Прошел месяц с момента нанесения татуировок, и тело ее, казалось, начало смиряться с ними как с новой, неотъемлемой частью своего ландшафта. Но душа не смирялась никогда. Внутри все еще бушевала тихая, непрекращающаяся буря из стыда, ненависти и той предательской искры, что вспыхивала в самый неподходящий момент.

Вечерний ритуал начался, как всегда, с позы ожидания у двери. Гермиона стояла на коленях, бедра раздвинуты, руки за головой, ее взгляд прикован к узору паркета. Внутри, как всегда, покоилась металлическая пробка, а мысли, вопреки всем запретам и наказаниям, уносились далеко за пределы этих стен. Сегодня она закончила сложный модуль по стратегическому менеджменту в гостиничном бизнесе. В голове, поверх унижения и страха, роились планы — фантастические, невозможные, но такие сладкие. Как она использует эти знания, если... *когда*... освободится.

Щелчок замка вернул ее в реальность с ледяной резкостью. Дверь открылась, и в проеме возникла Пэнси. Она была в вечернем платье из темно-зеленого шелка, подчеркивающем все ее изгибы, а в руках держала папку с документами. Вид у нее был усталый, но довольный — деловой день, судя по всему, был удачным. Ее зеленые глаза скользнули по фигуре Гермионы, задержались на ее лице, и в них мелькнуло нечто острое, аналитическое.

«Встань. Следуй за мной», — бросила она, проходя мимо, даже не позволив поцеловать туфлю.

Гермиона, сбитая с толку этой краткостью, поднялась, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют. Она последовала за Персефоной в гостиную, где та сбросила папку на диван и, не снимая платья, опустилась в свое кресло у камина. Она откинула голову, закрыла глаза на мгновение, а затем открыла их и устремила взгляд прямо на Гермиону.

«Подойди. Сними с меня платье», — приказала она, и в голосе ее не было ни сладости, ни особой жестокости — только усталая власть.

Гермиона подчинилась. Ее пальцы, привыкшие к точным движениям за клавиатурой, теперь неуклюже искали невидимую молнию на спине. Шелк был холодным и скользким под ее прикосновениями. Она чувствовала тепло тела Пэнси сквозь ткань, запах ее духов — древесный, дорогой, властный. Платье соскользнуло с плеч, обнажив стройную спину, затем Пэнси помогла ему упасть на пол, оставаясь в одном лишь белье — кружевном комплекте черного цвета, который выглядел как вторая кожа.

«Теперь и белье. Медленно», — прошептала Пэнси, не отрывая от нее взгляда.

Сердце Гермионы забилось чаще. Это было частью ритуала, но сегодня что-то было иначе. Воздух казался заряженным не столько ожиданием унижения, сколько... нетерпением. Терпением хищницы, у которой есть конкретная цель. Гермиона расстегнула крючок бюстгальтера. Он упал, открыв полную, упругую грудь третьего размера с темными, набухшими сосками. Затем ее пальцы зацепились за тонкие бретели трусиков и стянули их вниз по бедрам. Пэнси слегка приподнялась, позволяя ткани соскользнуть на пол.

Теперь она сидела совершенно обнаженная, и ее поза, расслабленная и в то же время царственная, говорила о полной уверенности в своей власти. Она провела рукой по животу, затем указала Гермионе жестом вниз, к полу, между своих ног.

Гермиона поняла. Опустилась на колени. Холод паркета просочился сквозь кожу. Она знала, что от нее требуется. Раньше этот акт вызывал у нее почти физическую тошноту. Сейчас... сейчас это было частью рутины. Ее разум, однако, сегодня отказывался отключаться. Он был переполнен формулами расчета рентабельности, схемами логистических цепочек, психологическими портретами клиентов. Она думала о том, как бы оптимизировала процесс обслуживания в гипотетическом отеле, пока ее язык механически скользил по интимной, влажной плоти Пэнси.

Она делала это без энтузиазма, движения ее были техничными, но лишенными какого-либо чувства, какой-либо отдачи. Ее мысли витали где-то между анализом SWOT и страхом перед завтрашним тестом по бухгалтерскому учету. Она чувствовала вкус, ощущала текстуру, слышала учащенное дыхание над собой, но все это было как через толстое стекло — приглушенно, далеко. Ее собственная физиология молчала. Ни тепла, ни спазмов, ни предательского отклика. Только пустота выполнения долга.

И это, видимо, было заметно.

Пэнси, которая сначала лишь слегка постанывала, внезапно замерла. Ее рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась. Дыхание выровнялось, стало холодным и ровным.

