Ровное, безжалостное тиканье настенных часов отсчитывало последние минуты перед началом очередных «практических занятий». Обнажённая Гермиона стояла у низкого столика и медлила с принятием предписанной позы. Странно, но сегодня уже привычное предчувствие беды было особенно тягостным. Но время пришло, и она заняла позицию.

Через полчаса, когда она уже начала уставать стоять на четвереньках в неподвижности, дверь открылась с лёгким толчком. Гермиона оглянулась и побледнела.

В дверях стоял юноша. Его небрежно наброшенная мантия была с эмблемой Гриффиндора. Он был высоким, спортивного сложения, с неудержимой шапкой рыжевато-каштановых кудрей, которые явно сопротивлялись любым попыткам укладки. Его лицо с тёплым, тёмным оттенком кожи, явно унаследованным от отца, Дина Томаса, — было удивительно живым, а в карих глазах плескалась та самая озорная, дерзкая энергия, которая когда-то была визитной карточкой Джинни Уизли. Сын Джинни и Дина, мулат Фред Томас, всё же решил её посетить.

Он захлопнул дверь, и его взгляд сразу же, как магнитом, притянулся к фигуре на столике. К округлостям её ягодиц, направленных прямо на него, к клейму, ярко выделяющемуся на их гладкой коже.

— Охренеть, — вырвалось у него с восхищённым свистом. — Ну и задница у тебя, тётя Гермиона! Прямо-таки произведение искусства. Мама, бывало, рассказывала, что ты всегда в книгах копалась, а у тебя, оказывается, там такие… сокровища спрятаны.

Гермиона вздрогнула.

— Да-да, тётя, — он рассмеялся, видя, как вздрогнули её плечи. — Мама мне рассказывала. Говорила, что, сложись всё по-другому, ты могла бы выйти за моего дядю, Рона. Вы же в школе дружили, да? Тогда бы ты мне и правда стала тётей. А так… ну, так даже лучше.

Его слова били Гермиону по нервам, а тон просто обескураживал. Он говорил с ней так по-дружески фамильярно, словно и правда зашёл после занятий навестить любимую тётушку. Вот только его слова, эти ужасные слова, всё расставляли по своим местам: ведь, несмотря на знание её истории, для него она была всего лишь голой женщиной на столике для утех.

— Спасибо, что прояснил наши… возможные семейные связи, — прозвучал её голос, ровный, с вымученной игривостью. — Всегда приятно, когда молодёжь знает историю.

«Тётя. Он называет меня тётей. Сын Джинни». Вспомнились смутные слухи, доходившие до неё: Джинни устроилась тренером по квиддичу. У неё карьера, семья, положение. Она нашла способ жить. Как и другие. Дин, говорят, открыл мастерскую по изготовлению и ремонту мётел. Они приспособились. Они встроились в этот новый мир. Как и многие другие из её прошлого. И никто, никто из них даже не попытался ей помочь. Никто.

«А ведь Фред и правда мог бы стать моим племянником. Бегал бы по Норе с другими детьми во время семейных праздников, а я бы ему печенье подсовывала. А теперь… теперь он смотрит на мою голую задницу и строит из себя взрослого мужика». Эта мысль впилась в сознание Гермионы острой, отравленной занозой.

Он сбросил мантию прямо на пол, не утруждая себя стулом. Под ней были простые тренировочные брюки и футболка. Он подошёл ближе, и Гермиона увидела, как в его глазах вспыхнул знакомый, страстный огонёк — тот самый, что зажигался в глазах Джинни перед схваткой или удачной остротой.

— Что ж, посмотрим, чему научила жизнь самую умную ведьму прошлого поколения, — произнёс он, стягивая футболку, а потом и штаны. Трусов под штанами не оказалось, и он, совершенно не стесняясь, выпрямился и встал перед Гермионой во всей своей красе. А стесняться ему и вправду было нечего. Гладкая тёмная кожа лишь подчёркивала развитую мускулатуру, уже рельефную, но не чрезмерную. Его член, ещё не возбуждённый, тем не менее уже был внушительным. — Мне нужна небольшая… помощь для старта. Мама говорила, ты всегда отлично знала теорию, но буксовала в практике. Вот сейчас мы это и проверим.

Он подошёл к ней спереди. Его пальцы ласково, но твёрдо приподняли её подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. В его глазах не было ни холодной расчётливости, ни явного безразличия или высокомерия, так ей привычных. В них была азартная, почти игривая жажда постоянно доказывать всему миру, что он уже далеко не ребёнок.

— Ну же, тётя Гермиона, покажи класс. Сделай так, чтобы у меня встал и стоял как кол. Хочу, понимаешь, хорошенько тебя трахнуть, а не просто позабавиться.

Стыд накрыл Гермиону жаркой, болезненной волной. Этот мальчик, этот живой сплав Джинни и Дина, со своим заразительным, ужасающе знакомым темпераментом, стоял перед ней и требовал, чтобы она, тётка, годящаяся ему в матери, взяла его член в рот. И в его тоне не было ненависти — было оживлённое любопытство и предвкушение удовольствия, которое он считал своим по праву.

— Всегда рада помочь… возможному племяннику, — сказала она, и её губы растянулись в чём-то, что должно было сойти за улыбку. Внутри же всё сжималось в ледяной ком. «Джинни, твой сын явно унаследовал твою прямолинейность. Вот только куда он её направил. И ты, ты ему это позволила. Ты смотришь в другую сторону, впрочем как и все остальные».

Она закрыла глаза, но от этого образы стали лишь ярче: хохочущая до колик Джинни, хватающаяся за бок, на заднем дворе Норы; Дин, вспыльчивый, но надёжный, спорящий с кем-то в гостиной факультета. Теперь у них есть сын. Их плоть и кровь. И вот он стоит здесь, с обнажённым членом, а она… Она открыла глаза.

Её губы разомкнулись, и её «племянник» направил свой полувозбуждённый член ей в рот. Первым ощущением было тепло упругой кожи, ещё мягкой, но уже полной скрытой мощи. И запах. От него пахло молодым, здоровым телом после физической нагрузки — не отталкивающе, а… даже приятно.

