Для Гермионы Грейнджер послеобеденные часы субботы несли иной сорт службы, отмеченный в её расписании как «Практические занятия для девушек». Три часа. Время, когда коричневая мантия висела на вешалке, а она сама, голая, принимала предписанную позу. Но сегодня — не на четвереньках, задом к двери. По субботам правила менялись. Она лежала на спине на том же низком столике, руки вытянуты вдоль тела, колени разведены и согнуты, подошвы ног упирались в пол. Поза полной, вызывающей доступности. И предназначалась она, как можно было понять из названия занятий, не для юношей.

Мысль об этом вызывала в ней стыд особого, едкого свойства. С мальчишками было грубое, простое насилие, почти безликое. Здесь же была извращённая имитация близости, пассивно-агрессивная игра, в которой её заставляли быть не просто отверстием, а активным, участвующим инструментом чужого, девичьего любопытства и разрядки. В этом была особая, лицемерная жестокость нового порядка. Чистокровным девушкам из хороших семей полагалось хранить девственность до брака, устроенного их родителями. Но напряжение, гормоны, любопытство — никуда не девались. И общество смотрело сквозь пальцы на «невинные» игры девушек между собой, а ещё лучше — на использование в этих играх таких, как она. Грязнокровка-профессор или её грязнокровки-студентки были идеальным, безопасным клапаном для сброса пара. Они не могли скомпрометировать будущих невест, не могли претендовать на что-то большее. Они были дозволенной функцией в этой утончённой системе лицемерия. Она, женщина, чьи скудные сексуальные переживания в прошлой жизни были связаны исключительно с мужчинами, чьи мысли никогда не обращались к женской плоти, за последние годы вылизала больше девичьих вульв, чем опытная лесбиянка за всю жизнь. Она научилась различать оттенки вкуса и запаха, знала, какое движение языка заставит ту или иную студентку выгнуться, а какое — ёрзать от нетерпения. Это знание было тяжким, гнетущим грузом, позорным навыком, отточенным ею до совершенства годами принуждения. Это был её унизительный курс «Повышения квалификации».

Первой в тот день вошла молодая когтевранка. Худая, с острым, умным лицом и светлыми, аккуратно заплетёнными в косу волосами. Она тихо закрыла дверь и ещё пару секунд стояла, словно собираясь с духом. Взгляд скользнул по обнажённому телу профессора, задержался на разведённых бёдрах и тут же отпрыгнул в сторону, к книжным полкам. В её глазах читалась не похоть, а скорее тревожное любопытство и подавленная неловкость.

— Профессор Грейнджер, — кивнула она, избегая смотреть прямо на обнажённого преподавателя.

— Здравствуйте, — автоматически, но с привычной профессиональной вежливостью ответила Гермиона. — Добро пожаловать.

Студентка, не снимая мантии, лишь полностью её расстегнув, стянула простые белые трусики. Движения были скованными, угловатыми. Она аккуратно сложила бельё на стул и подошла к столику. Светлые волосы на её лобке были аккуратно подстрижены. Гермиона на мгновение задумалась о том, что за все эти годы ни разу не видела на своих «практических занятиях» ни у одной студентки полностью выбритой девичьей киски. Или никто из чистокровных девушек никогда не брился наголо, или, если кто-то когда-то и брился, то перестал. И всё потому, что теперь всех студенток-грязнокровок, перед тем как нанести им татуировку, подвергают перманентной эпиляции, как когда-то и саму Гермиону. А ни одна чистокровная или полукровка никогда не захочет хоть в чём-то походить на грязнокровку.

Кожа когтевранки выглядела бледной и тонкой, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками. В этом была своя, девичья уязвимость. Запах ударил в нос Гермионе — чистый, с едва уловимыми нотами дешёвого цветочного парфюма и той особой, сладковато-металлической нотой юной, смущённой возбуждённости.

— Можно… как обычно? — спросила девушка, и в её голосе слышалась не просьба, а робкая констатация правил, заученный ритуал.

— Конечно, — ровно ответила Гермиона, полностью откинувшись и устремив взгляд в потолок. — Располагайтесь, как вам удобно.

Её лицо оставалось спокойной маской терпеливого ожидания. Девушка, замерев на секунду, развернувшись к её ногам, перекинула ногу через тело Гермионы и, наклонившись вперёд, опустилась ей на лицо. Мир Гермионы сузился до полоски бледной кожи, нежной киски и сбивчивого дыхания над ней. Вес девушки был невелик, но ощущение зажатости, полной зависимости и абсолютной бесправности было оглушительным.

