Следующие три недели я старалась держаться подальше от медпункта нашего университета. Убеждала себя, что ничего особенного не произошло, что он просто врач. Запрещала себе думать о том дне, но мысли возвращались снова.

Лекция по педагогике была создана специально для того, чтобы её ненавидеть. Профессор, чей голос давно потерял интонации, монотонно перечислял принципы воспитания. Наглядность. Систематичность. Последовательность. Доступность. Слова падали в тишину и исчезали, не оставляя следа.

Я сидела на третьем ряду у окна и смотрела, как оса бьётся о стекло. Она жужжала раздражённо, пылко, с каким-то отчаянием — туда-сюда, туда-сюда, снова и снова. Упрямо пыталась пробиться сквозь невидимую преграду к солнцу, которое было так близко и так недоступно. Она стремилась на волю, подальше отсюда.

— Особое место в педагогике занимает принцип поощрения и наказания, — бубнил профессор. — Это один из ключевых методов формирования личности...

Наказание.

Слово щёлкнуло где-то внутри. Как ключ, повернувшийся в замке. И всё поплыло.

... Александр Иванович тогда стоял рядом, его голос звучал ровно, почти убаюкивающе.

— Оксана, клизма — это не наказание.

Я лежала на кушетке, согнув ноги в коленях, и чувствовала, как тёплая вода наполняет меня изнутри. Унизительно. Странно. И почему-то совсем не страшно. Потому что он говорил это так спокойно, будто действительно хотел помочь.

— Пожалуйста, сообщите мне, если почувствуете какой-либо дискомфорт.

И я почему-то поверила. Тонкий наконечник проник в меня на несколько сантиметров.

— Сейчас начнём, дайте знать, если почувствуете дискомфорт.

Потом отпустил меня в туалет, я приняла душ и начался массаж. Казалось, нет времени осмыслить происходящее.

Его ладонь легла на мой живот — тёплая, тяжёлая, успокаивающая, даже в перчатках. А пальцы скользнули ниже, внутрь меня. Двойное давление — сверху и изнутри — заполнило всё существо, вытеснило мысли, стыд, время. Я чувствовала, как его рука на животе слегка надавливает в такт движениям пальцев во влагалище. Это было похоже на медленный, глубокий танец, где моё тело стало послушным инструментом. Каждое движение отзывалось волной жара, расходящейся от низа живота к груди, к горлу, к самым кончикам пальцев. Я только чувствовала ритм — уверенный, неотвратимый, завораживающий. Тёплая, сладкая, тягучая глубина.

Я зажмурилась, пытаясь удержать эту картинку, но голос профессора бесцеремонно выдернул меня обратно.

— Наказание должно следовать непосредственно за проступком, — донеслось до меня.

Я моргнула. Оса всё ещё билась о стекло, но уже слабее, уставшая, она почти сдалась.

В горле запершило. Я заставила себя уставиться в конспект, читать слова, вникать в них — лишь бы не думать. Но буквы расплывались, а перед глазами всё ещё стоял его голос. «Это не наказание».

Когда прозвенел звонок, я с трудом собрала тетради. Голова гудела, во рту пересохло, списала это на духоту и волнение. Надеялась, что к следующей паре пройдет.

Вторая пара тянулась бесконечно. Преподавательница — строгая женщина с тугим пучком — громко и отчётливо диктовала лекцию по математике. Цифры и формулы мелькали перед глазами, не задерживаясь в голове. Я сидела, вцепившись в край парты, и чувствовала, как температура поднимается. К горлу подкатывала тошнота, в висках стучало, с трудом сдерживала кашель. Наконец, я подняла руку:

— Извините, можно выйти? Мне плохо.

Она окинула меня холодным взглядом поверх очков:

— До конца пары полчаса. Потерпите, не маленькая. Вы же хотите автомат? Тогда сидите.

Я попыталась ещё раз через десять минут — она строго повторила: «Я сказала — сидите». Пришлось терпеть. Закрывала глаза, считала про себя, дышала.

К концу пары я уже плохо соображала, механически записывая что-то в тетрадь. Наконец, пара закончилась. В голове стучало, горло драло. Без врача мне точно не справиться.

Я толкнула дверь медицинского кабинета. Александр Иванович сидел за столом, заполняя какие-то бумаги, и даже не поднял головы. Я замерла у порога. Тишину нарушало только тиканье часов и тихое гудение кондиционера.