Она начала работать автоматически, но её тело, её навыки, вбитые годами, сработали безупречно. Её язык прошёл по всей длине нижней стороны ствола, от мошонки к головке, затем обвил её, лаская ямку. Её губы плотно обхватили ствол. Она использовала технику, которую сама же объясняла на уроках: сочетание давления, влажности и ритмичных движений головой.

А Фред, Фред и не думал молчать. Он издал низкий, одобрительный стон, когда её язык нашёл чувствительный узелок под головкой.

— Да… вот так… О, ты и правда знаешь, что делаешь, — пробормотал он, его пальцы запутались в её волосах, направляя, поощряя. — Мама говорила, ты всегда всё доводила до совершенства. Похоже, это касается не только заклинаний.

Под её стараниями член быстро начал меняться. Кровь приливала, наполняя его, и он рос у неё во рту, становясь тяжелее, твёрже, больше. Она чувствовала, как с каждым движением её языка и губ он становится массивнее. Он набухал, распирая её рот, пока головка не начала упираться в нёбо, пока он не заполнил всё доступное пространство. Вкус изменился, стал интенсивнее, солонее. Фред начал понемногу двигать бёдрами навстречу, желая проникнуть глубже, и Гермиона чувствовала, как задняя стенка её горла пытается приспособиться, но просто физически не может его принять. Дыхание стало труднее, слюна обильно выделялась, стекая по её подбородку. Горло сжалось, вызывая рвотный рефлекс, который она умело подавляла годами тренировок, и это всё было для неё ещё одним маленьким, привычным унижением.

— Мерлин, тётя, ну ты и сосёшь, — выдохнул он через минуту, слегка откинув голову. — Лучше, чем кто-либо, кого я знаю… Да, гораздо лучше!

— Спасибо, — выдохнула она, отрываясь на секунду, её губы блестели. — Рада, что тебе нравится.

«Джинни, он хвалит меня. Твой сын хвалит мои навыки в минете. Мир сошёл с ума. А ты просто живёшь где-то там своей обычной жизнью».

— Даа, вот так… Идеально, — его голос стал хриплым, густым от возбуждения. — Теперь я готов представиться тебе по-настоящему. Что скажешь, тётя? Готова принять своего племянника как подобает?

В ответ Гермиона лишь утвердительно промычала.

Он вынул свой блестящий от слюны, полностью эрегированный член из её рта, и этот член был огромным. Длинным и толстым. На его лице играла торжествующая, весёлая улыбка. Фред быстро обошёл столик и встал сзади.

Его сильные руки легли на её бёдра, пальцы крепко сжали плоть.

— Расслабься, тётя Гермиона, — сказал он, и в его тоне снова мелькнула эта ужасная, кощунственная фамильярность. — Я не хочу тебе навредить. Но принять меня тебе придётся полностью.

Пару раз ткнувшись, он нащупал головкой вход в её влагалище и вошёл. Это был один неспешный, но мощный, глубокий толчок, стремящийся сразу пресечь любое возможное сопротивление. Лёгкий дискомфорт от непривычно сильного растяжения заставил Гермиону втянуть воздух. Его размер, большой даже для её опытного тела, наполнял её так, что у неё перехватило дыхание. Казалось, он достиг её шейки матки с первого же движения.

— Ой, прости-прости! — засмеялся он, но не остановился и не отступил ни на миллиметр. Он оставался внутри, давя, заполняя её до самого предела. — Ну-ну… сейчас пройдёт. Дай себе привыкнуть. Ты же у нас сильная.

О да, она была сильной. Правда, когда-то это значило, что она была способна, несмотря ни на что, сражаться и отстаивать свои убеждения. Теперь же это значило, что она способна принять в себя его член. За эти годы она приняла огромное количество членов. Даже не сосчитать сколько. Ни один из них, правда, не был таким большим. Но это ерунда, она же сильная, она справится.

— Мерлин, тётя, — прохрипел он, делая первые пробные движения бёдрами и нежно поглаживая её задницу. — А у тебя отличная жопа, такая большая, но при этом упругая и нежная. А пизда… Мерлин, какая великолепная у тебя пизда. Тугая, горячая, просто созданная для моего члена. Куда лучше, чем у всех этих студенток-грязнокровок. А уж я, поверь, знаю, о чём говорю — я перепробовал, кажется, всех грязнокровок в этом замке.

— Рада, что мои… анатомические данные тебя устраивают, — проговорила она, голос её дрогнул от толчка, и она закусила губу. — И да, насчёт студенток… я в курсе. Прилежный искатель, как я понимаю.

— Самый прилежный, — охотно согласился он. — Но ты, тётя Гермиона, — ты особый случай. Настоящий эксклюзив!

«Джинни, твой мальчик — опытный покоритель грязнокровок. Ты им гордишься? Или тебе всё равно?»

А Фред начал двигаться быстрее. С горячей, неистовой энергией, унаследованной от матери. При этом каждый его толчок был мощным и невероятно глубоким. Он вгонял себя в неё до самого дна, до шейки матки и даже глубже, отзываясь глухой тяжестью внизу её живота. Его бёдра гулко шлёпались о её ягодицы. Он установил неумолимый ритм, каждый раз выходя почти полностью и с силой вгоняя себя обратно, заставляя её тело раскачиваться. Его руки, проскользив по её бокам, сжали грудь.

— Ого, и даже сиськи у тебя отличные, — продолжал он, его голос прерывался от движений. — Большие, упругие… А клеймо на заднице… знаешь, оно тебе даже идёт. Смотрится как печать качества на таком идеальном теле.

— Лестно слышать, — выдавила она, упираясь лбом в ткань столика. — Всегда приятно, когда… ценитель досконально разбирается в деталях. Особенно когда ценитель — родственная душа по факультету.

«Твой голос, Дин. У него тот же тембр. Вот только теперь я его слышу, пока твой сын меня трахает».

Но вместе с унижением от ситуации предательски приходило и другое. Интенсивное трение его огромного члена о внутренние стенки против её воли начинало стимулировать глубоко запрятанные точки возбуждения. Трение было настолько сильным, настолько полным, что оно затрагивало абсолютно всё — от внешних складок до глубин, в которые редко кто добирался. Её нервные окончания, выдрессированные годами, начали подавать сигналы, на которые её разум не хотел отвечать. Но постепенно физиология брала верх над волей. От его движений, от этого животного напора по её телу поползла тёплая, предательская волна. Мышцы влагалища начали непроизвольно сжиматься, приспосабливаясь, обхватывая его, выделяя смазку, и это она не могла контролировать. Она чувствовала, как с каждым толчком внутри неё разливается тепло, сконцентрированное глубоко в тазу, и это тепло пульсировало в такт с его толчками.