Первое прикосновение губами к нежной, тёплой коже внутренней поверхности бедра. Затем язык Гермионы провёл снизу вверх, скользнув между сомкнутых малых губ, раздвигая их. На языке остался чистый, чуть солоноватый вкус молодого тела. Девушка вздрогнула, издав тихий, сдавленный стон.

— Ох… извините, — тут же пробормотала она сверху и, как бы продолжая извиняться, сбивчиво продолжила. — Я… я просто немного… никогда не привыкну, наверное. Хотя хожу сюда не первый раз. Просто… вы очень хорошо… то есть, ваша техника…

— Спасибо, — глухо, сквозь её плоть, ответила Гермиона, продолжая работу. Она нашла клитор — маленький, твёрдый, как бусинка, бугорок — и начала водить вокруг него кончиком языка, медленно, мягко, ритмично. Она сама разработала этот ритм: для нервных, для стеснительных, для тех, кто ещё боится собственного желания. Нежный, но настойчивый.

И тело студентки ответило: бедро дрогнуло, дыхание стало чаще и поверхностнее. Но вот её болтовня, похоже, была таким же способом сбежать от реальности, как и для Гермионы — уход в себя.

— Знаете, профессор, — заговорила она снова, хотя её язык и стал немного заплетаться от нарастающих ощущений, — у меня вообще-то… мне вообще-то нравятся только девочки. Вот так, по-настоящему. Есть даже одна… на Пуффендуе. Она такая… такая милая. Но она… она, наверное, не поймёт. Да и семья моя не поймёт… Вот и придётся мне выйти замуж за какого-нибудь… кого родители выберут… Родить ему наследника и всё такое… А потом… Потом сидеть в семейном особняке и смотреть на портреты предков? — Она издала короткий, горьковатый звук, не то смешок, не то стон, когда язык Гермионы слегка изменил давление. — Поэтому я… я тут подумала… может, мне выкупить контракт одной из ваших студенток? После выпуска грязнокровок же продают в служанки или… куда и похуже… А я… Я могла бы взять её к себе. Чтобы была рядом. И по дому будет помогать, и с ребёнком, и… с мужем, наверное. Ну и мне… — Она замолчала на мгновение, бёдра непроизвольно слегка подались навстречу движению языка. — Вы же их всех знаете, профессор. Не подскажете… может, кого-то? Симпатичную. Которая… ну, которая хорошо умеет. Вот как вы. Ведь вы… вы так лижете…

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с её учащённым дыханием. Гермиона на секунду замерла, натренированный разум, скользнув по краю пропасти цинизма, сработал быстро. Рекомендовать одну из своих учениц в вечную сексуальную кабалу? Но разве их ждёт что-то лучшее? Служанка-любовница в доме у этой, явно не жестокой, девушки — не самый худший вариант. Это была грязная, отвратительная калькуляция, но альтернативой в этом мире выступала лишь роль безгласной наложницы у какого-нибудь грубого чистокровного или, если не повезёт, бордель в Лютном переулке.

— Я… подумаю, — наконец произнесла Гермиона, и её голос прозвучал удивительно спокойно, почти по деловому. — Мне нужно оценить их… навыки и характер. Чтобы подошли именно вам.

— Спасибо! — девушка выдохнула с явным облегчением, как будто сбросила груз. — Пожалуйста, подумайте. Я буду ждать.

Через несколько минут, когда её прерывистые вздохи стали совсем частыми, а тело слегка затрепетало, она открыла глаза и опустила взгляд на киску Гермионы, открыто лежащую прямо перед ней.

— Профессор, а вы… не могли бы… себя потрогать? Пока… пока я? — Она снова сформулировала это как вопрос, но отказ был невозможен. Это была часть услуги — обеспечить иллюзию взаимности, сняв с клиентки груз вины.

— Как пожелаете, — нейтрально ответила Гермиона, лишь на мгновение перестав работать языком.

