Все персонажи являются совершеннолетними (18+).

* * * * * * * * * * *

Катя сидела за письменным столом, уткнувшись в раскрытую тетрадь по алгебре. Учебный год тянулся бесконечно: пробные тесты, репетиторы, бессонные ночи. Комната освещалась только настольной лампой и тусклым светом фонаря за окном. В её городе февраль всегда такой - слишком серый, холодный и "давящий".

Она уже полчаса смотрела на одну и ту же задачу, но мысли уплывали. Сердце стучало чуть быстрее обычного. Она знала, что он скоро приедет. Знала - и от этого внутри всё сжималось в сладкий комок стыда. Руки слегка дрожали, когда она переворачивала страницу. "Надо сосредоточиться… надо…" - повторяла она про себя, но слова растворялись в потоке мыслей о нём.

Тоненькая, почти хрупкая старшеклассница, из тех, кого учителя называют «аккуратной и скромной». Ростом чуть выше 160 см, с узкими плечами и маленькой грудью первого размера, которая едва проступала под белой школьной блузкой. Фигура детская, ещё не до конца оформившаяся: тонкая талия, длинные стройные ноги, бёдра только-только начали округляться. Кожа очень светлая, почти фарфоровая, отчего на щеках всегда проступал лёгкий румянец, особенно когда она нервничала или стеснялась. Вообще телосложением она не сильно отличалась от мамы, разве что груди были на размер меньше.

Волосы - тёмно-русые, густые, до лопаток, обычно заплетённые в две аккуратные косички. Мама до сих пор настаивала, что Катя так «приличнее выглядит». Лицо - классическое «невинное»: большие серо-зелёные глаза с длинными ресницами, маленький аккуратный носик, пухлые губы естественного розового цвета, которые сейчас слегка дрожали. На переносице - едва заметные веснушки, которые она ненавидела и пыталась скрывать тональным кремом по утрам. Брови тонкие, дугой, придавали взгляду лёгкую удивлённость даже в спокойном состоянии.

Она была из тех девочек, которых в школе называют «красоткой, которая не знает об этом»: скромная одежда, минимум макияжа, взгляд чаще опущен в тетрадь или в пол. Но именно эта невинность и делала её такой притягательной в "его" глазах: хрупкая, послушная, с телом, которое ещё не успело привыкнуть к мужским рукам, но уже отзывалось на них предательской "влагой".

Хлопнула входная дверь. Громко. Послышались знакомые уверенные шаги. Тяжёлые, размеренные шаги её отца. Его голос раздавался в коридоре: низкий, бархатный, деловой, с той самой интонацией, от которой у Кати всегда подгибались колени.

— …нет, я сказал "завтра в девять утра"! Без обсуждений! Подготовь презентацию, цифры должны быть идеальными…

Катя не видела его неделю. Он уезжал в командировку в столицу на пять дней. Она слышала, как отец говорил по телефону. Как всегда о работе: раздавал указания или обсуждал ближайшую сделку.

Дверь в её комнату открылась без стука. Катя вздрогнула, но не повернулась сразу. Только плечи напряглись. Он никогда не здоровался. Просто входил. Она услышала, как он делает шаг внутрь, потом ещё один. Запах его одеколона - дорогой, древесный - мгновенно заполнил пространство. Она почувствовала, как воздух стал "гуще".

Он подошёл вплотную. Стоял прямо за её спиной, продолжая разговор:

— …да, именно так. Если корейцы опять начнут торговаться - просто напомни им про объёмы прошлого квартала…

Катя сидела, вцепившись пальцами в край стола так, что её костяшки побелели. Щёки пылали. Она не смела поднять взгляд. Знала, что сейчас произойдёт. Знала - и от этого всё тело покрылось мурашками. Ей хотелось провалиться сквозь пол, спрятаться, или просто исчезнуть… Но она не могла пошевелиться. Как будто он одним своим присутствием приковал её к стулу невидимыми цепями.

Звук расстёгиваемой молнии разрезал тишину - громкий и отчётливый. Катя сглотнула ком в горле. Сердце заколотилось так сильно, что казалось он слышит каждый удар.

Он достал член. Большой. Очень большой. Тяжёлый, толстый, с выступающими венами, уже налившийся. Даже в полувозбуждённом состоянии он выглядел устрашающе - ей всегда казалось, что он просто не может поместиться никуда полностью.

