(Блейз Забини, Теодор Нотт, Трейси Дэвис, Грэхэм Монтегю)

Особняк Забини в Уилтшире был воплощением слизеринской эстетики: холодный камень, портреты надменных предков, зеленые и серебряные акценты. Но в подвале, переоборудованном под приватный кинозал с баром и кожаными креслами, царила атмосфера похабного карнавала.

«Не могу поверить, что ты их достал, Блейз!» — хохотала Трейси Дэвис, разливая огневиски по тяжелым хрустальным бокалам. Ее грудь, почти вываливающаяся из декольте, вздымалась от смеха.

На огромном экране замерла заставка. Лаконичный, строгий логотип студии, а под ним — имя, от которого в комнате на мгновение стихли даже хихиканья.

HERMIONE GRANGER

IN “MANOR OF OBEDIENCE”

«Грязнокровка Грейнджер, — прошипел Теодор Нотт, прищурив свои холодные глаза. — В главной роли. Ждал ли кто-нибудь такого поворота?»

«Начинаем!» — скомандовал Грэхэм Монтегю, уже слегка навеселе.

Фильм начинался относительно «невинно». Гермиона в псевдо-викторианском платье горничной, робкая, с опущенным взглядом. Но камера настойчиво выхватывала детали: кожаный ошейник на шее, мелькнувшую под юбкой кожаную подвязку. Слизеринцы комментировали каждый кадр.

«Смотрите-ка, ошейничек! — ехидно заметила Трейси. — Прямо как у собачки».

Потом пошел разворот сюжета. «Хозяйка» в латексе приказывала Гермионе раздеться. Камера крупно взяла ее лицо, когда пальцы дрожали, расстегивая пуговицы платья. Страх в ее глазах был неподдельным.

«Боже, она действительно боится, — флегматично констатировал Нотт, потягивая виски. — Интересно. Я думал, это все понарошку».

«Молчи и смотри, — бросил Забини, его взгляд прилип к экрану. — Лучшее впереди».

И лучшее, с точки зрения этой компании, наступило. Сцена порки. Гермиона и другая рабыня, связанные, стояли на коленях друг напротив друга. Плеть со свистом рассекала воздух. Первый удар — и на белой коже вспухала алая полоса. Гермиона вскрикнула, ее тело дёрнулось.

«О-хо-хо! — заорал Монтегю, тыча пальцем. — Получи, всезнайка!»

За каждым ударом следовал хохот, одобрительные возгласы. Они обсуждали технику порки, сравнивали с другими фильмами, ставили баллы за «естественность реакции». Когда на экране холодные карабины щелкнули, соединив кольца в сосках двух женщин, в комнате воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием.

«Это... изобретательно, — наконец выдавил Забини, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме насмешки. Что-то вроде жадного уважения к извращенности замысла.

Кульминационная сцена с трах-машинами и синхронными ударами плети завела их окончательно. Они кричали, как на спортивном матче, когда тела на экране выгибались в немых, судорожных криках. Когда Гермиону накрыла волна конвульсивного оргазма, а ее партнерша, дернувшись, причинила ей новую боль через карабин, Дэвис захлопала в ладоши.

«Браво! Просто браво! Оргазм от боли и унижения! Она идеальная шлюха! Нашла свое призвание!»

Фильм кончился. Включился свет. Лица слизеринцев были возбуждены, глаза блестели.

«А что у нас следующее? — нетерпеливо спросил Монтегю. — Я слышал, там есть сцена с собаками?»

«Позже, — отмахнулся Забини, но в его глазах горел тот же огонек. — Давайте «Электро-сабмишн». Хочу посмотреть, как умнейшая ведьма кончает от ударов током».

И они продолжили. Вечер превратился в извращенный кинофестиваль, где главной приманкой было полное, детальное, снятое в высоком качестве унижение той, кто когда-то олицетворяла для них все, что они презирали: труд, знания, принципы, «грязнокровную» наглость. Каждая сцена разбиралась на косточки. Татуировки («Посмотрите на эти сердечки! Как у дешёвки с вокзала!»), пирсинг, ее предательские физиологические реакции («Смотрите, как её трясёт! Кончает, как последняя тварь!»).

Они не просто смотрели порно. Они справляли тризну по Гермионе Грейнджер. И получали от этого садистское, беспредельное наслаждение. Для них это был лучший день за многие годы.

***

(Гарри Поттер)

Дождь барабанил по окнам, сливая огни ночного Лондона в грязные разводы. В доме царила тишина, нарушаемая лишь треском камина и сдавленным дыханием Гарри Поттера. На экране монитора двигались тени. В одной из которых он с ужасом узнавал черты лучшей подруги.