Её левая рука, словно на автомате, механически поползла по собственному животу вниз, к лобку, к татуировке «Грязнокровка». Пальцы нашли клитор, уже слегка припухший, и она начала ритмично водить по нему подушечкой указательного пальца. Абсурдность и порочность ситуации обжигали её изнутри: она давала советы по выбору любовницы-рабыни, одновременно мастурбируя и удовлетворяя ту, кто эту рабыню ищет. Стыд лился по жилам густой, тяжёлой лавой. Но тело, с одной стороны запутанное усиливающей возбудимость магией татуировки, а с другой — преданное и выдрессированное годами подобных «практических занятий», откликалось. Тёплая, предательская волна потекла по телу. Ритм языка и пальцев невольно синхронизировался. Девушка над ней громко застонала и, полностью себя отпустив, всем своим весом опустилась Гермионе на лицо, лишив её возможности свободно дышать. И в этот момент, ужасно, непроизвольно, Гермиону накрыл оргазм — тихий, сдавленный, глубокий спазм. Она кончила, подавив стон. Когтевранка кончила следом за ней, с резким, коротким выдохом, всем телом подавшись вперёд, а потом просто упав на Гермиону, тяжело дыша.

Через минуту она медленно сползла с Гермионы, её лицо пылало.

— С-спасибо, профессор. И, пожалуйста… не забудьте подумать насчёт той студентки… — она поправляла одежду, глядя в пол, — и… спасибо.

Не глядя на Гермиону, она быстро застегнула мантию и почти выбежала из кабинета.

Гермиона осталась лежать, чувствуя, как отступают отголоски грязного, предательского оргазма. Просьба девушки засела в мыслях, как неприятный, липкий осадок. Она только что, по сути, поучаствовала в сговоре о будущем порабощении одной из своих учениц. И сделала это с ледяным спокойствием. Не вставая, она нащупала палочку и шёпотом произнесла заклинание очищения. Лёгкая, безликая прохлада омыла тело. Но она не смогла смыть вкус, не смогла смыть ощущение веса девушки на лице, не смогла смыть чувства самоосквернения и нового, гнетущего груза ужасной «просьбы». Она лежала, голая и опустошённая, смотрела в потолок и ждала следующую посетительницу. А над её дверью уже вовсю приглашающе светил зелёный огонёк.

***

Тишина после ухода первой студентки была недолгой. Через двадцать минут дверь опять открылась, но на этот раз с уверенным, даже нарочито громким звуком. Вошли две фигуры в мантиях Слизерина. Первая — высокая, в приталенной мантии, с пышными, соблазнительными формами, густыми тёмными волосами и надменным, привыкшим к подобострастному вниманию лицом. Дочь Мелисенты Булстроуд — Беатрис. Гермиона узнала её сразу: та же высокомерная стать, тот же презрительный изгиб губ, что и всегда. Она была регулярной гостьей «девичьих дней», можно сказать постоянной клиенткой, чьи предпочтения Гермиона изучила до мелочей. Вторая, почти впрыгнувшая за ней, была миниатюрнее, с тёмными, блестящими волосами, собранными в модную, но слегка небрежную причёску, и большими тёмными глазами на удивительно знакомом, оживлённом лице. Дочь Парвати Патил — Аша. Аша смотрела на Гермиону с открытым, почти восторженным любопытством, смешанным с лёгким, беззлобным пренебрежением. Её улыбка была яркой, но пустой, как блеск дешёвой бижутерии.

— О, наша субботняя разрядка как всегда на месте, — протянула Беатрис, её низкий, бархатистый голос был полон самодовольства. Она не стала церемониться, сбросила мантию, обнажив изящную шёлковую блузку и узкую юбку. Не глядя на Гермиону, расстегнула юбку и стянула её вместе с тонкими кружевными трусиками, после чего аккуратно сложила всё на стул. В это время Аша, с показной деловитостью, уже придвигала высокое кресло к самому краю столика, прямо перед раздвинутыми ногами Гермионы. В которое Беатрис и уселась, нарочито небрежно закинув широко разведённые ноги на подлокотники.

— Можете начинать, профессор. И, вы уж постарайтесь, — приказала Беатрис.

— О, Боги, Беатрис, ты только посмотри, какая у неё кожа! — воскликнула Аша, присаживаясь на корточки рядом со столиком и рассматривая тело Гермионы, словно какую-то диковинку. — Для её возраста и, ну знаешь, всего этого… очень даже! А то моя мама — она всё время жалуется, что целлюлит появляется и всё такое. А ещё мама говорила, что она в школе вечно за книжками сидела, а выглядит… ну, горячо, что ли. В своём роде. Прямо не верится, что она настолько старше нас. — И она звонко рассмеялась.