— Боже… ты невероятна… И такая горячая… а для твоих лет… — выпалил он между тяжёлыми вздохами. — Мама бы обзавидовалась… Знаешь, она всегда завидовала… твоей заднице…

«Джинни, тебе нравилась моя задница? Чего ещё я не знаю?»

— Да, тётя. Да! — он шлёпнул её по ягодице, и боль от шлепка приятно смешалась со стыдливым удовольствием. — Ну же, давай, помоги мне! Ты же хочешь этого! Я чувствую…

И её тело отозвалось. Ноги нашли новый упор. Мышцы живота и бёдер напряглись, и она сама, к своему ужасу, начала двигать бёдрами навстречу его мощным толчкам. Сначала робко, затем всё увереннее, мощнее, подстраивая свой ритм в унисон с его яростными движениями. Она подмахивала ему, глубже принимая его огромный член, и от этого тёплая волна внутри превратилась в бушующее цунами.

«Нет. Нет, нет, нет. Это же сын Джинни. Остановись». Но она не могла. Он был слишком хорош. Он был слишком… похож на Джинни в своей безудержности. Или на Дина? О, боги, что она делает?

Он трахал её с той же безудержной страстью, с какой Джинни могла бы ринуться в атаку. Он делал это, наслаждаясь своей молодой мощью. Его огромный член методично её растягивал, заполняя до самого конца, и её тело ему в этом помогало.

— О да… вот так… ты отвечаешь? Ты мне отвечаешь! — застонал он, почувствовав, как её внутренние мышцы начали ритмично его массировать. Его движения стали ещё более целеустремлёнными, он инстинктивно нашёл угол, который заставил её невольно выгнуть спину и сильнее податься навстречу. — Ты ведь кончишь для меня, тётя Гермиона? Кончишь для сына своей лучшей подруги? Кончишь от его члена?! Мерлин, как же здорово!

Из её горла вырвался длинный, сдавленный стон, который можно было принять как за согласие, так и за капитуляцию.

И она кончила. Нет, не так — на неё всей своей мощью обрушился оргазм. Это было извержение, землетрясение, взрыв, выворачивающий наизнанку душу. Волна экстаза накрыла всё её тело — от кончиков пальцев, впившихся в ткань столика, судорожно сжавшихся мышц живота, мелко трясущихся бёдер до поджавшихся пальцев ног. Но эпицентром было её влагалище. Оно сжалось вокруг члена с такой чудовищной, животной силой, будто желало его раздавить, уничтожить источник этого невыносимого, позорного наслаждения. Спазмы следовали один за другим, не ослабевая, а лишь нарастая, вырывая из неё звуки, похожие на рыдания, на мольбу, на признание полного поражения. Она кричала, но в её крике не было слов — только хриплый, захлёбывающийся вой, пока побеждённое тело билось в конвульсиях, полностью подчинившись грубой физиологии и унизительному восторгу.

Её оргазм сорвал с края и его. С громким, победным рёвом торжества он вжался в неё в последнем, самом глубоком толчке и взорвался. Горячие потоки его семени били прямо в шейку её матки, заполняя влагалище и явно стремясь проникнуть ещё глубже, в самое нутро, словно не желая соглашаться с тем, что оно навсегда останется пустым и бесплодным. Он изливался долго, тяжело дыша, навалившись на неё, вдавив её в стол всем своим весом, посылая в неё один залп за другим.

И в этот момент, среди судорог их позорного двойного оргазма, её пронзила мысль, острая и ясная: «Я стерилизована. Но если бы нет… С такой силой, так глубоко… я бы непременно забеременела. Забеременела от сына Джинни. От этого мальчишки!». Эта чудовищная, невозможная мысль, смесь биологического ужаса, самого глубокого унижения и извращённого желания вызвала вторую волну. Её внутренние мышцы сжались с новой силой, выжимая из него последние капли и вырывая у него новый, изумлённый стон. Она снова кончала, но на этот раз тихо, про себя, лишь чувствуя, как её душа окончательно разрывается на части.

Фред не вынул член сразу. Тот оставался внутри её киски, тяжёлый и влажный от их смешанных соков. Гермиона ощущала его всей внутренней поверхностью своего влагалища, ещё пульсирующего от недавних спазмов. Он был огромен даже в состоянии постепенного угасания, всё ещё плотно её заполняя. Она чувствовала каждое изменение: как твёрдая, почти каменная упругость начинала мягко сдавать, превращаясь в тёплую, податливую тяжесть. Эта медленно опадающая плоть внутри неё была живым напоминанием о только что пережитом насилии… Или всё же наслаждении? С каждым ударом её собственного сердца она чувствовала, как он чуть смещается внутри её переполненного, горячего влагалища, вызывая слабые, стыдные отголоски удовольствия в перевозбуждённой плоти.

Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу где-то у её затылка. Затем он медленно приподнялся на руках, немного смещаясь, и тут же плавно опустился назад. Его живот и грудь, все влажные от пота, прижались к спине Гермионы. Левая ладонь легла на столик в сантиметре от её собственной. Правая же, скользнув по её мокрому от пота боку, обхватила её правую грудь. Его пальцы не сжимали, а лишь касались кожи, легко, почти воздушно скользя по соску, лаская его подушечкой большого пальца. Гермиона замерла, парализованная двойным ударом. Это было почти… нормально. И от этого осознания по её коже побежали мурашки — не от отвращения, а от какого-то извращённого, предательского голода по чему-то, что было украдено у неё двадцать лет назад. А в глубине влагалища, вокруг этого постепенно смягчающегося, но всё ещё занимающего её члена, предательски дрогнула ещё одна слабая, стыдная пульсация. Она ненавидела это. Ненавидела своё тело за этот его отклик.

Он убрал прядь её волос с левого уха. Его губы коснулись раковины, дыхание было горячим и влажным. Сначала просто прикосновение, затем — лёгкий поцелуй. Она вздрогнула всем телом, и это не было судорогой отвращения.