Запах резко ударил в нос - тяжёлый, мужской дух с пятидневной командировки: солёный пот паха, лёгкая кислинка преэякулята и кремовый подтон смегмы под крайней плотью. Всё смешалось с остатками мочи после туалетов в дороге, выветрившимся одеколоном и запахом тесных брюк, машины и гостиничных простыней.

Он явно не мылся все эти пять дней, специально для этого момента, и именно это делало всё происходящее ещё более реальным и невыносимо животным.

От этого густого, животного аромата у Кати закружилась голова, горло сжалось, а между ног стало жарче и мокрее.

Горячая головка коснулась её щеки - медленно, почти лениво. Катя зажмурилась. Дыхание сбилось. Она тихо пискнула, едва слышно.

Он провёл по скуле, по подбородку, потом вверх - к виску, оставляя влажный блестящий след. Постучал по нижней губе - тяжело, глухо. Раз. Два. Три. Каждый удар отдавался бабочками где-то в животе.

Катя рефлекторно, против воли приоткрыла рот. Он сразу провёл головкой по внутренней стороне губы, размазывая предэякулят. Горло сжалось. Язык прилип к нёбу. Она хотела что-то сказать, попросить, отстраниться, но не могла выдавить ни звука. Просто сидела замеревшая, дрожащая, с пылающими щеками и мокрыми от стыда глазами.

Резким толчком он пропихнул головку за щеку. Толстая, горячая масса заполнила всю "полость". Щека раздулась. Слюна хлынула мгновенно. Катя не смела двигать языком. Просто держала его прижатым к нёбу, пока он слегка покачивался, медленно трахая дочку за щеку. Властно и без спешки.

— …отчёт по продажам — до полуночи на почту, без задержек…

Катя сидела неподвижно. Пальцы судорожно комкали ткань школьной юбки. Стыд жёг изнутри. Она представляла себя со стороны: старшеклассница в белой блузке и с косичками, с огромным членом во рту, пока мужчина ведёт важный телефонный разговор. От этой картины между ног стало очень жарко и мокро. Бёдра сжались сильнее.

Он вынул член - медленно, с влажным чмоканьем. Катя тихо ахнула. Губы блестели от слюны.

В тот же миг он схватил её за подбородок - крепко, но без боли. Резко повернул её голову к себе. Катя замерла: глаза широко раскрыты, полные паники и возбуждения. Он спокойно посмотрел вниз своим оценивающим взглядом. Большим и указательным пальцами раздвинул ей губы сильнее, глубоко засунул два пальца внутрь, проверяя влажность и послушность дочери. Катя задрожала, слёзинки навернулись на глаза.

Потом он вошёл - резко и глубоко. Головка упёрлась в горло. Катя поперхнулась, глаза мгновенно наполнились слезами. Он начал трахать её рот интенсивными и быстрыми толчками. Каждый раз, когда толстый, жилистый хуй врывался в её рот почти до упора, Катя чувствовала, как губы растягиваются до боли: тонкая кожа вокруг рта натягивалась, белела, грозилась треснуть. Головка, огромная, твёрдая, как камень, давила на язык, расплющивала его, прижимала к нижней челюсти так, что он немел и начинал подрагивать. А потом - самый страшный момент - хуй упирался в глотку. Не просто касание, а удар. Глубокий, тупой, выбивающий воздух. Катя каждый раз дёргалась всем телом, горло сжималось рефлекторно, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело, но это только сильнее возбуждало отца, ведь стенки горла обхватывали головку, как горячая, пульсирующая перчатка.

Слюна хлестала наружу неконтролируемыми потоками. Густая, тягучая, с пузырями воздуха. Она текла по подбородку горячими ручьями, стекала по шее, пропитывала воротник белой школьной блузки, оставляя тёмные, блестящие пятна. Крупные капли падали на колени, тяжёлые, как слёзы. Юбка уже промокла спереди, ткань липла к бёдрам. Катя давилась, хрипела, из горла вырывались мокрые, булькающие звуки - «гхх… кхх… гхллп…». Слёзы текли без остановки, смешиваясь со слюной, размазываясь по щекам, оставляя солёные дорожки. Глаза горели, веки дрожали, ресницы слипались.