Гермиона, стараясь игнорировать этот поток слов, развернулась на столике и, встав на четвереньки, сильно наклонилась вперёд. Поза была неудобной и унизительной: ей приходилось тянуться к девушке, сидящей перед ней в кресле, балансируя на руках. Сделав глубокий вдох, она на мгновение закрыла глаза в попытке отгородиться от реальности, а затем нежно провела языком по всей длине щели перед собой. Кожа Беатрис была гладкой, с лёгким горьковатым ароматом дорогих духов, смешанным с естественным запахом тела. Гермиона помнила её предпочтения — сначала долгая, почти церемониальная прелюдия, медленные, широкие движения, которые доводили Беатрис до состояния томного, высокомерного нетерпения. Она знала, что та любила почувствовать свою власть, но эта её власть зачастую выражалась и в полном контроле над ртом и языком Гермионы. Пока же, она повторила движение, но на этот раз более настойчиво, кончиком языка коснувшись напряжённого бугорка клитора, но лишь на секунду, прежде чем снова уйти ниже, к чувствительной кожице у входа во влагалище. Беатрис вздохнула, откинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза.

— Ммм-да… Должна признать, грязнокровка, твоя техника безусловно на высоте. Вижу, двадцать лет опыта не прошли даром. Ты научилась идеально… Нет, не уходи полностью. Держи контакт.

Гермиона послушно чуть приподняла язык, оставляя его лежать на влажной коже, едва касаясь.

— Ладно. Теперь давай кругами. И помедленнее. Я хочу почувствовать каждый миллиметр.

— Да, мисс Булстроуд.

Гермиона принялась описывать медленные, плавные круги вокруг клитора, периодически немного меняя давление.

— Вот так, не торопись… А теперь давай, введи кончик. Но только совсем немного…

Гермиона подчинилась, осторожно введя кончик языка на пару миллиметров во влагалище, ощущая плотное, тёплое сопротивление.

— Даа, вот так. А теперь вернись наверх, к моей бусинке. И поиграй с ней, но только кончиком и быстро-быстро.

Язык задвигался в новом ритме — короткие, вибрирующие удары по самому чувствительному месту.

— Ого, а у неё здорово выходит, правда? — тут же откликнулась Аша, придвигаясь ближе. Быстрые пальцы коснулись боковой части груди Гермионы, не сжимая, а просто тыча, как бы проверяя на упругость. — Ой, и грудь настоящая, а не заговорённая! Круто! Мама как-то обмолвилась, что у Грейнджер в школе… ну, не особо было что показать. Видимо, скрывала! Или развилось? Или это после родов так бывает? Ах, да, её же простерилизовали, — она махнула рукой, как будто отмахнувшись от пустяка. — Ну, всё равно, форма классная.

— Спасибо, мисс Патил, — автоматически произнесла Гермиона, продолжая свою методичную работу.

Прикосновение этих небрежных пальцев к груди вызвало в Гермионе не столько стыд, сколько мучительную ностальгию. Она вспомнила, как однажды в школе Парвати, только что вышедшая из душа, стояла перед зеркалом в их комнате и жаловалась на свой бюст, считая его слишком маленьким. «Посмотри на это, Гермиона, — говорила она, — хоть бы что-то выросло!» И тогда Гермиона, вся в смущении и книжных премудростях, бормотала ей что-то о генетике. Тогда Парвати была такой живой. Смущённой, смешной, настоящей.

Гермиона замерла, её рот всё ещё был прижат к киске Беатрис. Прикосновение этих быстрых, бесцеремонных пальцев Аши, этот поток бестактных, поверхностных комментариев от дочери Парвати били по ней не меньше, чем изощрённые оскорбления. Это была профанация. Осквернение памяти о той, иногда надоедливой, но в целом милой девушке, которую она знала. Эта… эта болтушка с её пустыми глазами была ужасной карикатурой на свою мать.

— Ну же, давай, вот там… глубже, — прошипела Беатрис, впиваясь пальцами в волосы Гермионы и направляя. — И сосредоточься на клиторе. Не отвлекайся.

— Я стараюсь, мисс Булстроуд, — отозвалась Гермиона, меняя тактику. Она прижалась губами к клитору Беатрис и начала ритмичные, пульсирующие движения языком, чередуя их с лёгкими посасываниями. Она чувствовала, как тело девушки перед ней постепенно напрягается, как учащается её дыхание. Это была чистая механика, доведённая до автоматизма, но она работала.

— Ой, а это что за татушечка? — Аша склонилась ниже, разглядывая лобок. — «Грязнокровка». А да, их же всем грязнокровкам теперь ставят. А ты первая была, да? И больно было? А тебя ещё и клеймили. Каково это? А клеймо-то на заднице сочное! Беатрис, ты когда-нибудь его так близко рассматривала? Я — нет. Интересный дизайн, я бы даже сказала, стильный.

