучше быть готовым. Я открыл рот. Через пару секунд в рот начала струиться тёплая, солоноватая, жёлтая жидкость. Запах ударил в нос — резкий, аммиачный.

— Глотай всё! Пей мою мочу! Я хочу так! Я попытался проглотить первый глоток, закрыл рот на секунду — струя не прекращалась, брызнула по щекам, по носу, по волосам. Я снова открыл рот, старался глотать с открытым — поперхнулся, закашлялся, часть разлетелась по лицу и на гравий. Она ругалась:

— Да ты пиздец какой хуёвый унитаз! Глотай нормально, мразь!

Когда поток иссяк. Она опустилась ниже — её киска прижалась прямо к моему рту.

— Подлижи меня!

Я замешкался на долю секунды. Она ударила кулаком по паху — не сильно, но точно в то место, где ещё горела боль от пинка. Я дёрнулся, завыл прямо в её промежность. Вытащил язык, начал работать — осторожно, потом быстрее, стараясь угодить. Она истомно выдохнула:

— Аааах... вот так... а язык у тебя не плохой... может, и сгодишься ещё.

Она встала, натянула трусы и леггинсы обратно. Подставила одну ногу к моему лицу.

— Слизывай капли с кроссовок!

Я понял: сопротивляться уже бессмысленно. Пара дополнительных капель её мочи во рту ничего не изменят. Несколько раз прошёлся языком по мокрой резине, слизывая остатки. Она подставила вторую ногу.

— Давай вторую. Повторил. Она убрала ногу, посмотрела на меня сверху.

— Молодец, пес. Остальное — дома. — Встань на четвереньки!

Я встал — ноги дрожали, яйца ныли, лицо мокрое от мочи, слюны, пепла и грязи.

— Ползи за мной!

Я огляделся. Эта часть парка — глухая аллея, днём здесь редко кто ходит, ночью — тем более. Но дальше, ближе к выходу, тропинка становилась шире, фонари ярче, могли встретиться случайные прохожие — алкаши, собачники, кто угодно. Я замер. Анна Владимировна обошла меня сзади, отвесила сильный пинок по заднице — ботинком прямо под копчик.

— Я что тебе сказала, мразь! Быстро ползи!

— Анна Владимировна... но там могут быть люди...

— Да мне похуй, кто там может быть! Быстро пополз!

Второй пинок — ещё сильнее. Я пополз. На четвереньках, штаны всё ещё на щиколотках, член болтается, лицо в грязи и её моче. Она шла следом, время от времени пинала меня по заднице или по бокам — не сильно, но ритмично, как погоняет собаку. Прошли метров пятьсот. Боль в яйцах пульсировала, но возбуждение начало возвращаться — странное, извращённое, от самого осознания, что только что делала со мной совершенно не знакомая девушка, и вот я ползу за ней, как животное, без особого понимания, что она еще задумала. Наконец она сказала:

— Можешь встать. Я поднялся, отряхнулся дрожащими руками. Она посмотрела на меня — оценивающе.

— Следуй за мной. Но запомни: ты всё равно моя псина, а я твоя Хозяйка. Ты выполняешь все мои команды, если мне что-то не понравится, пеняй на себя. Понял?

— Да, Хозяйка...

Продолжение следует