— Садитесь, — наконец сказал он, не поднимая глаз.

Голос был ровным, холодным. Я села на краешек стула. Горло саднило, температура давила на виски, но рядом с ним это ощущалось иначе — не больно, а странно, будто всё происходило не со мной. Я смотрела на его пальцы, сжимающие ручку. Те самые пальцы, которые в прошлый раз касались меня так глубоко. Сейчас они были заняты документацией.

Он заполнял карты ещё минуту. Потом отложил ручку и поднял на меня глаза.

— На что жалуетесь?

Я сглотнула. Боль в горле усилилась.

— Горло болит. Началось после первой пары.

Он кивнул, достал из ящика инфракрасный термометр, направил мне в висок. Короткий писк — и готово.

— 37, 5, — сказал он, взглянув на дисплей.

Записал в карту. Потом встал, подошёл к раковине, вымыл руки, надел перчатки. Вернулся с одноразовым шпателем.

— Откройте рот.

Я послушно открыла. Он заглянул, чуть подсвечивая маленьким фонариком, нажал шпателем на язык. Быстро, чётко, даже не касаясь меня лишний раз. В прошлый раз он наклонялся совсем близко, его дыхание касалось моей щеки. Сейчас держал дистанцию.

— Горло красное, налётов нет. ОРВИ.

Выбросил шпатель, снял перчатки, снова вымыл руки. Потом взял фонендоскоп.

— Разденьтесь до пояса, послушаю лёгкие.

Я стянула блузку, оставшись в майке. Поколебалась секунду и сняла майку. Прикрылась руками. Сейчас всё иначе.

Он подошёл, даже не взглянув на меня.

— Руки уберите, — сказал с металлическими нотами в голосе.

Я убрала. Холодный фонендоскоп коснулся спины. Я вздрогнула. Мне показалось, что он задержал дыхание на секунду.

— Дышите. Глубже. Ещё. Задержите. Хорошо.

Он перемещал фонендоскоп, слушал, кивал сам себе. Когда он переставлял инструмент, я чувствовала его дыхание на своей спине. Совсем близко. И от этого по коже бежали мурашки, не имеющие отношения к холоду.

Потом велел повернуться, послушал грудь. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду — и снова стали пустыми.

— Одевайтесь.

Я натянула майку, блузку, дрожащими пальцами застегнула пуговицы. Он уже сидел за столом и писал.

— В лёгких чисто. Запишу рекомендации.

Он быстро записал что-то на небольшом листе бумаги.

— Обязательно полоскание слабым раствором соли, половина чайной ложки на стакан. Можно настоем шалфея. Пейте много тёплого. Жаропонижающее — если выше 38.

Я взяла листок. Его пальцы на мгновение задержались на бумаге, и я почувствовала лёгкое тепло.

Я уже собралась уходить, но замерла, глядя на пустой стул в углу.

— А медсестра так и не появилась? — спросила я тихо. Сама не знаю, зачем. Наверное, чтобы хоть что-то сказать, разорвать эту гнетущую тишину.

Александр Иванович поднял глаза. Взгляд скользнул по мне — и на секунду мне показалось, что он задержался на моём лице. Чуть дольше, чем нужно. А может, просто усталость. Или блик от лампы.

— Нет. Пока я один.

Голос был ровный, без жалобы, без претензий. Просто факт. Я почему-то представила, как он в одиночку заполняет карты, моет инструменты, ставит клизмы. И от этой картинки стало не по себе.

Я кивнула и направилась к двери.

— Листок свой заберите, — бросил он мне в спину. — На столе забыли.

Я вернулась, взяла листок. Он снова заполнял карты, даже не смотрел на меня. Я повернулась к двери, уже взялась за ручку, и в этот момент он произнёс:

— В пятницу. В 17:40. Посмотрим, как идёт выздоровление. Без опозданий.

Я замерла. В груди стало тесно.

— Хорошо, — выдохнула я.

Он не ответил. Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Постояла у двери, ожидая, не скажет ли мне ещё что-то.

Вышла на улицу, солнце светило прямо в глаза, я зажмурилась. Тепло, зелень, птицы. А меня всё ещё знобило. То ли от температуры, то ли от этого ледяного приёма.