Но руки, её маленькие, дрожащие руки, так и не поднялись. Она вцепилась в край стола мёртвой хваткой, ногти впивались в дерево, оставляя белые следы. Тело застыло в позе покорности: спина прямая, грудь вперёд, голова чуть запрокинута назад - именно так, как он любил. Она не сопротивлялась. Не могла. Не хотела. Стыд и возбуждение сковали её полностью. Внизу живота пульсировала горячая, стыдная влага — трусики давно промокли насквозь, клитор набух и его будто бы пронзало током от каждого нового толчка в горло.

Отец трахал её рот жёстко, безжалостно, как будто это была не живая девочка, а просто удобная дырка для разрядки. Толчки шли ритмично, глубоко - раз в полторы секунды, без пауз на передышку. Хуй входил до корня, яйца шлёпали по её подбородку с влажным, похотливым звуком — шмяк… шмяк… шмяк… Каждый удар отдавался в её черепе, в груди, между ног. Катя уже не хрипела - просто булькала, давилась, захлёбывалась собственной слюной. Из носа текли сопли, смешиваясь со слезами и слюной, капали на губы, на язык. Она чувствовала всё сразу: вкус его преэякулята -солоноватый, горьковатый, густой; запах - тяжёлый, мускусный, заполняющий ноздри; ощущение, как член пульсирует у неё во рту, как вены набухают, как головка раздувается перед оргазмом.

— …логистку добавь в отдельный пункт… да, именно так… учти таможню в Алматы… — голос отца оставался ровным, ледяным, деловым.

Ни тени напряжения, ни сбившегося дыхания. Как будто он стоял у окна и диктовал отчёт, а не долбил горло восемнадцатилетней школьницы до рвотных позывов.

Он продолжал минуты три - долгие и бесконечные. Катя уже потеряла счёт толчкам. Голова кружилась от нехватки воздуха, лёгкие горели, горло саднило, будто по нему прошлись наждачкой. Каждый новый вход вызывал новый приступ тошноты, но она держалась: глотала слюну, давилась, но не отталкивала отца, не отстранялась. Её тело знало своё место.

Наконец он вошёл максимально глубоко, до самого основания. Головка упёрлась в гортань, яйца прижались к подбородку. Он замер. Член стоял внутри неподвижно, заполняя всё пространство рта и горла. Катя задыхалась. Глаза закатились, слёзы хлынули с новой силой. Она пыталась дышать носом: коротко, судорожно, со свистом. Грудь вздымалась, блузка натянулась на сосках, которые торчали сквозь мокрую ткань. Внизу всё пульсировало: клитор бился в такт её собственному сердцу, трусики можно было выжимать.

Он держал её так секунд двадцать, просто наслаждаясь тем, как её горло судорожно сжимается вокруг головки, как она борется за каждый глоток воздуха. Потом медленно, с наслаждением, начал вытаскивать сантиметр за сантиметром, давая ей почувствовать каждый миллиметр выходящего хуя. Когда головка наконец выскочила из горла с громким, влажным «чпок», Катя сделала судорожный вдох: хрипящий, надрывный, почти крик. Слюна брызнула изо рта, как из разорванного шланга.

Но отец не дал ей отдышаться. Сразу же схватил за волосы у корней - жёстко, больно - и снова вогнал хуй обратно до упора. И снова началось - быстрые, короткие, яростные толчки в горло. Катя уже не хрипела, а просто издавала мокрые, животные звуки. Её тело тряслось, слёзы лились рекой, слюна текла по шее, по груди, капала на пол. Она была полностью сломана, использована, унижена. И от этого внутри разгорелся пожар.

Он трахал её ещё долго. Минуту. Две. Три. Пока наконец не замер снова: глубоко, до предела, яйца плотно прижаты к её лицу. Катя задыхалась, слёзы текли ручьями, горло пульсировало вокруг члена, как будто умоляло отпустить.

Но он не отпускал. Просто стоял и наслаждался.

Он отодвинул телефон от уха, прикрыл микрофон ладонью.

— Теперь сама, — сказал тихо, но твёрдо, с интонацией, не терпящей возражений, и отпустил её голову.

Взял со стола шариковую ручку и блокнот. Привычным движением занятого человека прижал телефон между ухом и плечом.