— Ну что, тётя Гермиона, — сексуально прошептал он прямо ей в ухо. — Ты так громко кричала… Целых два раза кончила… Неужели тебе и правда так сильно понравился мой член?.. Или тебе так сильно понравился я?

Стыд накатил на Гермиону такой горячей, тошнотворной волной, что у неё потемнело в глазах. Лгать было бессмысленно. Её тело всё уже сказало за неё, прокричало на весь кабинет. Она зажмурилась, чувствуя, как кончик его языка коснулся края её уха, провёл по коже. Горькая правда была в том, что он действительно был великолепен. Его размер, его напор, его неудержимая энергия — это был самый мощный, всепоглощающий оргазм, который она испытывала за двадцать лет каторги. А теперь — эти простые прикосновения… Тело, измученное годами механического использования, отвечало на них с таким желанием и такой тоской, что испугало её саму. Этот мальчишка ласкал её после того, как использовал. И ей от этой ласки было невыносимо приятно… и больно.

Она открыла глаза. Голос, когда он наконец раздался, был низким, лишённым всяких интонаций, кроме усталой, горькой констатации правды.

— Да, — сказала она тихо, но чётко, не пытаясь ничего приукрасить или скрыть. — Мне очень понравилось. Ты был великолепен. Я кончила. Кончила два раза, и это… это был самый сильный оргазм, который у меня был за долгие годы.

Признание, вырвавшееся наружу, обожгло её. Произнести это вслух — значило сделать это истиной не только для тела, но и для разума. Её душа, и без того израненная, казалось, корчилась и рвалась на клочья где-то внутри грудной клетки, не в силах вместить этот кошмар: самое большое унижение и самое мощное физическое наслаждение её взрослой жизни были одним и тем же событием, а их причиной был этот жизнерадостный испорченный мальчик.

— Ну вот и славно. Рад, что тебе это так понравилось, тётя Гермиона, — произнёс он.

Он получил то, что хотел: не просто использовал её, а заставил получить удовольствие и признать это удовольствие вслух.

— Ндаа… — выдохнул он, наконец поднимаясь и с влажным звуком вынимая из неё свой член. Он легко пошлёпал её по ягодице с восхищённым одобрением. — Должен признать, тётя Гермиона, ты и вправду лучшая во всём. Мама не врала. Жалею только об одном, что раньше пропускал твои «практические занятия». Довольствовался своей девчонкой да этими… грязнокровками. Теперь-то я понял, где настоящий класс. Ты, тётя Гермиона, гораздо, гораздо круче всех этих девчонок вместе взятых.

Гермиона медленно поднялась со столика, развернулась лицом к парню и уселась на самый край. Её ноги, стоящие на полу, были разведены, она откинулась на выставленные назад руки. Поза была вызывающе открытой, но после того, что только что было между ними, стесняться было поздно.

— Спасибо за такую высокую оценку… возможный племянник, — вымученно улыбнулась Гермиона, глядя на одевающегося Фреда.

Он натянул штаны и теперь задумчиво смотрел на неё.

— Слушай, а ты… киски тоже хорошо вылизываешь? Или только на членах специализируешься?

Гермиона внутренне содрогнулась. Вопрос был таким бытовым, таким деловым. Как будто он спрашивал, разбирается ли она в зельях или только в чарах. Она сделала глубокий вдох, чтобы голос не дрогнул.

— Не только, — чётко ответила она. — Я хорошо умею лизать киски.

— Отлично! — его голос зазвенел удовлетворением, как у покупателя, нашедшего идеальный товар. — Тогда слушай моё предложение. Если тебя вдруг… ну, выгонят отсюда. Или надоест. Ты обращайся ко мне. Я как раз в этом году, после выпуска, женюсь, дом свой буду заводить. Моя невеста, кстати, дочь Ромильды Вейн и Кормака Маклаггена. Они же, вроде бы, учились с тобой на Гриффиндоре. Помнишь?

Гермиона замерла. Ещё знакомые имена из прошлого, ставшие частью этого нового мира.

— Помню. Ромильда была очень красивой девушкой. А Кормак был… — Гермиона мысленно пыталась подобрать характеристику, отличающуюся от «самовлюблённый болван», — очень спортивным молодым человеком.

— Ну, сейчас всё примерно так же, — весело подхватил Фред. — Так я вот о чём. Зачем тебе этот Хогвартс? Давай я найму тебя служанкой?! Работой особо загружать не буду — порядок в доме навести, за покупками сходить, и… — он хмыкнул, — ну, ты поняла. Потрахаться со мной, иногда отлизать моей жене. Я оплатой не обижу, будь уверена. Тебе будет куда лучше, чем здесь, тётя Гермиона, работы меньше, голодных до секса парней нет. Ну кроме меня, — ухмыльнулся Фред, — но мы уже выяснили, что тебе со мной классно, так что это, считай, бонус. Денег и свободного времени у тебя будет больше — хочешь книжки читай, как ты любишь, хочешь ещё что. Матильда — это мою девушку так зовут — не вредная, издеваться не будет.

— Спасибо за предложение, мистер Томас, — произнесла она.

— Ой, давай наедине по имени или «племянник», — не чужие люди же, мне так больше нравится.

— Хорошо… Фред. Но у меня жёсткий контракт с Хогвартсом ещё на семь лет. Так что я не могу согласиться на твоё предложение, каким бы заманчивым оно ни было, — произнесла Гермиона. Она и сама не знала, согласилась бы она, если бы могла. Это предложение вызывало внутри неё чувство жгучего стыда — сын Джинни хотел нанять её как личную шлюху-служанку. Но возможность покинуть опостылевшие за два десятилетия стены могла бы показаться ей привлекательной. Ведь в этих стенах она была, откровенно говоря, общественной шлюхой.

— Контракт — это понятно, — кивнул Фред, — у всех грязнокровок жёсткие контракты. Но любой контракт можно выкупить. Все так делают. Постоянно ими торгуют.

— С моим контрактом возможны сложности, — пожала плечами Гермиона. — Ведь я, как ты сам сказал, экземпляр эксклюзивный. Я тут, в некотором роде, отбываю срок.