«Каково это?» Эхо этого легкомысленного вопроса отдалось в ушах Гермионы оглушительным грохотом. И её броня треснула: она словно опять увидела струйку дыма от раскалённого металла, услышала собственный вопль, почувствовала восторженные взгляды слизеринцев. Она не ответила. Не смогла.

Пальцы Аши, движимые пустым любопытством, раздвинули половые губы Гермионы.

— Опа, а тут всё такое розовенькое и аккуратненькое! Выглядит почти как новенькое. Вы, наверное, специальными заклинаниями всё подтягиваете, да, профессор? Чтобы капризные не ворчали? Умно.

— Аша, хватит к ней приставать, ты её отвлекаешь, — процедила Беатрис, но в её голосе слышалась не забота, а лишь лёгкое раздражение на подругу.

— Да ладно тебе, ну не сбежит же она! — засмеялась Аша, но пальцы всё же от самой интимной области убрала. Вместо этого она нанесла два несильных, но звонких шлепка по ягодице Гермионы, больше от скуки. — И мышцы в тонусе. Не каждая в её возрасте может такими похвастаться. Ндаа, надо бы мне тоже начать упражнения делать… хотя зачем, я и так ничего. — Её рука снова потянулась и ущипнула Гермиону за сосок, уже напряжённый от холода и унижения. — Ой, смотри, как отзывается! Чувствительная.

Для Гермионы это была уже какая-то ироничная пытка — шумное, бесцеремонное превращение её тела в тему для пустой болтовни и легкомысленного исследования. Её терзало отвратительное чувство, что всё её страдание, вся её трагедия сводились для этой девочки к уровню забавных сплетен. Она заработала быстрее, отчаяннее, движения её языка стали почти судорожными, лишь бы этот шум, эти прикосновения, этот поток глупых пошлостей поскорее прекратились.

Наконец Беатрис, с силой вдавив в себя лицо своего профессора, издала длинный, хриплый стон и затряслась в оргазме, сомкнув ноги вокруг её головы. Гермиона чувствовала, как внутренние мышцы девушки судорожно сжимаются, как её собственное лицо заливается тёплыми выделениями. Она оставалась неподвижной, пока спазмы не стихли. Затем, почти задохнувшись, отстранилась: её подбородок, губы, щёки — всё было мокрым и липким.

Беатрис, медленно опуская ноги и приводя себя в порядок, снисходительно кивнула.

— Вы как всегда на высоте, профессор. Вот что значит опыт. Я это ценю.

— Спасибо, мисс Булстроуд, — хрипло выдохнула Гермиона, а затем, быстро почистив лицо заклинанием, осталась стоять на четвереньках в ожидании новых приказов.

— Ох, ну вот… а мне теперь тоже хочется чего-нибудь… такого, — пропищала Аша, ёрзая на месте и глядя на довольную Беатрис. — После такого… зрелища просто невозможно не захотеть!

Не дожидаясь ответа, она быстрыми, резкими движениями сбросила с себя мантию, затем стянула платье и, наконец, кружевное бельё, оставшись совершенно голой. Её тело оказалось миниатюрным, подтянутым, с маленькой, но упругой грудью. Кожа была смуглой с тёплым оливковым оттенком, явно унаследованным от матери, от неё исходил лёгкий экзотический запах то ли сандала, то ли иного благовония, уже смешавшийся с запахом юного возбуждения. Гермиона застыла. В этом обнажённом виде её сходство с молодой Парвати было почти пугающим. Такие же изящные ключицы, тот же мягкий изгиб талии, даже родинка на левом бедре была почти на том же месте. Гермиона видела это тело — точь-в-точь такое — двадцать лет назад, в паре метров от своей кровати, когда Парвати спешно переодевалась или вытиралась после душа. Она вспомнила. И эта память сейчас была для неё хуже любого унижения.

— Аша, — флегматично протянула Беатрис, поправляя юбку. — Полностью раздеваться не обязательно.

— Не, так прикольнее! — кокетливо парировала Аша, и её глаза заблестели азартом. — Чувствуешь себя… ну, свободнее что ли. И она всё видит… И ты. Это же так забавно.

Она схватила уже освободившийся от вещей стул и с грохотом передвинула его в центр комнаты.

— Ну и что ты опять придумала? — спросила Беатрис, и в её голосе сквозь привычную скуку пробилась тень настоящего интереса. — Чтобы тебе профессор Грейнджер оказала какую-то «особенную» услугу?