Он нашел это случайно. Рекламный баннер на сомнительном сайте. Имя ударило в висок, как бладжер. HERMIONE GRANGER. Сначала он подумал о совпадении, о подделке, о гадкой шутке. Потом он увидел превью. Кадр крупным планом: заплаканное лицо, знакомые до боли карие глаза, полные такого немого, животного ужаса, что у него перехватило дыхание. И эти волосы... ее волосы. Он нажал «play». С этого момента он не мог остановиться.

Фильм за фильмом. Кадр за кадром. Это было похоже на вскрытие живого человека, на медленное, детальное уничтожение всего, что он знал о Гермионе Грейнджер. Его мозг отказывался складывать образы в целостную картину. Умнейшая ведьма своего поколения, читающая лекции о правах домовых эльфов, стоит на четвереньках, и ее... ее лижет собака. Шершавый язык крупным планом, судорожная дрожь ее тела, искаженное гримасой лицо, в котором сквозь отвращение и страх пробивалось нечто иное, что-то глубоко постыдное и физиологическое. Гарри вырвало. Прямо на ковер. Он отполз, вытер рот рукавом, но глаза снова прилипли к экрану. Он должен был видеть. Он был следователем. Он должен был собрать улики, даже если эти улики разрывали ему душу на части.

Он смотрел сцену с электричеством, когда ее тело выгибалось в немой судороге от разрядов, а на лице застывала маска экстаза, смешанного с агонией. Он видел, как ее приковывали цепями к другой женщине, и каждое движение причиняло им обеим боль через золотые карабины, впившиеся в плоть. Он не отрывал взгляда от сцены тройного проникновения, где ее использовали, как бездушный объект, а ее собственное тело, предательски влажное, откликалось судорожными спазмами.

Шок сменился леденящей, тошнотворной ясностью. Это была правда. Ее лицо. Ее имя. Ее тело, помеченное татуировками, которые он никогда не мог бы представить на ее коже: похабные сердечки, гриффиндорский лев в кощунственной позе, слизеринский змей, взирающий с презрением. Это была она. И это было сделано добровольно. Никаких следов Империуса, никаких пыток в прямом смысле. Только... согласие. Продажа.

Почему?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и безответный. И вместе с ним всплывали другие, давно похороненные чувства. Он всегда восхищался ею. Доверял ей, как себе. Любил ее, как сестру. Но сейчас, глядя на ее обнаженное, отданное на поругание тело, он с ужасом признался себе: это не была братская любовь. Она ему нравилась. Как девушка. Ее ум, ее решимость, ее упрямая челюсть, когда она была чем-то увлечена. Но Рон... Рон был влюблен в нее. И он отсупил, даже не попробовав признаться, ни ей, ни себе. А потом появилась Джинни, его Джинни, солнечная и живая. И свои чувства к Гермионе он задвинул так глубоко, что почти забыл о них. До этого момента.

Теперь, видя ее в таком... состоянии, эти чувства вспыхнули жгучей, болезненной смесью жалости, невыразимой боли и черной, грязной ярости. Ярости на тех, кто это сделал. И на нее. За то, что позволила. За то, что не пришла. Не позвала на помощь.

Он просидел так всю ночь, прокручивая самые ужасные сцены снова и снова, пытаясь найти ключ, улику, причину. Он не мог оторваться. Это был его долг. Его наказание за то, что он не уберег ее.

Через два дня, с трясущимися руками и лицом, на котором застыла маска профессионального спокойствия, он стоял на пороге уютного дома Грейнджеров. Запах печенья и старой бумаги ударил в нос, вызвав новый приступ тошноты.

Разговор был осторожным, как разминирование. Мистер и миссис Грейнджер, постаревшие, но светящиеся гордостью за свою дочь, были рады его видеть. Да, Гермиона уехала. Такой шанс выпал — учеба за границей, стажировка. Пишет редко, но они понимают, она очень занята, строит карьеру.

«После того, как папа поправился, она прямо воспряла духом, — сказала миссис Грейнджер, наливая чай. Ее глаза были чистыми, доверчивыми. — Эта болезнь его так подкосила, лечение было дорогим... Но Гермиона помогла. Нашла какую-то стипендию, подрабатывала. Вытащила нас. Наша девочка».

Гарри почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Дорогое лечение. Она нашла деньги.