— Всё можно решить, — махнул рукой парень, — если есть деньги и связи. А у будущего тестя, да и у мамы, они есть. Ты главное подумай, и если сама не против, то… В смысле, я бы хотел, чтобы это было и твоё желание, а не просто мой выкуп контракта.

— Хорошо, я подумаю, — кивнула Гермиона. И от того, что в глубине души она действительно допустила для себя возможность подумать, стало ещё горше. Как низко она пала, уже готова добровольно продать себя в рабство этому юнцу. — А жена-то твоя будущая не против?

— Матильда? Нет конечно. Мы с ней говорили об этом. Ну, не о тебе, а о том чтобы выкупить контракт какой-то твоей студентки. Матильда говорит, что я слишком темпераментный, и что я её заезжу, если она будет одна. Так что лучше уж подходящую грязнокровку в дом взять, чем я буду шляться непонятно где и с кем. Да и вообще, это ведь куда приятнее и выгоднее, чем домового эльфа покупать, верно? Не только помощь по дому, но и секс. А теперь-то мне ясно, что ты куда круче этих сопливых грязнокровок. Так что уж лучше я тебя найму, чем их контракты выкупать. Так что ты уж подумай над этим, тётя Гермиона.

— Обязательно, племянничек.

Фред ухмыльнулся, подобрал свою мантию, картинно поклонился и, насвистывая какую-то бодрую мелодию, выскочил за дверь, полный жизни и глубокого, не скрываемого удовлетворения.

Гермиона же осталась сидеть как сидела. Тело её всё ещё отзывалось каскадом мелких, постыдных ощущений. Внутренняя поверхность бёдер дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Припухшие половые губы саднило, внутри тянуло, струйка из спермы и её соков стекала по бедру и, обрываясь, капала на пол.

Её разум… Её разум был вывернут наизнанку произошедшим позором. Ведь её тело не просто откликнулось — оно ликовало, предавая всё, что было ей дорого, да ещё и с мощью, которой она сама от себя не ожидала. Это было хуже, чем любое изнасилование, хуже любой пытки. Это была добровольная, пусть и вынужденная физиологией, капитуляция. Она не просто была использована. Она от этого кончила. Кончила бурно, безудержно, искренне. Кончила под сыном Джинни. Её лучшей подруги, которая спокойно жила в этом безумном перевернутом мире. И теперь он, её возможный племянник, как он сам себя называл, предлагал ей… «светлое» будущее. Он планировал выкупить её, как планируют покупку мебели. Вписать её в свой быт, в свой брак, в свою связь с ещё одной семьёй из её прошлого. И в этой чудовищной перспективе была своя, леденящая душу логика. Он был практичен. Практичен, как и его мать. Как все они в этом новом мире.

Самое ужасное, что если мыслить рационально, ей следовало бы принять предложение Фреда. Да, тогда она стала бы принадлежать ему и его молодой жене. Стала бы их шлюхой. Но не лучше ли сосать один член и лизать одну киску, чем быть шлюхой для сотен студентов, каковой она сейчас фактически и являлась, как бы там её должность ни называлась официально. Гермиону корежило от этих мыслей, от того, что она хотя бы на мгновение допускает для себя возможность согласиться. Подписание текущего контракта она всегда оправдывала тем, что у неё просто не было другого выбора, альтернативой была смерть под пытками. Но если она согласится на предложение сына Джинни, это будет уже её осознанное, добровольное решение. Это будет значить, что она наконец приняла существующий порядок, что от Гермионы Грейнджер не осталось ничего. Осталась только шлюха-грязнокровка, желающая найти себе хозяина получше.

Через пару минут Гермиона всё-таки собралась и, почистив и подлечив себя заклинаниями, снова встала на четвереньки на столике, ведь время «практических занятий» ещё не закончилось. Внешне она была спокойна, но внутри она выла от стыда.

***

Тишина после ухода Фреда была гнетущей, время тянулось словно патока, и даже стрелки на часах, казалось, замерли и едва двигались. Но вот дверь её кабинета распахнулась, и сделала она это с таким грохотом, будто её вышибали плечом.

Ей не надо было оборачиваться, она и так знала, что сейчас в проёме её двери стоит он — один из самых тёмных её кошмаров, Фабиан Уизли. Коренастый и широкоплечий, вечно в криво сидящей грязной мантии, на что ему явно было плевать. С грязно-рыжими, коротко стриженными волосами, торчащими во все стороны словно выцветшая на солнце солома. Но вот его лицо… Его лицо заставляло внутренности Гермионы холодеть. Ведь всё в нём — широкий лоб, веснушки, линия челюсти — всё просто кричало о Роне. Правда глаза и губы достались ему от матери, Лаванды Браун.

И эти голубые глаза, такие знакомые и такие чужие, всегда смотрели на неё с ледяным презрением, а губы обычно были брезгливо изогнуты. В этом лице она видела призрак её лучшего друга, но вот душа, душа, смотревшая на неё изнутри, была абсолютно иной, чужой и враждебной. Её пронзила мысль, острая и быстрая, как удар ножом: «Рон. О, Рон… Это твои гены. Твоя кровь течёт в этом… в этом существе, которое всегда смотрит на меня как на грязь. Как ты мог позволить этому случиться». Он был ярким представителем этого нового мира, и он стоял здесь, на пороге её личного ада, и, отлично зная, что её ждёт, её сердце, казалось, на мгновение остановилось.

Он вошёл, хлопнув дверью, и она знала, что его голубые глаза сразу прилипли к ней, к её обнажённому, выставленному на всеобщее обозрение телу.

— О-о-о, — протянул низкий, гнусавый голос, полный сладковатой гадости. — Какая прелесть. Великая Гермиона Грейнджер в её единственно правильной ипостаси. Голая, жопой кверху. Ждущая, чтобы её использовали. А я тут Фреда встретил, говорит, наконец-то тебя попробовал, и так ты ему понравилась, что теперь у него на тебя прям какие-то там… планы. Но это всё фигня. Главное, он мне про тебя напомнил, вот я и решил зайти, оттянуться. А ты как, «прохфессор», соскучилась по моим урокам покорности?

Он медленно обошёл столик, пока она не увидела перед собой его грязные, неухоженные ботинки. Остановился прямо перед ней и, схватив рукой за волосы, заставил посмотреть себе в глаза. Он был так близко, что её накрыл исходящий от него перегар. Она видела каждую складку на его грязной мантии и каждую морщинку презрения на одутловатом лице.