«Остановись», — прозвучал голос сверху. Он был тихим, но в нем звенела сталь.

Гермиона отстранилась, подняла голову. Ее губы были влажными, взгляд — пустым и где-то далеким. Она увидела лицо Пэнси. На нем не было удовольствия. Было холодное, яростное разочарование.

«Твои мысли где-то далеко, Грейнджер», — констатировала Пэнси, не сводя с нее ледяных глаз. «Ты обслуживаешь меня, как автомат. Без души. Без... должного почтения. Твой ум, как всегда, сбежал в свои высокие сферы, пока твое тело выполняет грязную работу. Это непочтительно».

Гермиона опустила глаза, чувствуя, как привычный страх начинает шевелиться в глубине живота. «Простите, госпожа Паркинсон. Я... старалась».

«Старалась? — Пэнси усмехнулась, но усмешка была безрадостной. — Нет. Ты просто двигала языком. Твое сердце и твой разум не были здесь. Ты снова вообразила, что ты больше, чем моя рабыня. Что твои учебники важнее твоего места у моих ног».

Она медленно поднялась с кресла, величественная в своей наготе. Ее тень накрыла Гермиону.

«Завтра, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово, — тебя ждет наказание. Напоминание. Чтобы твой ум, такой изворотливый и гордый, наконец усвоил, где его настоящее место. А сейчас... убирайся с моих глаз. Твое присутствие мне противно».

Удар был не физическим, но от этого не менее болезненным. Слово «противно» вонзилось в Гермиону острее любой плети. Она покорно опустила голову, поднялась и, пятясь, вышла из гостиной, чувствуя на спине тяжелый, осуждающий взгляд.

***

Утро не принесло облегчения. Оно пришло с холодным, свинцовым чувством в груди. Гермиона выполнила все утренние ритуалы механически: душ, пробка, ожидание у двери кухни, пока Пэнси завтракала. Та не удостоила ее ни словом, ни взглядом, излучая ледяное, сосредоточенное недовольство.

После завтрака, когда Пэнси уже собиралась уходить, она остановилась перед Гермионой.

«Одевайся, — сказала она коротко. — Что-нибудь... подходящее. Мы идем в салон. Тот же самый».

Ледяная волна страха прокатилась по спине Гермионы. Снова. Так скоро. Ее ноги, казалось, приросли к полу. «Салон? Но... новые тату... они еще...»

«Они уже зажили, — оборвала ее Пэнси. — Я проверяла. Время для следующего этапа. Не заставляй меня повторять».

Взгляд, брошенный поверх ее головы, не оставлял пространства для дискуссий. Гермиона поплелась в свою комнату. «Что-нибудь подходящее» означало, как она уже знала, минималистичный позор. Она надела короткий черный топ-бюстье, едва прикрывающий грудь и оставляющий открытым живот, и кожаную мини-юбку, которая была скорее широким поясом. Нижнего белья, как всегда, не полагалось. Ошейник, пирсинг на языке, зажившие, но все еще яркие сердечки на груди — она была готова к очередному акту вандализма над собой.

Путь до салона «Eternal Ink» был таким же унизительным шествием через равнодушные и осуждающие взгляды. На этот раз она почти не обращала на них внимания. Весь ее внутренний мир был сосредоточен на ледяном ужасе предстоящего. *Что еще?* — думала она, глядя под ноги. *Что еще можно сделать с телом, которое уже изрисовано, проколото, лишено всего естественного?*

Мастер Дэмиен встретил ее с тем же профессиональным безразличием. В его кабинете пахло антисептиком и краской. Он кивнул, увидев ее, и указал на кресло.

«Мисс Паркинсон прислала новые эскизы. Довольно... детализированные. Приготовьтесь, будет долго», — сказал он, надевая перчатки.

«Что... что именно?» — прошептала Гермиона, не в силах сдержаться.

Он взглянул на монитор, затем на нее. «Подвязки. На бедрах. С бантами. И крупная сцена на левой ягодице. Ложитесь на живот».

Подвязки. Банты. Как у... как у дешевой порнозвезды или проститутки из клише. Гермиона медленно легла на холодную кожу кресла, лицом вниз. Ей снова завязали глаза черной повязкой. Темнота поглотила ее, усилив другие чувства. Она услышала жужжание машинки, почувствовала холодный спирт на коже внутренней поверхности бедер.

И началось.

Боль была знакомой — острая, жгучая, бесконечная игра тысяч игл. Но на этот раз она была протяженной. Мастер работал медленно, тщательно выводя линии. Гермиона чувствовала, как игла движется по ее коже, очерчивая что-то на правом бедре, затем на левом. Он делал перерывы, меняя пигменты. Прошло, казалось, несколько часов, когда он наконец объявил: «Первая часть готова. Перерыв. Потом — основное».

