Я просидел в баре до полуночи, пока шум чужих голосов и жгучий вкус виски не слились в единый, оглушающий гул, способный на время заткнуть внутренний голос. Когда я вернулся в номер, в нём царила тишина, нарушаемая лишь её ровным, глубоким дыханием. Она уже спала, свернувшись калачиком на своей стороне кровати, лицом к стене. Я раздеться и лег рядом, стараясь не шелохнуться. Но стоило закрыть глаза, как из темноты всплывали картины: щель в занавесе, её согнутая спина, его жирные, жадные руки. Сон не шёл. Я ворочался, слушал, как за стенами затихает курортный город, как где-то вдалеке лает собака. Кое-как, только под утро, часу к второму, меня вырубило тяжёлое, пьяное забытье. Но забытье было недолгим. В четыре утра резко, безжалостно зазвенел будильник на её телефоне. Звук врезался в сознание, как нож. Я открыл глаза, и на секунду в голове была лишь пустая, серая мгла. А потом всё обрушилось разом: сегодня отъезд. Вилла. Геленджик. Шесть утра. Водитель. Я про это совсем забыл.

В комнате начался хаос. Мы молча, словно два робота с разряженными батареями, метались между ванной и чемоданами. Она — сонная, с тёмными кругами под глазами, я — с тяжёлой, свинцовой головой и сухостью во рту. Вещи запихивались в сумки кое-как. Зубные щётки, зарядки, крем от загара — всё летело внутрь в последнюю секунду. В пять сорок пять, когда мы стояли посреди комнаты, окружённые хаосом, зазвонил мой телефон. Незнакомый номер.

— Я уже подъезжаю, — прозвучал в трубке тот самый, грубый, прокуренный голос. — Через пять минут буду. Выходите.

Мы выкатили чемоданы в предрассветную прохладу. Воздух был свеж и чист, но нам было не до него. Улицы были пустынны, лишь где-то вдали слышался шум мусоровоза. Ровно в шесть, как по расписанию, из-за поворота выполз небольшой, микроавтобус серебристого цвета. Он притормозил рядом с нами. Дверь со стороны водителя открылась, и вышел Михаил.

Мужчина лет пятидесяти, среднего роста, но плотного, крепкого сложения — не жирного, а именно грузного, как часто бывает у людей, проводящих жизнь за рулём. Его лицо было обветренным, с сетью мелких морщин вокруг глаз и крупными порами на носу. Серебристая, коротко подстриженная щетина отчётливо проступала на висках и щеках, контрастируя с ещё тёмными волосами. Он был одет в нелепо короткие, почти пляжные шорты синего цвета, простую серую футболку с выцветшим логотипом какой-то заправки и потрёпанные шлёпанцы на босу ногу. На толстой, жилистой шее висела цепочка с крохотным золотым кулоном — якорь или крест, разглядеть было трудно. В его манерах не было суеты.

Он кивнул нам, оценивающим взглядом скользнул по жене, уже ожившей при виде транспорта, и по нашим чемоданам. Он повернулся и, шлёпая шлёпанцами по асфальту, пошёл к задней двери микроавтобуса, чтобы открыть её. Пока я подкатил чемоданы и начал загружать их в багажник, жена, не дожидаясь, ловко поднялась на подножку и устроилась на переднем пассажирском сиденье, рядом с водительским. Она сделала это быстро, уверенно, будто боялась, что место займут. Я, не желая тесниться с ней впереди после вчерашнего молчания и всей этой каши в голове, толкнул дверь в салон.

Внутри пахло табаком, пластиком и каким-то освежителем с запахом «морской свежести». Два ряда сидений, застеленных синими съёмными чехлами. Я выбрал место прямо за перегородкой, у окна. Сюда, в эту полутьму, в гул двигателя, я мог спрятаться, чтобы наконец прийти в себя или хотя бы попытаться. Дверь багажника с лязгом захлопнулась. Водитель обошёл машину, тяжело взгромоздился за руль, щёлкнул замком зажигания. Дизель взревел, кашлянул чёрным дымом из выхлопной трубы и затарахтел неровно, но мощно.