— …продолжай, я записываю… да, поставки из Шанхая — плюс десять процентов, не минус… зафиксировал…

Он начал писать быстро, комментируя в трубку:

— …контейнеры — двенадцать метров, не меньше… да, страховка на весь объём…

А Катя послушно наклонилась к члену. Всё тело дрожало мелкой, непрерывной дрожью - не от холода, а от того оглушительного коктейля внутри: стыд, страх, унижение и эта проклятая, неконтролируемая похоть, которая уже давно превратила её ноги в вату.

Руки, маленькие, с тонкими пальцами и обгрызенными от нервов ногтями, поднялись медленно, словно против собственной воли. Она обхватила толстый ствол обеими ладонями. Наконец-то разрешили. Горячий. Невероятно горячий. Кожа обожгла пальцы, будто она взялась за раскалённый прут. Скользкий от её же слюны: густой, тёплой, тянущейся нитями между пальцами и венами. Тяжёлый хуй лежал в её руках: живой, пульсирующий, как отдельное существо. Она чувствовала каждую набухшую жилку под подушечками пальцев, каждое биение крови, каждое лёгкое подрагивание, когда он напрягался сильнее от одного её прикосновения.

Катя открыла рот шире. Губы уже опухли, покраснели, блестели от слюны и слёз. Взяла головку внутрь. Вкус ударил снова: солоноватый, мускусный, с лёгкой горчинкой преэякулята, который уже сочился из щели. Она сомкнула губы плотно, как могла, обхватив венец. И начала.

Сначала медленно - просто обвела языком вокруг головки, прошлась по всей окружности, стараясь угодить каждой складочке. Потом быстрее. Голова заходила вперёд-назад - ритмично, жадно, глубоко. Каждый раз, когда она заглатывала глубже, член упирался в нёбо, давил на язык, растягивал уголки рта до белых полосок. Губы скользили по стволу с влажным чмоканьем, оставляя за собой блестящий слой слюны. Щёки втягивались внутрь от силы всасывания. Она работала как пылесос, стараясь выдоить из него всё, что только можно.

Язык не останавливался ни на секунду. Плоско прижимался к нижней стороне, скользил по уздечке: туда-сюда, быстро, настойчиво, чувствуя, как та вздрагивает под ним. Потом обводил венец круговыми движениями, нырял в уретру, вылизывал каждую каплю, которая появлялась. Когда член входил особенно глубоко, язык прижимался к венам снизу, массируя их, пока губы плотно скользили по коже.

Катя давилась. Постоянно. Каждый третий-четвёртый толчок горло сжималось, рвотный рефлекс подкатывал волной, глаза вылезали из орбит, слёзы хлынули с новой силой. Но она не останавливалась. Вытаскивала член почти полностью - только головка оставалась во рту, - делала глубокий вдох через нос, и снова заглатывала до упора. Слюна текла ручьями: густая, белёсая от пены, капала с подбородка длинными тяжёлыми нитями, шлёпалась на блузку, на колени, на пол. Уже образовалась маленькая лужица под стулом. Её школьная форма была безнадёжно испорчена - мокрые пятна расползались по груди, соски торчали сквозь ткань, твёрдые и болезненно чувствительные.

Всё это время отец стоял спокойно. Телефон зажат между ухом и плечом. В одной руке ручка, в другой - блокнот. Писал. Говорил. Голос ровный, деловой, чуть хрипловатый только в самых тихих выдохах.

— …добавь это в договор отдельным пунктом… да… страховка на весь объём… скан пришлю позже, через час максимум…

Иногда, когда Катя особенно сильно заглатывала и горло сжималось вокруг головки, он делал едва слышный выдох - короткий, почти беззвучный «ххх…». Но собеседник на том конце ничего не замечал. Для него это был просто очередной деловой звонок в пятницу вечером.

Катя чувствовала, как член в её рту становится ещё твёрже. Набухает. Венозные жилы проступают сильнее, головка раздувается, становится гладкой, горячей, скользкой. Пульсация ускорилась - теперь она ощущала её языком, губами, нёбом. Он был близко. Очень близко. И от этой мысли у неё самой всё внутри сжалось - клитор пульсировал в такт движениям головы, трусики можно было выжимать, бёдра дрожали, хотелось зажать их сильнее, но она не смела оторвать рук от члена.