Он позволил ей сесть, снять повязку, выпить воды. Гермиона, дрожа, посмотрела вниз. На внутренней стороне каждого бедра, там, где должна была бы находиться резинка чулка, теперь красовалась изящная, но откровенно сексуальная татуировка в виде черной ажурной подвязки с ярко-красным бантом посередине. Они выглядели обманчиво красиво, как мрачное украшение. Но их значение, их расположение кричали об одном — о доступности, о специфическом, пошлом образе. Они были татуировкой-костюмом, надетым прямо на кожу. Навсегда.

Слезы застили ей глаза. Она отвернулась, не в силах смотреть.

«Ложитесь на живот. Для следующей части», — сказал мастер.

Она повиновалась. Повязка снова опустилась на глаза. Жужжание возобновилось. Но на этот раз работа была другой — более масштабной, детализированной. Игла покрывала большую площадь, боль была более разлитой, глубокой. Она чувствовала вибрацию, доходящую до кости. Мастер работал молча, лишь изредка прося ее задержать дыхание или лежать неподвижнее.

Гермиона лежала в темноте, слушая жужжание, чувствуя жгучую боль на ягодице, и представляла, что же там возникает. Ее воображение, подогретое страхом, рисовало самые ужасные образы. Пошлые надписи, похабные символы...

Когда, наконец, мастер объявил о завершении и снял повязку, Гермиона почти боялась посмотреть. Он позволил ей встать и подойти к большому зеркалу в углу. Она повернулась боком, глядя через плечо на отражение своей левой ягодицы.

И мир вокруг нее рухнул.

Татуировка была большой, цветной, выполненной с поразительным, почти фотографическим реализмом. На ее ягодице был изображен гриффиндорский лев — тот самый, что украшал герб ее родного факультета, символ отваги, благородства и чести. Но этот лев... этот лев был изображен в действии. В откровенно сексуальном, животном действии. Он стоял на задних лапах, а под ним, с поднятыми и раздвинутыми ягодицами, была изображена девушка. Девушка с длинными волнистыми каштановыми волосами, стройной фигурой... Девушка, черты лица которой, хотя и стилизованные, были до боли узнаваемы. Это была она. Гермиона.

Лев входил в нее сзади. Детали были проработаны с шокирующей откровенностью. Выражение на стилизованном лице девушки было смесью боли и экстаза. Фоном служили развевающиеся гриффиндорские шарфы, но это лишь подчеркивало кощунственность изображения. Это было не просто похабное тату. Это было глумление. Глумление над всем, что она любила, чем гордилась. Над ее домом в Хогвартсе, над ее факультетом, над ее собственным телом и достоинством. Ее символы храбрости были превращены в участников порнографической сцены с ней в главной роли.

Гермиона застыла, не в силах отвести взгляд. Внутри нее что-то разорвалось. Не стыд, не страх — нечто более глубокое. Это было осквернение ее самой сути. Ее прошлое, ее идентичность были изнасилованы и навечно вбиты в ее плоть в самой гротескной, унизительной форме. Воздух перестал поступать в легкие. Зеркало заплыло перед глазами. Она услышала далекий, чужой звук — собственное рыдание.

Мастер Дэмиен, закончив уборку, протянул ей листок с инструкциями, его лицо оставалось непроницаемым. «Крупная цветная работа. Будет болеть, опухать. Уход сложнее. Избегать давления, сидения. Спать на животе или на боку. Мазать специальной мазью».

Она взяла листок, не глядя, пальцы не слушались. Она натянула одежду, каждое движение отдавалось огненной болью в новой татуировке. Юбка задевала ее, и она взвизгнула от неожиданной остроты ощущения.

Обратная дорога была кошмаром. Каждый шаг, каждое движение мышц спины и бедра отзывалось жгучей болью на ягодице. Но физическая боль была ничто по сравнению с душевной. Перед ее глазами стояло это изображение. Лев. Гриффиндор. Она. Связанные в одном непристойном, вечном акте. Мысли о будущем, о возможном освобождении, о карьере — все рассыпалось в прах. Как она сможет когда-либо смотреть в глаза однокурсникам из Гриффиндора? Как сможет вообще когда-либо чувствовать связь с тем, что когда-то было ее домом?

Она вернулась в квартиру, шатаясь, бледная как смерть. Пэнси ждала ее в гостиной, уже переодетая в домашний халат. В руках у нее была открытая бутылка какого-то темного эля. Она оценивающе оглядела Гермиону с ног до головы.