— Я это, забыл совсем, мама же тебе привет передавала, — протянул он. Говорит: «Напомни той умной суке, где её настоящее место». Она тебя, знаешь ли, до сих пор ненавидит. Сквозь все эти годы. Ты, оказывается, ей всю жизнь в школе покоя не давала. Своей правильностью. Своими этими… книжками и нотациями. И тем, как ты крутилась вокруг отца. Ревновала тебя, представляешь? — Он фыркнул, и в этом звуке было столько ядовитого злорадства, что у Гермионы похолодели пальцы. — Сейчас-то она, конечно, понимает, как это было глупо.

Отпустив волосы, он продолжил обходить её тело. И вдруг резко, со всей силы шлёпнул её по правой ягодице, прямо по клейму. Удар был сильным, звонким, оставляющим не просто жгучую боль, а красный отпечаток в виде его ладони. Новое клеймо позора поверх другого клейма. Её тело дёрнулось.

— Да, вот теперь твоя жопа выглядит как надо, — прошипел он. — Готовая для меня и отмеченная. Прямо как я люблю.

Он расстегнул ширинку. Его член был средним по длине, но толстым и уже напряжённым. Он плюнул ей на задницу, грубо смазал плевок головкой члена и приставил его к её анальному отверстию. Затем был резкий напор, заставивший её вздрогнуть всем телом. Он не стал входить медленно. Он рванул бёдрами вперёд, протолкнув внутрь сразу несколько сантиметров толстого члена. Острая боль пронзила её, заставив сдавленно вскрикнуть. Её мышцы, хоть и выдрессированные, спазмировали от неожиданности и грубости, но он, не обращая внимания, продолжил давить, пока не вошёл до конца. Его лобковая кость упёрлась в неё, а её дыхание перехватило от чувства унизительной, болезненной заполненности.

— Ишь, как легко, — проворчал он, и в его голосе послышалось разочарование. — Почему бы?

— Перед вашим приходом, мистер Уизли, я применила специальное заклинание, которое смазывает анальное отверстие, расслабляет мышцы и облегчает проникновение. Применение рекомендовано для удобства студентов во время практических занятий, — тихо ответила Гермиона.

— О, так ты у нас значит подготовленная шлюха! — окатил он её волной злорадства. — Видать, часто тебя в задницу ебут… а, что скажешь?

— Часто, — тихо ответила Гермиона.

— Что часто? Дайте полный ответ, профессор Грейнджер! И погромче, — рассмеялся Фабиан.

— Меня часто ебут в задницу! — вынужденно выкрикнула Гермиона, внутри сгорая от стыда.

— Ну и правильно! — рассмеялся парень. — Грязнокровкам задницы и нужны, чтобы их трахать. Прямо как я.

И он начал утверждаться. Начал яростно долбить её, каждый толчок отдавался глухой, неприятной болью глубоко внутри, растягивая и натирая чувствительные ткани, несмотря на смазку. Его движения были не столько порывистыми, сколько утробно-грубыми; он вгонял себя в неё так, будто хотел пробить насквозь.

— Ну что, профессор? — его дыхание стало хриплым от усилий. — Расскажите-ка, куда я вас ебу?

Она молчала, стиснув зубы.

— Отвечай, шлюха! — он сильно ударил её по левой ягодице, не останавливая движений. — Куда?

— В… в задницу, — выдавила она.

— В жопу! — проревел он, вгоняя себя глубже. — Ведь твоя жопа — дырка для члена! Повтори!

— Моя жопа… дырка для члена, — эхом отозвался её голос, плоский и безжизненный.

Его яйца с силой, почти болезненно шлёпали о её промежность, и от этого постоянного, тупого воздействия боль смешивалась с тем предательским теплом, что опять ползло из глубины. От этих грубых, ритмичных ударов мошонкой по её чувствительным губам и клитору по телу, вопреки всем запретам разума и воли, ползла тёплая, липкая волна возбуждения. Это была чистая физиология, воздействие татуировки, животный отклик нервных окончаний. Кровь предательски прилила к тканям, которые он даже не трогал напрямую. Влагалище, пустое и игнорируемое, откликнулось на удары по нему снаружи пульсацией и выделением смазки. Как же она это ненавидела. Это было хуже боли. Это было доказательство того, что её тело больше ей не принадлежало, что оно было запрограммировано отзываться даже на такое — унижение, исполняемое сыном её лучшего друга. Внутри всё сжалось от ненависти — к нему, к миру, но больше всего — к себе, к этому предательскому сосуду из плоти, который даже сейчас, в самый унизительный момент, мог ей изменять.

— А твой отец-магл знает, чем его дочь занимается? — ядовито спросил он, шлёпая её по клейму. — Что его девочка стала школьной дыркой для студентов? Отвечай!

— Нет… — шёпотом ответила Гермиона.

— Громче! Не знает? Или знает и гордится?!

— Не знает! — выкрикнула она, чувствуя, как от этих слов сжимается горло.

— Правильно. Потому что он — животное. Как и ты. Животным не положено ничего знать. Только принимать и благодарить. Чувствуешь, как принимаешь? Чувствуешь? — Его голос, хриплый от усилия, врезался в её сознание. Он, казалось, упивался каждой деталью. — Чувствуешь, как сын Рона Уизли ебёт тебя в жопу? Он, наверное, и мечтать не мог о таком, а? Сидел, вздыхал по «умненькой» грязнокровке, а я вот… просто пришёл и взял. Потому что могу.

Он снова сильно шлёпнул её по заднице, не сбавляя темпа.

— Мама говорила, ты всегда нос задирала, — продолжал он, его дыхание становилось прерывистым, но слова лились, как из бочки со злобой. — Считала себя лучше всех. А теперь? Теперь ты — дырка. Удобная, тёплая дырка, в которую я взял и воткнул свой член. И знаешь что? Мне это нравится. Да, очень нравится.

Его упоение властью было почти осязаемым. Он наслаждался не просто сексом, а символикой акта: он, сын чистокровной матери и отца, ставших на сторону победителей или, как минимум, не сопротивлявшихся новой власти. И теперь он трахал ту самую Гермиону Грейнджер, самую умную ведьму за последние сто лет, легенду сопротивления, предмет ревности его матери и мечтаний отца.