Все встало на свои места. Чудовищная, извращенная, но понятная мозаика. Она не продалась из-за разврата или жажды наживы. Она продала себя, чтобы спасти отца. Она пошла на это отчаянное, ужасающее средство, потому что другого выхода не видела. Или не хотела видеть. Гордость. Всегда ее проклятая гордость. Не попросить помощи у друзей, у него. Взять все на себя. Заплатить самую высокую цену.

Когда он вышел на улицу, холодный воздух обжег легкие. Вина навалилась на него такой тяжестью, что он едва не рухнул на колени. Он был Гарри Поттер, герой, владелец состояния, влиятельный мракоборец. И его лучшая подруга, его Гермиона, в отчаянии продала свое тело, свою душу, свое имя в самое грязное порно, чтобы заплатить за лечение отца. А он ничего не знал. Не видел. Не помог.

Он отдалился от нее сразу после школы, после победы, после специального восьмого курса, который Гермиона заставила их закончить. Рон ревновал, Джинни недобро смотрела, и они с Гермионой перстали общаться наедине, только дежурные фразы во время общих встреч. Потом Гермиона с Роном расстались и она пропала из его поля зрения. Он думал, она уехала куда-то учиться, немного обижался, что она не пишет. Почему ему в голову ни разу не пришла мысль написать ей первым?

Он стоял, прислонившись к стене, и тихо, безнадежно рыдал. Он потерял ее дважды. Сначала когда она исчезла. Теперь — когда понял, что та Гермиона, которую он знал, была убита не врагами, не темной магией, а отчаянной попыткой сделать правильное дело. А он, как и всегда, опоздал.

***

(Рон Уизли)

Квартира Рона была погружена в темноту, освещенную только мерцанием телевизора. Он сидел, пригвожденный к дивану, как к позорному столбу. Бутылка огненного виски стояла почти пустая у его ног.

Он начал с первого фильма, и с самого начала его тело отреагировало предательским толчком внизу живота. Шок, ярость, неверие — все это смешалось с темной, липкой волной возбуждения, когда он увидел ее, такую знакомую и такую чужую, связанную и беспомощную. Он пытался бороться с этим, но не мог. Его рука, будто сама по себе, потянулась к ширинке.

Когда на экране в третьем фильме три темнокожих актера, массивных и мускулистых, начали использовать Гермиону, Рон замер. Он видел, как ее маленькое, хрупкое тело исчезало под ними, как его грубо раскачивали, как ее лицо заливалось слезами. И он видел, как в какой-то момент ее бедра начали судорожно подрагивать в такт их движениям, как из горла вырвался хриплый, непроизвольный стон. В этот момент Рон, сжав зубы от стыда и ненависти к себе, кончил. Быстро, болезненно, с тихим рыком. Он вытер руку об диван, чувствуя себя последним ублюдком.

Он не остановился. Он перемотал к четвертому фильму, к сцене в воздухе. Гермиона и темнокожая женщина, связанные, вылизывали друг друга. Крупные планы на языки, на их половые губы, на лица, искаженные не то от страдания, не то от наслаждения. Рон снова почувствовал, как тепло разливается по его животу. Она лесбиянка? Она всегда была лесбиянкой? И притворялась со мной? Мысль жгла, но и возбуждала своей похабностью. Он снова дрочил, глядя, как тело Гермионы выгибается в воздухе, и кончил в молчании, когда на экране обе женщины закричали одновременно.

Но пиком, точкой невозврата стал седьмой фильм. Сцена с собаками. Рон смотрел, не дыша. Когда ротвейлер начал лизать ее, а ее тело ответило той самой, предательской дрожью, он почувствовал, как его собственная плоть наполнилась кровью с новой, неистовой силой. Это было отвратительно. Это было за гранью. Но его возбуждение было сильнее разума. Когда пес вошел в нее, а Гермиона, вместо того чтобы сопротивляться, выгнула спину и издала протяжный стон, в котором смешалась вся боль и тот самый, порочный, животный оргазм — Рон кончил в третий раз

"Она шлюха, — прошептал ему какой-то внутренний голос. Настоящая шлюха. Ты видел, как она кончает, когда ее трахают в жопу? Ты видел ее лицо, когда ее лизала собака? Она всегда такой была. Просто притворялась с тобой. Притворялась хорошей девочкой, умницей, а на самом деле... на самом деле ей нужно было вот это. Грубое, животное, грязное."

Мысль была отравленной, но она прижилась, укоренившись в его обиде, в его давней неуверенности рядом с ней. Она всегда была слишком умной для него. Слишком хорошей. А теперь он видел настоящую ее. Ту, что водила его за нос, играя в недотрогу, в то время как ее настоящие желания были такими... низменными.