«Ну что, показывай. Сними все», — приказала она, пригубив из бутылки.

Гермиона, движимая последними остатками автоматизма, сбросила с себя топ и юбку. Она стояла, опустив голову, дрожа от боли и унижения. Сердечки на груди, подвязки на бедрах с алыми бантиками, и эта... эта ужасная картина на ягодице. Она чувствовала, как взгляд Пэнси медленно скользит по всем этим новым меткам.

«Повернись. Дай мне оценить главное украшение», — сказала Пэнси, и в ее голосе послышалось сдержанное оживление.

Гермиона медленно повернулась, демонстрируя левую ягодицу. Она слышала, как Пэнси отставила бутылку, как встала и подошла ближе. Наступила тишина, тяжелая и зловещая.

Затем раздался тихий, восхищенный смешок. «О, Грейнджер... Это... это превосходит все ожидания. Мастер — гений. Твой гриффиндорский лев... он нашел, наконец, свое истинное призвание. И свою истинную львицу». Она засмеялась громче, и смех этот был полон безудержного, жестокого торжества. «Ну что? Нравится тебе твое новое произведение искусства?»

Гермиона сглотнула комок слез. «Я... я не люблю татуировки, госпожа Паркинсон», — прошептала она, и голос ее сорвался.

«Не любишь? — переспросила Пэнси, и смех исчез, сменившись ледяной ясностью. — Это не вопрос вкуса, дурочка. Это вопрос собственности. Моего права. Моего желания». Она обошла ее и снова встала перед ней, заглядывая в заплаканное лицо. «Ты должна понять это раз и навсегда. Это твое тело? Нет. Это *мое* тело. И я могу делать с ним все, что захочу. Я могу разукрасить его, как рождественскую елку. Я могла бы приказать покрыть татуировками твое милое, умное личико. Представь это.

«Нет... пожалуйста...» — выдавила она, и в голосе ее был такой первобытный страх, что даже Пэнси на мгновение замерла.

«Нет? — мягко повторила она. — Так значит, ты начинаешь понимать? Значит, ты осознаешь масштаб моей милости? Я ограничилась... интимными местами. Скрытыми. Я подарила тебе возможность когда-нибудь притвориться нормальной. За это ты должна быть благодарна. Искренне благодарна».

«Благодарю вас, госпожа Паркинсон, — прошептала она, и слезы текли по ее лицу ручьями. — За ваше... милосердие. За то, что не тронули мое лицо».

«Вот и умница, — кивнула Пэнси, и довольная улыбка вернулась на ее лицо. Она взяла со стола почти допитую бутылку эля. Выпила последний глоток и протянула пустую бутылку Гермионе. — А теперь... покажи свою благодарность на деле. Возьми это».

Гермиона взяла холодную, липкую от конденсата бутылку. Стекло было твердым и неуклюжим в ее руке.

«Подойди к большому зеркалу. Поставь бутылку на пол перед ним. А теперь... — голос Пэнси стал тихим, повелительным, — трахни себя ей. Насадись на нее. Как шлюха, которой ты являешься. И смотри в зеркало. Смотри на свое лицо. На свое тело. На все эти прекрасные новые узоры. Называй себя. Громко. Убеди меня, что ты поняла свой урок».

Гермиона стояла, сжимая в руке бутылку, чувствуя, как ее рассудок трещит по швам. Это было за гранью. Использовать грязную бутылку из-под пива... как секс-игрушку. Называть себя... Она посмотрела в зеркало. Увидела свое отражение — измученное, заплаканное, с разрисованным телом, с ужасом в глазах. Увидела отражение Пэнси за своей спиной — холодное, торжествующее, с бутылкой эля в руке, как скипетром.

Она опустилась на колени перед зеркалом. Поставила бутылку вертикально на пол. Широкое горлышко смотрело вверх, как немой укор. Она раздвинула бедра, позиционируя себя над ним. Боль от свежей татуировки на ягодице вспыхнула, когда она присела. Холодное, твердое стекло коснулось ее интимных мест. Она вздрогнула.

«Начинай, — скомандовала Пэнси. — И не забывай про слова».

Закусив губу до крови, Гермиона начала медленно опускаться на бутылку. Грубое стекло, не предназначенное для этого, с силой входило в нее. Боль была острой, неприятной, абсолютно лишенной даже намека на удовольствие. Она застонала, ее тело напряглось.

«Говори!» — прикрикнула Пэнси.

«Я... я шлюха...» — выдохнула Гермиона, глядя в свое искаженное болью отражение.