Аша рассмеялась, лукаво глядя на подругу.

— Особенную? Ну а почему бы и нет. Киску мне и так есть кому полизать, — она бросила на Беатрис многозначительный взгляд. — Я же хочу кое-чего… поинтереснее. Мама говорила, что профессор Грейнджер всегда была очень умной и старательной. Ну так вот, я хочу, чтобы эта очень умная, очень старательная профессор показала мне, как она умеет вылизывать задницу. Ведь она, должно быть и в этом самый настоящий эксперт. Что скажете, профессор?

Внутри Гермионы всё похолодело. Это было для неё ещё одно, изощрённое унижение.

— Как пожелаете, мисс Патил, — прозвучал её ровный, безжизненный голос.

— Отлично! — воскликнула Аша. — Тогда вперёд, профессор! Давайте, покажите класс!

Гермиона медленно сползла со столика и опустилась на колени на холодный каменный пол перед стулом. Аша залезла на него верхом, лицом к спинке, широко раздвинула ноги и выпятила свою округлую, маленькую попку прямо в лицо Гермионе. Гермиона, стоя на коленях, подалась вперёд и, немного выгнув спину, оказалась у цели.

Прижавшись лицом к попке Аши, она провела языком между ягодицами, от промежности к самому анальному отверстию. Кожа была гладкой, тёплой, с лёгким пряным ароматом. Вкус был чистым, нейтральным. Текстура идеально гладкой молодой кожи под языком казалась почти неестественной. И пока язык скользил по этой молодой коже, мысль билась в сознании, как пойманная муха: «Дочь Парвати. Я лижу задницу дочери Парвати. Моей соседки по комнате. Девушки, которая делила со мной страхи перед экзаменами и секреты первых влюблённостей». Чувство осквернения было полным. Она не просто совершала отвратительный акт. Она марала грязью самую чистую, самую беззаботную часть своего прошлого.

— О-о-ох… — тихо выдохнула Аша, её тело вздрогнуло. — А это щекотно… но и приятно. Да, мне нравится, продолжайте.

Она тихонько хихикала, когда кончик языка Гермионы обводил её тугую розовую звёздочку.

Гермиона работала методично, её движения были точными и умелыми. Да, она умела и это, увы.

— Глубже, профессор, — через пару минут попросила Аша, её голос уже стал немного хриплым от нарастающего возбуждения. — Давайте, хочу почувствовать ваш язык прямо там!

Гермиона сильнее прижалась лицом, раздвинула ягодицы Аши руками и упёрлась кончиком языка в сфинктер, надавливая, пока тот не поддался и язык не проскользнул внутрь на сантиметр, а затем и на два. Она проталкивала его глубже, чувствуя, как плотное мышечное кольцо сжимается вокруг, принимая его внутрь себя. Вкус изменился, стал более интенсивным, глубоким, почти металлическим — чистый, сконцентрированный вкус тела, лишённый каких-либо внешних примесей. Её язык был глубоко в анусе молодой девушки. Она двигала им внутрь и наружу, старательно и глубоко, именно так, как от неё и потребовали, и с каждым движением позор жёг её изнутри, словно кислота. Язык, которым она когда-то убеждала, спорила, декламировала строки из древних гримуаров. Теперь служил новой, постыдной цели — проникать как можно глубже в задний проход Аши Патил, дабы доставить той извращённое удовольствие. Стыд был почти физическим, словно её заставили проглотить раскалённый уголь. Она была взрослой женщиной, пережившей войну, обладательницей ума, который когда-то поражал учителей и сокурсников. А теперь её язык работал в самом тёмном месте тела этой легкомысленной девчонки и делал эту работу виртуозно.

— Да, профессор… Да, вот так… — выдохнула Аша, её голос стал томным и довольным. — О-о-ох, ваш язык прямо у меня в жопе… и это… это просто супер приятно… Вот бы мама могла это увидеть…

Эти слова, смешанные со стонами, вонзились в мозг Гермионы острее любого лезвия. «Что сказала бы Парвати?» — пронеслось в голове. Парвати, смущавшаяся своего бюста перед зеркалом. Ужаснулась бы она, увидев, куда засунула свой язык её бывшая подруга? Или этот новый мир извратил и её? Стала бы она сейчас смотреть на всё это с таким же легкомысленным одобрением, как и её дочь? Мысль была настолько чудовищной, что Гермиона почти подавилась. Но нет. Она лишь сильнее заработала языком, пытаясь заглушить этот ужасный, задающий вопросы внутренний голос физической работой.