— Скажи, — его голос стал притворно-задумчивым, хотя движения не теряли ярости. — Мой отец… он хоть раз попробовал вот так, по-настоящему? Выебать тебя в жопу, как животное?

Она молчала, ненавидя этот разговор.

— Отвечай, шлюха! Он трахал тебя в задницу? Да или нет?

— Нет… — выдохнула она, чувствуя, как каждое слово оскверняет память о их юности.

— То-то же! — с торжеством выдохнул Фабиан. — Он был слюнтяй. Слабак. Боялся запачкаться о грязнокровку по-настоящему. А я не боюсь. Скажи теперь, чей член лучше? Чей член показывает тебе твоё настоящее место?

Он вогнал себя глубже, с особой, демонстративной силой. Перехватил её за внутреннюю поверхность бёдер, у промежности. Притянул к себе сильнее. Её тело вздрогнуло от боли.

— Твой… — прошептала она, подчиняясь. — Твой член… лучше.

— Громче!

— Твой член лучше! — выкрикнула она, и внутри что-то окончательно надломилось.

— Вот именно, — удовлетворённо прошипел он. — И никогда этого не забывай.

Его слова смешивались со звуком ударов плоти о плоть, с его тяжёлым дыханием. Он шлёпал её снова, то по одной ягодице, то по другой, будто отбивая такт своего торжества. Гермиона пыталась уйти в себя, в ту пустоту, где не было ни чувств, ни мыслей, но его голос, его прикосновения, это мерзкое тепло внизу живота — всё возвращало её обратно в этот кошмар.

И тогда, когда его движения стали совсем хаотичными, а дыхание прерывистым, его правая рука, липкая от пота, впилась в её каштановые волосы у затылка и грубо, с силой потянула.

— Встань как я люблю, шлюха! — хрипло скомандовал он.

Боль в коже головы заставила её вскрикнуть. Он тянул, вынуждая её спину выгнуться, изменить позу. Острая боль в корнях волос смешалась с тяжестью внизу живота. Она оказалась стоящей на коленях, но с его членом всё ещё глубоко в жопе, и эта новая поза выкручивала таз, растягивая мышцы ещё болезненней. Казалось, он теперь проникал не просто в неё, а сквозь неё. Эта поза была ещё более унизительной, ещё более подчинённой — выставленной, изогнутой, полностью открытой. Он теперь полностью владел её телом, дирижировал им, как кукловод бесправной марионеткой.

— Вот так… вот так, шлюха… вот так… — задыхаясь, шипел он.

И, держа её за волосы, начал вгонять в неё свой член с новой, финальной яростью. Короткие, глубокие, утробные толчки, каждый из которых достигал предела. Он стремился не к удовольствию, даже не к своей разрядке, а к тому, чтобы как можно глубже оставить в ней свой след. Его левая рука, липкая и горячая, резко опустилась на её лобок, прямо на татуировку «Грязнокровка». А затем он вжал всю ладонь ей в промежность, прижимая её тело к своему со всей силы. Пальцы впились в её плоть, задевая предательски влажные половые губы и клитор. Это было последнее, окончательное нарушение границ — его рука, его власть, маркирующая её самое интимное место в момент наивысшего унижения. Он притянул её к себе, стараясь почти слиться с ней, вогнать в неё свой член до основания.

И вот, с низким, победным рыком он вжался в неё в последний раз, грубо пригвоздив её к себе рукой на её лобке. Затолкнул свой член как можно глубже, и излился. Гермиона почувствовала его сперму глубоко в своём кишечнике. Это было отвратительно, окончательно и метафорично до омерзения: он заливал её изнутри своей мерзкой сущностью, своим презрением, своим превосходством. Это был акт пометки своей территории на самом примитивном, биологическом уровне. И от этого ещё более унизительно.

Он замер, всё ещё держа её за волосы и вжимая ладонь в её лобок, его тяжёлое, прерывистое дыхание било ей в спину. Гермиона чувствовала, как его член постепенно спадает внутри неё. Затем он крякнул и медленно вытащил из неё уже павший, но всё ещё залитый спермой и слизью член.

Он отпустил её волосы, убрал руку с лобка, и она со стоном упала на столик.

Потом он подошёл к её голове и, взяв свой мокрый член в руку, приложил его к её волосам и начал вытирать. Медленно, с показной тщательностью он водил им по её прядям, пачкая их своей спермой и смазкой. Её волосы слипались, тяжелея от липкой жидкости. Отвратительный, резкий запах ударил в нос.

— Ну что ж, — произнёс он с глухим, довольным выдохом, разглядывая свою работу. — Вот и твоим волосам нашлось применение. Хорошо грязь вытирают. Скажи, профессор, нравится тебе? Нравится, когда твои волосы служат тряпкой для члена?

Она молчала, уткнувшись лицом в ткань столика.

— Я спросил! — он резко дёрнул её за испачканную прядь.

— Нравится… — выдавила она.

— Что нравится?

— Нравится… что мои волосы служат тряпкой… — её голос был безжизненным.

— Для члена! Договаривай!

— …служат тряпкой для члена, — досказала она.

Отступив на шаг, Фабиан, поправляя мантию, бросил презрительный взгляд на её согбенную фигуру. Его рука снова взметнулась и опустилась на её ягодицу с сильным, звучным шлепком, будто ставя точку в одном акте и начиная другой.

— Ну а теперь, профессор Грейнджер. Встать. В полный рост. Ноги на ширине плеч. Хочу тебя как следует рассмотреть.

Приказ, отданный тем же тоном, каким он мог бы требовать передать учебник, заставил её тело двигаться. Боль, липкость, стыд — всё это отступило перед ледяным мандатом Контракта и выученной покорностью. Она медленно, с трудом сползла со столика и встала на дрожащие ноги. Расставила их, как ей приказали, чувствуя, как воздух свободно гуляет между бёдрами. Она стояла — голая, запачканная, дрожащая, с растрёпанными, липкими от его семени волосами — и ждала следующего приказа.

Фабиан оценивающе осмотрел её, его взгляд, тяжёлый и влажный, прополз от лица вниз и обратно.