Он сидел в темноте, липкий, вонючий, разбитый. Образы жгли сетчатку. Он ненавидел ее. Ненавидел за то, что она это сделала. Ненавидел за то, что его тело откликнулось на это. Ненавидел себя. Но под этой ненавистью тлело уродливое, горькое понимание: она была шлюхой. Настоящей. А он, дурак, видел в ней принцессу.

Он встал, тяжело дыша, и пошел в душ. Отмылся. Надел чистую одежду. Когда вернулась Лаванда, он молча взял ее за руку и повел в спальню. В его движениях не было ни ласки, ни желания. Была только потребность. Потребность залить грязные образы другим телом, доказать что-то, утвердиться.

Лаванда, удивленная, но быстро сориентировавшись, радостно отдалась его напору. Он трахал ее жестко, молча, с закрытыми глазами, но не видел ее. Он видел татуированные бедра, выгибающиеся под толчками, слышал не ее стоны, а хриплый крик с экрана. Лаванде нравилась эта грубая, животная энергия. Она обвила его ногами, поощряя, принимая. Для нее это был просто страстный секс. Она не знала, что стала заместительной жертвой в его внутренней войне, живым противоядием от призрака Гермионы, который теперь навсегда носил в его голове клеймо похотливой, развратной шлюхи.

***

(Джинни Уизли и Лаванда Браун)

Бутылка дешёвого розового вина была уже почти пуста, но накал страстей в гостиной только рос. Здесь пахло завистью, вырвавшейся на свободу после долгого заточения. На большом экране телевизора, купленного Гарри на прошлый день рождения, застыл кадр из второго фильма: Гермиона, впряженная в тележку.

«О, Мерлин, дай мне силы, я сейчас умру!» — взвизгнула Лаванда, сползая с дивана от смеха. Ее лицо было красным, макияж размазан. — «Смотри, смотри на неё! Нашу «принцессу библиотеки»! Выглядит, как настоящий ослик».

«Смотри, как она старается! — отвечала Джинни. — Напрягает каждую жилку. Вся мокрая от пота. И для чего? Чтобы прокатить какую-то стерву в тележке. Вот она, карьера нашей отличницы! Физический труд. Ха! Она же всегда презирала всё физическое, всё неинтеллектуальное. А теперь — вот он, её истинный талант».

Они упивались каждым её стоном, каждым болезненным растяжением мышц.

Когда ледяная вода из шланга ударила Гермионе между ног, Джинни вскрикнула от неожиданности. Но то, что последовало дальше, заставило их обеих замереть в немом восторге.

Тело на экране сначала свело от шока, а затем начало биться в серии коротких, диких, конвульсивных оргазмов. Звук был отвратительным и невероятно откровенным — хриплые, захлёбывающиеся всхлипы, смешанные с плеском воды.

«Кончает... — прошептала Лаванда, её глаза были прикованы к экрану. — Она кончает... от воды. От холодной, грязной воды. Без рук, без мужчины... просто от удара струи. Как животное... как сука, которую поливают во время течки».

Джинни не могла оторвать взгляда. Это был крах всех барьеров. Интеллект, воля, принципы — всё было смыто, как грязь, обнажив голую, дрожащую физиологию. «Вся её гордость... — тихо сказала Джинни. — Вся её «недоступность». Стоило открыть кран... и она вот. Мокрая, дергающаяся, ничего не соображающая тварь».

Джинни, сидящая, поджав ноги, сжимала в руке бокал так, что костяшки пальцев побелели. Но на её лице играла широкая, ядовитая улыбка.

«А ты помнишь, — начала Джинни, голос её был низким, нарочито спокойным, но каждое слово било, как хлыст, — как она на уроках поднимала руку? И этот её взгляд — свысока, снисходительно, на нас, «недоучек».

«Помню, — фыркнула Лаванда, наливая себе ещё. — А её исправления? «Профессор Флитвик, на самом деле, согласно «Теории магических резонансов» Брандлэша, это заклинание требует чуть больше круговых движений». Боже, как же я её ненавидела в эти моменты! Такая вся правильная, такая умная!»

«И этот её тон, — подхватила Джинни, её глаза сузились. — Как будто она уже всё знает, а мы тут просто мучаемся из-за своей глупости. И Гарри... — голос Джинни дрогнул на имени мужа. — Гарри слушал её, раскрыв рот. Как будто каждое её слово было откровением. А на меня смотрел как на... на миленькую, весёленькую, глупенькую девочку. Рядом с ней я всегда должна была чувствовать себя дурой».