В это время Беатрис, наблюдавшая за происходящим с ленивым интересом, поднялась с кресла. Подошла к сидящей Аше сбоку, властно повернула её лицо к себе, и их губы слились в долгом, страстном поцелуе.

— Сосредоточьтесь, профессор, — прервав на секунду поцелуй, произнесла она своим властным голосом. — Вы же слышали? Она просила глубже.

— Да, мисс Булстроуд, — пробормотала Гермиона, её голос был приглушён ягодицами Аши. Она постаралась ввести язык ещё глубже, чувствуя, как внутренние стенки кишечника плотно его обхватывают.

Беатрис снова поцеловала Ашу, а свободной рукой обхватила её упругую грудь, сжимая и пощипывая сосок.

— Ммм, Беатрис… — простонала Аша в поцелуй, её бёдра при этом непроизвольно сжимались.

Так продолжалось ещё несколько долгих минут. Гермиона, стоя на коленях и зарывшись лицом между ягодиц юной Патил, слушала над собой приглушённые звуки их поцелуев и стонов. Она была не участницей, а лишь живым, дышащим инструментом в их интимной игре. Её язык работал автоматически, и разум цеплялся за эту автоматичность, как за спасательный круг. Колени на холодном камне начинали ныть, но и эта физическая боль была лишь слабым фоном к глубокой моральной пытке.

— Я… я хочу кончить, — наконец срывающимся шёпотом выдохнула Аша, отрываясь от поцелуя.

Тогда, пока Гермиона всё так же вылизывала её задницу, Беатрис запустила руку между ног Аши. Её пальцы накрыли клитор и начали быстрые, умелые движения.

— Да… вот так… — задыхалась Аша, её тело напряглось, а пальцы ещё сильнее вцепились в спинку стула.

И ещё через пару минут её наконец-то накрыл оргазм — сдавленный вскрик, судорожное сжатие мышц вокруг языка Гермионы и дрожь во всём теле.

— Хватит, профессор… достаточно… — слабо прошептала она, и Гермиона немедленно отстранилась.

Аша, тяжело дыша и хихикая, сползла со стула и начала одеваться.

— Профессор, — сказала она, застёгивая платье и поворачиваясь к Гермионе, всё ещё стоящей на коленях. — Скажите, а я похожа на маму? В молодости?

Гермиона подняла на неё взгляд. Да, черты лица, эти большие тёмные глаза, фигура — всё это было до боли знакомо. Призрак её юности, извращённый и опустошённый.

— Да, мисс Патил, — тихо ответила она. — Очень похожи.

— Правда? Вот здорово! — Аша оживилась. — А скажите… вы и моей маме лизали задницу, когда учились вместе? Ведь вы же были соседками по комнате, да?

Вопрос прозвучал с такой детской, искренней непосредственностью, что на долю секунды сознание Гермионы, замутнённое годами грязи и насилия, дрогнуло. В мозгу, в той его тёмной части, где хранились искажённые воспоминания всех унижений, мелькнул абсурдный, чудовищный вопрос: «А я лизала? Или нет? Ведь столько всего был-» Её внутренности сжались от леденящего ужаса перед самой собой. Нет. Она резко, почти физически, отбросила эти нелепые, оскверняющие мысли, ощутив приступ тошноты.

— Нет, мисс Патил, — её голос оставался ровным, профессиональным, но внутри она вся дрожала от только что отогнанного кошмара. — В то время… такое не было принято.

— Да ладно? И почему же? — Аша искренне удивилась, наклонив голову набок. — Вы же жили в одной комнате. Удобно же. Мама говорила, вы с ней даже дружили. Ну, насколько она, как чистокровная, могла дружить с грязнокровкой, — она махнула рукой. — Я бы на её месте попробовала. Просто из интереса.

— Потому что, мисс Патил, — Гермиона заставила себя говорить, цепляясь за логику, как за якорь, — в то время такие отношения между ученицами не поощрялись и считались… недостойными. Мы были сосредоточены на учёбе.

Слова «считались недостойными» прозвучали горчайшей иронией в её же собственных ушах.

— Жаль, — с искренним сожалением протянула Аша. — Так мы с мамой могли бы сравнить впечатления! А то мама иногда ностальгирует по школьным годам… Ну, ничего, я ей тогда просто скажу, что профессор Грейнджер отлично умеет лизать задницы. Вот она удивится!