Она ускорилась. Теперь уже не просто сосала - буквально трахала отца ртом. Голова летала вперёд-назад с бешеной скоростью. Глубоко, до слёз и хрипа. Вытаскивала почти полностью... и снова до основания. Губы горели от трения, горло саднило, но она не останавливалась. Хотела. Хотела, чтобы он кончил. Хотела почувствовать, как он взорвётся у неё во рту, на лице, в волосах - куда угодно, лишь бы он остался доволен.

Слюна хлюпала, чавкала, булькала. Звуки были неприлично громкими в тихой комнате: мокрые, похотливые, животные. Катя уже не контролировала ничего: ни слёзы, ни сопли, ни слюну, ни собственное дыхание. Только рот - горячий, мокрый, послушный - работал без остановки.

Отец тихо выдохнул. Чуть громче, чем раньше.

— …да, именно так… всё зафиксировал… до связи.

Стук пластика. Телефон отложен на стол.

Катя почувствовала, как его пальцы внезапно почти до боли вцепились в её волосы у корней. Но она не остановилась. Продолжала сосать ещё быстрее, ещё глубже, ещё отчаяннее.

Член в её рту дёрнулся. Один раз. Второй. Набух до предела. Она знала, что сейчас будет. И от этого знания слёзы потекли ещё сильнее, но не от боли, а от какого-то дикого, запретного облегчения.

А потом он резко выдернул член из её рта с громким, влажным чпоканьем, от которого у Кати задрожали губы. Головка была багровой, блестящей от слюны и её слёз, вены проступали так сильно, что казались готовыми лопнуть. Катя инстинктивно запрокинула голову назад, подставляя лицо - глаза закрыты, рот приоткрыт, язык чуть высунут, дрожащий, как будто она уже знала, что сейчас будет.

Первая струя вырвалась с такой силой, что он сам чуть дёрнулся назад. Горячая, густая, почти белая сперма ударила поперёк её лба - от левой брови до правого виска, длинной, тяжёлой полосой. Катя вздрогнула всем телом, почувствовала, как горячая масса шлёпнулась о кожу, растеклась мгновенно, начала медленно сползать по вискам к волосам. Запах ударил в нос: резкий, мускусный, животный.

Вторая струя вышла ещё мощнее - густая, как сметана, тяжёлая. Она легла точно по переносице, пересекая нос от переносицы до кончика. Капля повисла на самом кончике носа, дрожала секунду, потом сорвалась и упала ей на верхнюю губу. Катя тихо пискнула - солоноватый вкус уже коснулся языка.

Третья - длинный, медленный поток, специально направленный на левую щёку. Он начал с верхней части щеки и стекал вниз, оставляя блестящую дорожку до самого подбородка. Катя почувствовала, как сперма медленно ползёт по коже, горячая, липкая, оставляя за собой ощущение жара и покалывания.

Четвёртая легла симметрично - на правую щёку, такой же длинный, вязкий след. Теперь обе щёки блестели, как будто их покрыли глазурью. Сперма начала стекать вниз по щекам, по линии челюсти, капала на шею, оставляя тёплые дорожки, которые быстро остывали на воздухе.

Пятая струя - прямо на закрытые веки. Горячая, почти обжигающая. Катя дёрнулась, ресницы затрепетали - она почувствовала, как густая масса ложится на тонкую кожу век, тяжелеет, начинает стекать к внутренним уголкам глаз. Слёзы, которые и так не останавливались, теперь смешивались с ней, делая всё ещё более липким и скользким.

Шестая - её он специально направил в открытый рот. Струя ударила на язык, заполнила полость рта. Густая, солоноватая, с лёгкой горчинкой. Катя инстинктивно сглотнула часть, рефлекторно, не думая, и тут же закашлялась тихо, потому что объём был слишком большим. Остаток вытек наружу, стек по уголкам губ, смешался с уже текущей слюной.

Седьмая и восьмая вышли почти одновременно - короткие, но мощные толчки. Одна легла поперёк носа и губ, вторая - прямо на подбородок, откуда сразу начала капать вниз, на блузку. Белые капли шлёпались на ткань между грудей, пропитывая материал, делая его полупрозрачным. Соски проступили ещё чётче: твёрдые, набухшие, торчащие сквозь мокрую блузку.