Она не признавалась в этом даже себе годами. Но сейчас, глядя на экран, на то, во что превратилась её «соперница», все старые обиды вылезли наружу, гнойные и жирные.

«А Рон? — язвительно вставила Лаванда. — Рон вообще был её верным псом. Тянулся к ней, как мотылёк на свет. А она смотрела на него, как на... ну, примерно как сейчас на неё смотрят вот эти, с плётками».

«И ведь притворялась! — воскликнула Джинни, тыча пальцем в замерший кадр. — Притворялась такой скромной, такой правильной! А глянь-ка сейчас!»

Они снова включили воспроизведение. Крупный план на спину Гермионы, на ягодицы. Лаванда приглушила звук, чтобы лучше комментировать.

«Вот, смотри на её «достижения», — ехидно сказала Лаванда. — Эпиляция. Кожа гладкая, как у ребёнка. Или как у породистой рабыни. Чтобы ничто не отвлекало от главного — от этих шедевров».

Они детально разбирали каждую татуировку.

Лаванда ткнула длинным ногтем в экран, прямо в застывшее изображение груди Гермионы. «Ну надо же. Сердечки. На сосках. Какая тонкая, блять, художественная мысль».

Джинни фыркнула, откидываясь на подушки. «Да уж. Прямо из журнала «Как выглядеть как дешевая шлюха за десять простых шагов». Шаг первый: набей похабное сердечко прямо на титьку. Классика. Я думала, у нашей «интеллектуалки» вкус будет... ну, не знаю, изысканнее. Ан нет».

«Может, это её фирменный знак? — хихикнула Лаванда. — Типа, «услуги оказываются с любовью»? Только любовь эта, видимо, по галеону за час».

Джинни щелкнула пультом, сменив кадр. Изображение сместилось ниже, остановившись на лобке. Четкая, изящная надпись выплыла на экран: Smartest Witch.

Лаванда замерла на секунду, её бровь поползла вверх. Затем громкий, визгливый хохот вырвался из её горла. «О, Мерлин! О, нет! Это... это же её прозвище! Её кличка!»

«Её титул, — поправила Джинни, и её губы растянулись в широкой, белозубой улыбке. Её глаза сияли оржеством. — Титул, которым она так гордилась. Который все, включая профессоров, повторяли с придыханием. «Умнейшая ведьма».

«И где он теперь красуется? — Лаванда схватилась за живот, давясь от смеха. — Прямо над киской! Это же надо было так придумать! Каждый, кто к ней лезет, теперь обязан сначала прочитать её главную гордость!»

Джинни кивнула, её взгляд скользил по изящным буквам. «Это не просто татуировка. Это — инструкция. Объяснение для клиентов. Мол, не пугайтесь, джентльмены, эта шлюха не простая. Она — умнейшая. А значит, будет понимать с полуслова, что от неё требуется. И, возможно, даже сама предложит что-нибудь эдакое... интеллектуальное». Она фыркнула.

«О да! — подхватила Лаванда, её глаза блестели злорадством. — «Умнейшая ведьма к вашим услугам, сэр. Какие извращённые фантазии будем воплощать сегодня? Могу прочитать лекцию по трансфигурации, пока вы меня трахаете в жопу, сэр!» Это же идеально».

«Она всегда свысока смотрела на всех, кто не мог поддержать её умных бесед, — холодно сказала Джинни. — Считала нас, простых девчонок, идиотками. А теперь её главный «интеллектуальный актив» — это похабная вывеска над той самой дыркой, которую она, как оказалось, всегда была готова продать. Какая ирония. Какая потрясающая, божественная ирония».

Лаванда вытерла слезу смеха. «И эти подвязки на бёдрах! С бантиками! Божечки, какие же они... дешёвые. Прямо как в тех журналах для волшебников среднего возраста».

Джинни прищурилась. «Всё сходится. Полный комплект дешёвой шлюхи. Не хватает только...»

«Стой, Джин, — перебила Лаванда. — Перемотай на ту её... эм, художественную композицию на заднице. Я не рассмотрела».

Джинни щёлкнула пультом. На экране появился крупный план татуировки на левой ягодице: гриффиндорский лев в похабной позе с девушкой, похожей на Гермиону.

Лаванда издала приглушённый визг. «О-МОЙ-БОГ. Это же... это же лев! Гриффиндорский лев! И ОНА под ним?»

«Ха-ха-ха! — залилась Джинни, её злорадство достигло новой высоты. — Вот они, истинные фантазии нашей «умнейшей ведьмы»! Весь её пафос, вся её гордость — а в тайне мечтала, чтобы символ храбрости трахнул её, как последнюю шлюху!»