— Благодарю за высокую оценку моих способностей, мисс Патил, — произнесла Гермиона, и эти слова казались ей самыми чудовищными из всего, что она произнесла за этот день.

Беатрис, не спеша, подошла к всё ещё стоящей на коленях Гермионе, и протянула правую руку — пальцы и ладонь которой были влажными и липкими от соков Аши.

— Почистите это, профессор, — мягко приказала она.

Гермиона наклонилась и взяла указательный палец Беатрис в рот. Она облизывала его медленно, тщательно, очищая каждый миллиметр кожи от чужих выделений, затем перешла к остальным пальцам, к ладони. Вкус был терпким, солоновато-сладким. Она вылизала руку Беатрис начисто, как хорошо выдрессированное животное.

— Хорошо, — констатировала Беатрис, забирая руку, когда Гермиона закончила. — Спасибо за комплексное обслуживание, профессор Грейнджер.

— Да, огромное спасибо! — весело подхватила Аша, поправляя причёску. — Всё было просто супер!

И они ушли, перешёптываясь и хихикая, оставив Гермиону стоять на коленях посреди комнаты. Она не двигалась, пока звук их шагов не затих в глубине коридора. Потом медленно села на холодный пол, обхватив себя за плечи.

Она сидела и смотрела в пустоту. Факты, холодные и неоспоримые, выстраивались в ряд перед её внутренним взором. Она, Гермиона Грейнджер, только что вылизала задницу дочери Парвати. Девочки, которая внешне была живым напоминанием о временах, когда мир имел хоть какой-то смысл, а дружба — реальную ценность. И она сделала это для развлечения этой девочки и её подруги.

Сейчас приходило осознание. Не высокомерие и властность Беатрис были главными. Главным было это… легкомысленное принятие. Для Аши всё происходящее было так же нормально и естественно, как выпить чашку чая. Она не испытывала ненависти к Гермионе — та была для неё просто удобным и умелым инструментом, вроде домового эльфа, только для других нужд. Она не видела в этом трагедии, крушения личности, двадцати лет ада. Она видела «интересный опыт», «классную технику», тему для беззаботной болтовни с матерью. В этом новом мире унижение таких, как Гермиона, не было преступлением, да и вообще чем-то неправильным. Оно было встроено в ткань повседневности, отшлифовано до блеска вежливостью и удобством. Самое чудовищное заключалось не в самом акте насилия, а в том, что такие акты стали нормой. Нормой, которую следующее поколение принимало без тени сомнения, просто как что-то новое, интересное, приятное. Они были продуктом этой системы, и они не видели в ней ничего плохого. Именно эта нормальность, эта обыденность зла и стала его самой прочной основой.

В мозгу, против воли, всплыло лицо с очками и смешной молнией на лбу. Что сказал бы Гарри? Если бы увидел её, голую, на коленях, когда её язык проникал в задницу дочери их общей знакомой? Его взгляд, полный ужаса и отвращения, представился ей настолько ясно, что она физически вздрогнула. «Нет, — резко оборвала она себя, стиснув зубы. — Не думай об этом. Его нет. Он ничего не сказал. Он ничего не мог сказать». Мысль о Гарри была опасной. Она вела к боли, против которой сегодняшнее унижение казалось терпимым. Она заперла этот образ в самом дальнем и тёмном чулане своего сознания, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа.

Внутри неё, за внешним спокойствием, бушевало унижение, многослойное и удушающее. Она была постоянной вылизывательницей дочери Мелисенты Булстроуд — той высокомерной, глупой слизеринки, которую она презирала в школьные годы. Та, чью мать Гермиона считала тупой коровой, теперь приходила к ней регулярно, и Гермиона обслуживала её с усердием, готовая исполнить каждую её прихоть. Это был один из кругов её личного ада.

И сегодня к ним добавился ещё один, новый круг. Она вылизала задницу дочери Парвати. Девчонки, которая считала само собой разумеющимся, что её мать, соседка Гермионы по комнате, могла бы в школьные годы получать от неё такие же услуги. В голове Аши это представлялось вполне нормальным, даже логичным. И эта нормальность, эта новая логика, была самым страшным. История Гермионы Грейнджер, её дружба, её молодость — всё это перемалывалось в пыль, превращалось в грязную шутку, в тему для болтовни между двумя избалованными юными стервами. И она, Гермиона, была в центре этого кошмара, с вкусом чужой задницы во рту и с осознанием, что даже память о ней теперь принадлежит им и может быть изнасилована их больным воображением.