«Слабо! — рассмеялась Пэнси. — Ты же умная, Грейнджер. Твой интеллект — твоя визитная карточка. Используй его. Придумай что-то более изощренное. Опиши себя, свою сущность, свое новое украшение. Давай же, порази меня остроумием!»

Ирония была убийственной. Ее разум, ее гордость, должны были быть обращены на сочинение оскорблений в собственный адрес. Гермиона, поднимаясь и опускаясь на холодном стекле, сквозь боль и отвращение, заставила свой мозг работать.

«Я... я разрисованная тварь... — начала она, голос дрожал. — Моя честь... растоптана и вбита в мою же задницу... Я... ходячее надругательство над всем, что я любила... Мое тело... это пасквиль на меня саму... Я — пародия на волшебницу... шлюха с дипломом... мой ум... мой ум теперь служит только для того, чтобы придумывать, как глубже унизить себя...»

Каждое слово было ножом, который она вонзала в себя сама. И с каждым оскорблением, с каждым саднящим движением на бутылке, в ней начало происходить нечто ужасное. Боль, унижение, отчаяние и это чудовищное, вынужденное самоуничижение начали создавать тот самый токсичный коктейль, к которому ее нервная система уже была приучена. Физический дискомфорт смешивался с психологическим эквивалентом самобичевания. И в этой гремучей смеси, против ее воли, из самых глубин, начало подниматься знакомое, ненавистное тепло.

Оно было слабым поначалу, заглушенным болью. Но оно было. Ее тело, преданное и сломленное, откликалось на этот экстремальный стресс, на эту полную потерю контроля и достоинства, так, как научилось — физиологическим возбуждением. Это не было удовольствием. Это было нервным срывом на языке плоти.

«Да! Вот так! — подстегивала ее Пэнси, видя, как тело Гермионы начинает реагировать, как движения становятся не просто механическими, а отчаянными, яростными. — Кончай, тварь! Кончай от стеклянной бутылки, как последняя, жалкая пьяная шлюха! Кончай, глядя на то, во что ты превратилась!»

Это стало последней каплей. С громким, сдавленным криком, в котором смешалась вся ее боль, стыд и это чудовищное, нежеланное возбуждение, Гермиону накрыло. Оргазм, который прокатился по ней, был конвульсивным, болезненным, отравленным ненавистью к себе. Он не принес облегчения, а лишь углубил пропасть отчаяния. Ее тело тряслось, она почти упала на бок, выдернув бутылку из себя с болезненным хлюпающим звуком.

Она лежала на полу, тяжело дыша, вся в поту, слезах и собственных выделениях. Отражение показывало полную картину ее падения: разрисованное, использованное, плачущее существо.

Пэнси медленно подошла, посмотрела на нее сверху с холодным удовлетворением. «Вот теперь урок усвоен. Надеюсь, надолго. Убери здесь. И помни... — она наклонилась, и ее шепот был сладким ядом, — каждый раз, когда ты будешь видеть в зеркале свой зад, ты будешь видеть, кто ты на самом деле».

Она ушла, оставив Гермиону лежать на холодном полу перед ее собственным, навеки оскверненным отражением. Гермиона лежала и смотрела в зеркало сквозь слезы. Видела красные сердечки, черные подвязки с бантами, и тот ужасный, цветной кошмар на ягодице. И самое страшное было то, что даже сейчас, в глубине шока и боли, она чувствовала слабую, постыдную пульсацию удовлетворения в низу живота — эхо того отвратительного оргазма.

Она ненавидела себя сильнее, чем когда-либо. Ненавидела эти татуировки. Ненавидела свою слабость. Ненавидела за то, что ее тело научилось находить в этом аду свои, извращенные пути к разрядке. Она стала именно тем, что было нарисовано на ее коже: разрисованной, доступной, кончающей от унижения шлюхой. И теперь это было не просто состояние. Это было навеки вбито в ее плоть. В ее историю. В ее душу.

Ее будущее, ее мечты о карьере, о нормальной жизни — все это теперь казалось смешной, наивной сказкой. Потому что даже если она вырвется, эти метки останутся. И они будут всегда напоминать ей не только о Пэнси, но и о той части ее самой, что сломалась и научилась получать удовольствие от своего падения.

Она закрыла глаза, но даже за веками видела гриффиндорского льва и его добычу. Видела свое лицо в зеркале в момент позорной разрядки. И понимала, что дно, которое она когда-то считала конечным, снова оказалось ложным. Под ним открылась новая бездна, выстланная не болью и страхом, а вечными, красочными изображениями ее собственного, окончательного поражения.