Они смеялись до слёз, пока Джинни не перемотала к сцене, где виден пирсинг на груди крупным планом. Массивные золотые кольца в сосках заставили Лаванду фыркнуть. «Серьги-гиганты! Чтобы удобнее было дёргать, когда «умнейшая ведьма» усердно работает ртом?»

«Наверное, — усмехнулась Джинни. — Её «интеллектуальные» соски теперь оснащены ручками для управления. Прогрессивная шлюха».

Затем на экране возник самый откровенный ракурс, показывающий пирсинг в промежности. Лаванда присвистнула. «Колечко в клиторе? И гирлянда на половых губах? Ну, разумеется!»

«А как же, — кивнула Джинни, с холодным интересом разглядывая блестящие ободки. — «Умнейшая ведьма» должна быть оснащена. Чтобы клиентам было не только интеллектуально, но и удобно, и весело. Можно потягать за колечки, поиграть... как с пошлой игрушкой».

«Идеально для грязнокровки, — с сладкой язвительностью заключила Лаванда. — Всё её высокомерие, вся ее мораль — всё это в итоге свелось к этому. К набору похабных рисунков и удобных металлических ручек на её продажном теле. Чтобы всем было окончательно понятно: здесь не думают. Здесь — ебут. И «умнейшая ведьма» от этого кончает. Громко и с удовольствием».

Джинни молча подняла бокал в сторону экрана, в немом, ядовитом тосте. Падение было полным. И они видели каждую его потрясающую, отвратительную деталь.

Они смотрели, как Гермиону и другую рабыню пороли плетьми, синхронно. Каждый удар отзывался криком. Но не только криком. Было что-то ещё в её стонах — надрывное, тёмное.

«Ей нравится, — с внезапной уверенностью заявила Лаванда. — Не просто терпит. Смотри на её глаза! Они блестят! Она в этом находит что-то».

А потом — Гермиону и чернокожую девушку подвесили в воздухе, связанных, и заставили вылизывать друг друга. Крупные планы на языки, на вжатые в чужие промежности лица.

«Ле-ес-би-ян-ка! — пропела Джинни, растягивая слово с ядовитым сладострастием. — Наша правильная, принципиальная Гермиона... лижет киску! И, похоже, сама тает от этого! Ну конечно! Она же всегда была слишком умной для мужчин! Для таких простых, как Рон! Ей нужно что-то утончённое, сложное... вот, женщина её уровня! Только уровень-то этот оказался в грязи! Наша гриффиндорская чистюля, оказывается, любит девочек! И любит, когда её порют! Оказывается она, вся такая правильная, мечтала, чтобы её привязали и выпороли! Какая лицемерка!"

Они ржали, глядя на то, как тело Гермионы выгибалось в воздухе, как она кончала, скованная и подвешенная, в рот другой женщины. Это было разоблачением, крушением последнего идола. Она была не просто шлюхой. Она была извращенной шлюхой. И это знание наполняло их ликующим презрением.

А потом на огромном экране разворачивалось немыслимое.

Сначала Гермиону привязали. Лежа на спине, растянутая ремнями, она была похожа на жертвенное животное. Гель, блестящий и липкий, густо нанесли на её живот, грудь, на всю её промаркированную кожу.

«Зачем они это делают? — прошептала Лаванда, но вопрос повис в воздухе.

На экран вошли собаки. Ротвейлер и овчарка. Они обнюхали воздух и, послушные команде дрессировщика, подошли.

«Они же... будут её лизать, — сказала Джинни, и в её голосе не было вопроса, только констатация.

И они начали. Широкий, розовый, шершавый язык ротвейлера впервые медленно провёл по животу Гермионы. Её тело дёрнулось, как от удара током. Не от боли. От шока, от невероятности происходящего.

Лаванда удивленно ахнула, прикрыв рот. «Нет...»

Но «нет» уже ничего не значило. Собаки продолжали. Языки скользили по рёбрам, по татуировкам-подвязкам, по изящным линиям мышц её пресса. Потом — выше. К груди. К ярко-красным сердечкам и массивным золотым кольцам в сосках. Крупный план запечатлел, как шершавая поверхность трётся о металл, оттягивая нежную плоть.

«Смотри на её лицо, — тихо прошипела Джинни, её глаза прилипли к экрану.

Лицо Гермионы было залито слезами. В её глазах стоял ужас, стыд, отчаяние. Но было и что-то ещё. Её губы были приоткрыты, дыхание стало прерывистым, неровным. На щеках, под краской слёз, запылал яркий, болезненный румянец.