Девятая - длинная, тягучая, он специально провёл членом вверх-вниз, размазывая её по всему лицу, от лба до подбородка, как будто рисуя кистью. Сперма теперь покрывала всё: лоб, щёки, нос, губы, подбородок сплошным блестящим слоем. Она стекала ручьями: по шее, по ключицам, внутрь декольте, капала на юбку, на колени, на пол.

Десятая, одиннадцатая, двенадцатая… Струи уже шли слабее, но всё равно обильно. Он кончал так долго, что Катя потеряла им счёт. Он долго копил сперму, готовясь к сегодняшнему вечеру. Последние толчки были медленными, почти мучительными - густые, тяжёлые капли падали на её язык, на губы, на подбородок. Всё лицо теперь блестело: полностью залито, липкое, горячее, покрытое толстым слоем белой массы. Запах стоял в комнате густой, сладковато-солёный, заполняющий ноздри.

Отец тяжело дышал. Первый раз за весь вечер голос дрогнул. Член всё ещё стоял, тяжёлый, блестящий от её слюны и остатков спермы. Последняя, самая густая капля повисла на кончике головки: большая, тягучая, готовая сорваться.

Он наклонился чуть ближе.

— Язык, — коротко приказал отец.

Катя послушно высунула язык: дрожащий, мокрый, покрытый уже слоем спермы. Глаза закрыты, щёки пылают от стыда.

Он взял член у основания и медленно провёл головкой по её языку, размазывая последнюю каплю. Капля сорвалась, легла на середину языка тяжёлым комком. Катя почувствовала вкус: концентрированный и горьковато-солёный, такой густой. Она не смела проглотить сразу, просто держала сперму во рту, пока он смотрел.

Потом он опустил член ниже, к яйцам. Они были тяжёлыми, поджатыми, блестящими от пота и её слюны. Он взял её за волосы на затылке - крепко, но не больно - и начал вытирать член и яйца о её косички.

Сначала правую. Медленно провёл стволом по всей длине косы от корней до кончика. Остатки спермы и слюны размазывались по прядям, волосы темнели, слипались, становились мокрыми и тяжёлыми. Он специально тёр головкой по корням, там, где волосы растут гуще, оставляя белёсые следы у самой кожи головы.

Потом левую косичку. То же самое: медленно, с наслаждением, размазывая всё, что осталось. Яйца он прижимал к волосам особенно плотно - тёр ими по прядям, оставляя влажные, липкие пятна. Волосы теперь полностью пропитались, слиплись в мокрые, тёмные жгуты, пахли им, его спермой, её слюной.

Наконец он отпустил волосы. Член уже начал опадать, но всё ещё был тяжёлым. Последний раз провёл им по её губам, просто для того, чтобы стереть с него остатки.

— Умница, доченька... — сказал тихо, почти ласково.

Он ушёл так же спокойно, как и пришёл - дверь закрылась с мягким щелчком, шаги удалились по коридору, потом хлопнула дверь ванной комнаты. Тишина вернулась, только теперь она была густой, липкой, пропитанной запахом его одеколона, спермы и её собственной слюны.

Уже в дверях, уходя, он бросил через плечо, не оборачиваясь, ровным, деловым тоном, будто напоминал про встречу:

— Уроки через час должны быть готовы. Если не хочешь быть наказана - не тяни. После ужина, до прихода мамы со смены, проверка дневника за неделю.

Катя осталась одна в комнате.

Она сидела неподвижно ещё секунд тридцать - просто дышала. Коротко, поверхностно, через нос, потому что рот был всё ещё заполнен его вкусом и запахом. Губы опухли и дрожали. Слюна продолжала стекать, но уже не ручьями, а медленными, тягучими нитями. Длинные прозрачные капли висели с нижней губы, с подбородка, с кончика носа - дрожали, покачивались при каждом вдохе и в конце концов срывались вниз, шлёпаясь на блузку, на юбку, на пол. Сопли текли из обеих ноздрей: тонкие, блестящие дорожки, смешиваясь со слезами и спермой на щеках. Слёзы всё ещё катились, но уже не от удушья, а от какого-то глубокого, бездонного стыда, который накрыл её с головой, как холодная волна.