— Неплохо, — пробормотал он, и его глаза остановились на её груди. — А теперь… приподними сиськи. Ладонями. И улыбнись. Покажи, как тебе нравится быть полезной.

Внутри Гермионы что-то окончательно застыло, превратившись в лёд. Это был уже не просто акт насилия, а тщательно поставленный спектакль поругания, где она должна была стать соучастницей. Её руки медленно поднялись. Ладони скользнули под тяжёлую, чувствительную грудь, приподняли её, представив взору. Прикосновение к собственной, осквернённой плоти было ещё одним слоем унижения. Соски, тронутые холодным воздухом, напряглись, и это физиологическое предательство заставило её содрогнуться. А ведь затем ей нужно было ещё и улыбнуться.

Её лицо, застывшая маска отрешённости, дрогнуло. Уголки губ потянулись вверх. Не искажённая гримаса, а ровная, почти естественная с виду улыбка. Вымученная, пустая, но со стороны выглядевшая как покорная, даже благодарная усмешка. Это был не просто навык. Это была смерть. Смерть последних остатков её гордости, умирающей с этой улыбкой на лице. Этот навык — улыбаться, когда внутри выжжено всё, — был, возможно, самым страшным из всех, что она приобрела за эти годы.

— Вот это да, — оценил Фабиан, и в его голосе звенела неподдельная, ликующая радость. Он достал из кармана мантии небольшую, изящную колдокамеру. — Просто прелесть. Мама будет в восторге. Скажи, профессор, ты ведь благодарна? Благодарна за то, что такой уважаемый чистокровный студент, сын твоего старого друга, удостоил тебя своим вниманием? Тебя, грязнокровую шлюху, профессора для таких же грязнокровых шлюх?

Она стояла, держа в ладонях грудь, с улыбкой на лице. Её разум был пуст. Её воля сломлена.

— Да… — прошептала она.

— Да что?

— Да… я благодарна…

— Громче! Полностью! «Я, грязнокровая шлюха Гермиона Грейнджер…» и так далее, — подсказал он сладким голосом.

— Я, грязнокровая шлюха Гермиона Грейнджер, профессор для грязнокровых шлюх, благодарна за внимание ко мне со стороны уважаемого чистокровного студента, мистера Фабиана Уизли, сына моего старого друга, — эхом отозвался её голос.

Щелчок затвора прозвучал негромко, но для Гермионы он был громче любого заклинания. Вспышка на мгновение ослепила её, выжгла сетчатку этим образом окончательного падения. Она чувствовала, как на её лице застывает эта улыбка-маска, как руки держат её собственную грудь, как липкие волосы лежат на плечах, как на лобке чётко видна татуировка «Грязнокровка». Этот кадр навсегда запечатлел не просто насилие, а её капитуляцию. Её согласие. Её смиренную благодарность.

— Прекрасно, — сказал он, опуская камеру, его лицо сияло торжеством. Он не просто в очередной раз выебал мамину обидчицу. Он заставил её улыбаться своему позору, благодарить за него и сохранил это. — Обязательно покажу маме. Думаю, после такого она, наконец, сможет спать спокойно. Увидев, во что превратилась великая Гермиона Грейнджер и как мило она теперь улыбается. А может, и отцу покажу. Чтобы тоже знал, какая на самом деле его школьная грязнокровка. Точно, сделаю для него дубликат этого снимка. А то он ведь всё ещё хранит в столе школьные колдографии. Ну так будет ему для коллекции.

Он убрал камеру в карман и, не оглядываясь, вышел. Дверь захлопнулась сама.

Гермиона осталась стоять посреди комнаты в той же позе, с поднятой грудью и застывшей на лице улыбкой. Только когда звук его шагов окончательно затих вдали, её руки опустились, а улыбка медленно сползла, оставив после себя лишь гладкую, пустую маску. Её тело, потеряв последние силы, рухнуло на колени, а затем и вовсе повалилось на холодный каменный пол.

Она лежала, не в силах пошевелиться. Но физические ощущения тонули в море стыда. Он заставил её улыбаться. Он заставил её благодарить. Как будто ей и вправду это нравилось. Сын Рона не просто в очередной раз её изнасиловал. Он ещё и сделал из её сломленного достоинства сувенир.

В душе у Гермионы не осталось ни одного светлого воспоминания, которое не было бы сейчас осквернено, изнасиловано, обгажено. Сын Рона. Пришёл и сделал с ней самое отвратительное, что только мог, сопроводив это словами его матери, этой мелкой, победившей пустышки. Это был последний гвоздь. Последняя капля. Больше не было ничего. Ни одного уголка в душе, куда можно было бы спрятаться.

Когда время занятий истекло, она потащилась в свою комнату. Ритуал очищения в душевой был выполнен безупречно, механически. Она легла на кровать и уставилась в темноту, не чувствуя больше даже слёз.

Дети её друзей.

Фред, сын Джинни. Весёлый, страстный. Он пришёл к ней, как на увлекательную игру.

Фабиан, сын Рона и Лаванды. Носитель мелкой, унаследованной злобы, пришедший не просто использовать, но и осквернить, растоптать, превратить память в грязь.

Оба пришли. Оба увидели в ней только одно. И оба, каждый по-своему, добили то немногое, что ещё оставалось от её прежней личности.

Если дети тех, кого она любила, смогли так легко, так радостно или злобно принять этот порядок вещей, если сама память искажена, изнасилована и превращена в повод для жестокости — значит, в этом мире не осталось ничего, что стоило бы спасать. Ничего доброго. Ничего святого. Ни надежды, ни искупления. Только грязь, боль и осквернение.

Этот мир, породивший таких детей, мир, где Фред Томас может с азартом трахать «тётю Гермиону», а Фабиан Уизли — с ненавистью напоминать ей о её «месте в грязи», не должен существовать.

НЕ ДОЛЖЕН!

И если его нельзя исправить, значит его нужно уничтожить. Мысль, чудовищная и кристально ясная, застыла в её сознании. Пламя абсолютной, беспощадной решимости разгорелось в глубине её выжженной души. Решимости стереть с лица земли этот мир, даже если это будет последнее, что она сделает. Потому что других целей у неё не осталось. Лишь месть. Вселенская, тотальная месть. Миру, сломавшему её. Миру, растлившему всё, что она любила. Миру, который больше не заслуживал права на жизнь.