«Она... она краснеет, — с недоверием прошептала Лаванда.

А потом овчарка опустила голову ниже. К промежности. К татуировке «Smartest Witch». К гирлянде золотых колец на половых губах.

И тут тело Гермионы ответило уже не просто вздрагиванием.

Оно дрогнуло. Глубоко, изнутри. Её бёдра совершили непроизвольное, короткое движение навстречу. Из её горла вырвался низкий, хриплый стон, в котором угадывалось не только отвращение.

«Боже правый... — Джинни откинулась на спинку дивана, её глаза расширились. — Она возбуждается. От собачьего языка. Смотри! Она влажная! Видишь?»

Камера, беспристрастная и наглая, крупно показала блеск на её коже, не только от геля. Лаванда замерла, её собственное дыхание спёрло. «Это... это невозможно...»

Потом Гермиону отвязали. Она медленно, как автомат, поднялась на ноги, её тело дрожало мелкой дрожью. Она опустилась на четвереньки. Сама. Без принуждения. И снова собаки, уже возбуждённые запахом и её реакцией, приблизились.

«Она сама... она сама встала раком для них, — голос Лаванды был полон какого-то ужасного восхищения.

Языки снова нашли свою цель. Теперь уже прямо, настойчиво, вылизывая её промежность, её анус. И тело на экране не лежало пассивно. Оно выгибалось. Спина прогибалась дугой, таз подавался навстречу животным ласкам. Её стоны стали громче, отчётливее. В них теперь слышалась не только боль, но и надрыв, какое-то дикое, захлёбывающееся напряжение.

«Она не просто терпит, — прошептала Джинни, и в её голосе впервые прозвучало что-то вроде жадного понимания. — Она... она этого хочет. Смотри, как она двигается!»

И тогда ротвейлер, ведомый инстинктом, встал на задние лапы. Вес придавил Гермиону. Могучие лапы с тупыми когтями обхватили ее за бока, впились ей в кожу чуть выше тазобедренных костей, зафиксировав в удобном для себя положении. Камера поймала момент, когда когти прочертили на белой коже тонкие красные полосы.

«Ой, он её царапает! — воскликнула Лаванда, но тут же её лицо расплылось в презрительной гримасе. — Хотя... какая разница этой сучке? Ей бы только кончить. Она, смотри, даже не вздрогнула от этого. Ей всё равно».

«Вздрогнет позже, — холодно парировала Джинни, не отрывая глаз от экрана. — И тут же залечит. Умнейшая ведьма. Мастер всех заклинаний. Даже собачьи царапины на своем грязном теле вылечит за секунду. Всегда все под контролем. Кроме, похоже, собственного животного нутра».

Могучие животные бёдра нашли свою цель и начали движение.

Лаванда вскрикнула, но не от ужаса. От невероятности зрелища. Джинни застыла, её рот был приоткрыт.

Первые толчки были грубыми, неловкими. Гермиона взвизгнула от боли. Но через полминуты что-то изменилось.

«Джинни... — хрипло позвала Лаванда, тыча пальцем в экран. — Смотри на её задницу».

Спина Гермионы, её ягодицы со львом и змеёй — они пришли в движение. Не просто дёргаясь от толчков. Нет. Это были ответные движения. Короткие, мощные толчки навстречу. Она начала подмахивать. Сначала робко, потом всё увереннее, всё отчаяннее. Её тело двигалось в такт с животным, её таз работал, её мышцы напрягались и расслаблялись в унисон с этим чудовищным ритмом.

«Она... она ему помогает трахать себя! — голос Лаванды сорвался на визгливый смех, в котором было истерика и дикий восторг. — Смотри! Она трахается с ним! Подмахивает! Как сучка! Активно!»

Джинни не смеялась. Она смотрела, затаив дыхание, её глаза горели ликующим огнём торжества. Все её страхи, вся ревность к этой девчонке, которая всегда была умнее, ближе к Гарри, — всё это нашло своё чудовищное, идеальное разрешение. «Так вот ты какая, — прошептала она. — Вся твоя гордость, весь твой ум... всё это оказалось ничем. Всё это не нужно, чтобы подмахивать кобелю. Чтобы получать от этого удовольствие».

«Погоди... он ведь уже... долго, — Лаванда смотрела работающего как порешнь кобеля с неподдельным удивлением. — Разве обычный пес может так... выносливо? Может, он не простой? Волшебный какой?»