Она медленно подняла взгляд к маленькому круглому зеркалу на столе. И замерла. Лицо… не её... Чужое... Разрушенное...

Всё покрыто толстым, неровным слоем белой, уже начинающей подсыхать спермы. Лоб полностью залит, от бровей до линии волос - густая маска, местами уже стянутая корочкой. Переносица и нос перечёркнуты длинными потёками, как будто кто-то провёл по ним кистью. Щёки блестят - левая и правая в зеркальном отражении выглядят одинаково жалко: толстые белые полосы от висков до подбородка, сперма собралась в капли у линии челюсти и медленно сползает вниз по шее. Глаза красные, опухшие, веки тяжёлые от густой массы, которая уже начала трескаться в уголках. Ресницы слиплись белыми комками. Губы ярко-красные, искусанные, опухшие, вокруг них - белый ободок, как будто она ела взбитые сливки, только это не сливки. Подбородок весь в каплях, некоторые ещё висят, дрожат, готовы упасть.

Сопли - тонкие, прозрачные нити - тянутся от ноздрей к верхней губе. Слёзы оставили чистые дорожки в белом покрытии на щеках, как трещины в маске. Слюна свисает длинными нитями с нижней губы и подбородка - три-четыре особенно толстые, покачиваются при каждом вздохе.

Косички мокрые, тёмные, слипшиеся. Пряди у висков и на затылке пропитаны спермой и слюной, висят тяжёлыми жгутами. Запах стоит вокруг неё густой, сладковато-солёный, животный. Он въелся в кожу, в волосы, в одежду.

Катя смотрела на это отражение долго. Очень долго. Минуту. Может, две. Внутри - буря. Стыд такой острый, что хотелось завыть. Она - отличница, примерная девочка из «А»-класса, та, кого все хвалят за аккуратность и дисциплину - сидит сейчас с лицом, залитым спермой отца, с соплями и слюнями, как последняя шлюха из самых грязных порнороликов. Унижение жгло изнутри, как кислота. Ей было стыдно за то, что она позволила этому случиться. Стыдно за то, что не сопротивлялась. Стыдно за то, что… хотела этого. Где-то глубоко-глубоко.

Грусть заполняла её грудь. Тяжёлая, вязкая грусть. Грусть от того, что это уже не первый раз. И не последний. Грусть от того, что она уже привыкает. Грусть от того, что никто никогда не узнает, и она будет носить это в себе одна - до конца школы, до поступления, может, и дальше.

Отчаяние - потому что выхода нет. Она не может сказать маме. Не может уйти. Не может ничего изменить. Она в ловушке, и эта ловушка пахнет его спермой.

Но между ног…

Между ног всё предательски, бесстыдно мокро.

Трусики промокли насквозь - не просто влажные, а буквально пропитанные, липкие, горячие. Клитор пульсирует, набухший, болезненно чувствительный. Влага сочится так сильно, что она чувствует, как она медленно стекает по внутренней стороне бёдер. Океан. Целый океан стыдной, запретной похоти. Тело предаёт её самым подлым образом: пока разум кричит от унижения, киска сжимается в спазмах, требуя продолжения. Ей хочется зажать бёдра, потереться о край стула, кончить прямо здесь, глядя на своё обкончанное отражение. Но она не шевелится. Только смотрит.

Минута проходит. Две. Сперма на лице начинает подсыхать - сначала по краям, у висков и на лбу. Кожа стягивается, становится тугой, как белковая маска из дорогого салона. Трещинки появляются в самых толстых местах. Запах слабеет, но не уходит - теперь он просто въелся.

Катя моргнула. Один раз. Два. Потом, без всяких эмоций на лице она просто протянула руку к тетради. Открыла её. Взяла ручку. Начала писать решение задачи. Той самой, на которой застряла час назад. Писала медленно, аккуратно. Цифры, формулы, переносы.

Сперма на лице подсыхала дальше - уже не капала, а просто стягивала кожу. Маска белковая, как она сама про себя подумала с горькой иронией. Оздоравливающая. Между ног всё ещё было мокро. Очень мокро. Хотелось прикоснуться к киске и кончить. Но нельзя. Отец накажет. И она продолжала писать. Потому что уроки должны быть готовы через час. Иначе наказание.

Она не хотела наказания.

…или хотела?

Она не знала. Просто писала дальше.