«Волшебный? — Джинни фыркнула, и в её голосе зазвучала ледяная, ядовитая насмешка. — Нет. Просто отлично выдрессированный. Привыкший к работе. Наверное, таких вот «особенных» клиенток, как наша мисс «Умнейшая ведьма», он обслуживает регулярно. Она для него — просто ещё одна сучка. Особенная только надписью на лобке и завышенным самомнением в прошлом».

На экране ритм стал яростным, животным. Дыхание Гермионы превратилось в сплошной хриплый вой, её тело было покрыто потом, её движения стали неистовыми, отчаянными. Она не просто участвовала. Она *жаждала* этого. Это было ясно. Явно, в каждом мощном толчке её бёдер навстречу псу, в каждом выгнутом сухожилии.

И потом — кульминация. Её тело внезапно выгнулось в тугую, неестественную дугу, все мышцы застыли в максимальном напряжении. Из её горла вырвался не крик, а долгий, пронзительный, *животный* вопль чистого, неконтролируемого экстаза. Это был крик удовольствия. Дикого, всепоглощающего, позорного удовольствия. Её тело затряслось в серии таких сильных, судорожных оргазмических спазмов, что казалось, оно разорвётся. Она кончала. Бурно. Истерично. С тем самым криком, который не оставлял сомнений в природе её наслаждения.

Через несколько секунд, будто в ответ, ротвейлер издал низкое, победное рычание, его толчки стали финальными, и он, тяжело дыша, замер.

В комнате повисла оглушительная тишина. Потом Лаванда медленно повернулась к Джинни. На её лице было выражение полного, безоговорочного, восторженного злорадства.

Джинни откинулась на спинку дивана. Из её груди вырвался долгий, глубокий, почти блаженный вздох. В её глазах, наконец, погас последний огонёк неуверенности, последняя тень того жгучего, гложущего комплекса неполноценности, который она годами носила в себе рядом с Гермионой Грейнджер.

Она смотрела на экран, на это жалкое, использованное, покрытое животными выделениями тело, и чувствовала полное, абсолютное удовлетворение. Всё встало на свои места. Та девушка, чей взгляд когда-то мог заставить её, Джинни Уизли, почувствовать себя глупой, неотесанной, недостойной, исчезла. Была не просто унижена, а стёрта. На её месте оказалась вот эта тварь. Не умная ведьма и не призрак, стоявший между ней и Гарри. А просто сучка. В самом буквальном, животном значении этого слова.

«Животное, — произнесла она тихо, и в её голосе звучала констатация окончательной победы. — Грязнокровное животное! Мы всегда это знали. Чувствовали. Всегда. А она нос задирала! Умничала! Рона у тебя водила за нос. К Гарри лезла».

«Видела? Видела, как она кончала? — смеялась Лаванда. — Кричала от удовольствия! Как последняя сука! Настоящая сука! Она ведь всегда задирала нос. А сама... сама оказалась вот этим. Сукой, кончающей под псом».

«Это её истинное лицо. — говорила Джинни. — Всё её высокомерие — просто маска. Внутри всегда была вот эта... эта тварь, которая хочет, чтобы её трахали звери».

Они выпили остатки вина залпом.

«Гарри теперь о ней и думать не будет, — с глубоким удовлетворением сказала Джинни. — Как можно тосковать по... по этому? Если он увидит эти кадры — то всё. Он поймёт, кем она всегда была».

«А Рон... — Лаванда сладко потянулась. — Рон теперь будет смотреть на неё другими глазами. Не как на недоступную всезнайку, а как на вот эту шлюху. И я теперь для него точно — самая нормальная, самая лучшая. Я, а не та, что кончает от животных».

Они тихо смеялись вместе с Лавандой. Но смех Джинни был уже другим — спокойным, уверенным. Зрелище было слаще любого вина. Это было доказательство. Окончательное и неоспоримое. Гермиона Грейнджер, лучшая ученица, умнейшая ведьма, символ всего, к чему Джинни когда-то тщетно стремилась и перед чем чувствовала себя ущербной, оказалась не выше её, а бесконечно, до самого дна, ниже.

Они пересматривали кульминационный момент снова и снова, смакуя каждый конвульсивный толчок её тела, каждый звук её животного крика наслаждения. Их триумф был полным. Призрак, отравлявший их жизни, был не просто унижен. Он был разоблачён. Показал своё истинное, звериное нутро. И они, Джинневра и Лаванда, могли теперь свысока смотреть на это падение, на эту окончательную, животную метаморфозу Гермионы Грейнджер. И это знание было таким сладким, таким освобождающим, что оно стоило всех былых мук ревности и неуверенности. Миф был развенчан. Призрак великой героини Грейнджер исчез. И мир, наконец, стал по-настоящему справедливым. Правильным.