— Поехали, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, и микроавтобус тронулся с места, увозя нас от спящего Сочи в сторону нового, совершенно неизвестного утра.

Мы ехали. За окном медленно светлело, серые силуэты гор сменялись разрезанными трассой холмами. В салоне, поверх звука двигателя, играло негромкое радио — какая-то местная станция с утренним шоу, смесью попсы, рекламы стройматериалов и анекдотов от ведущих. Михаил, вопреки своей первоначальной немногословности, оживился. Видимо, близость моей жены на соседнем кресле и её оживлённое, заинтересованное лицо сделали своё дело. Он говорил громко, перекрывая шум дороги, активно жестикулировал одной рукой, в то время как другая уверенно лежала на руле.

— Да я тут все дороги, как свои пять пальцев знаю! — хрипло смеялся он в ответ на какой-то её вопрос. — С восемнадцати лет за баранкой. Сначала грузовики, потом вот, на туристов переквалифицировался. Выгоднее, веселее.

Жена хихикала в ответ на его шутки — грубоватые, солёные местами непристойные. Звук её смеха, такой лёгкий и вовлечённый, резанул мне слух. Она задавала вопросы, поддакивала, и между ними завязался оживлённый диалог, из которого я, сидя сзади, мог выловить обрывки.

— А сами-то где живёте? — спрашивала она.

— Да недалеко, в посёлке под Геленджиком. Свой дом, небольшой, но ухоженный. Сад, мангал... Красота. Машина своя есть, не такая, конечно, — он похлопал ладонью по торпеде. — Для души. На выходных иногда катаюсь.

— И семья там?

Тут его голос на миг потерял задор. — Семья... Была. Развёлся, ну, года три назад уже. Ребёнок с бывшей остался, дочка. Вижусь редко... Работа, она в другой город переехала... — Он махнул рукой, будто отгоняя муху, и тут же перевёл тему: — Зато свободен как птица! Зарплата хорошая, клиенты, как вы, попадаются — вообще замечательно. Жизнь, в общем, не жалуется! Он говорил о рыбалке, о лучших местах для шашлыка в окрестностях, о том, как «разводит» доверчивых курортников на доплаты. Она слушала, изредка вставляя: «Ой, правда?» или «Ну вы даёте!», и её смех снова звенел в кабине.

Я не участвовал. Сидел, уставившись в мелькающие за окном сосны, чувствуя, как тяжёлая, липкая усталость наваливается с новой силой. Бессонная ночь, алкоголь, эмоциональное потрясение — всё это требовало расплаты. Монотонный гул двигателя, покачивание на неровностях дороги, поднимающаяся вместе с солнцем жара, пробивавшаяся сквозь стёкла, — всё это усыпляло. Голоса впереди сливались в далёкий, неразборчивый фон. Периодами я проваливался в короткий, тяжёлый сон — не отдых, а забытье, где образы из магазина смешивались с тарахтением мотора.

Потом я вздрагивал, открывал глаза, видел затылок жены и широкие плечи Михаила, слышал обрывок его очередной истории, и снова веки наливались свинцом. Я был пассивным пассажиром в буквальном и переносном смысле: меня везли. Вел Михаил. А жена, похоже, уже освоилась на новом месте, устроившись поудобнее в кресле рядом с человеком, который теперь определял направление и скорость нашего движения к очередной точке на карте этой странной, затягивающей одиссеи. Я вырубился, провалившись в тяжёлое, безвидное забытье, где даже кошмары не успевали сложиться в картины.

Проснулся я резко, от непривычной тишины и неподвижности. Двигатель заглушен. За окном — не просёлочная дорога, а густая стена зелени. Мы стояли на обочине, упираясь в край небольшого, но густого леска.

—.. .просто нужно, — услышал я голос жены, уже из реальности.

— Ну что, принцесса, лесной туалет устраивает? — отозвался хриплый бас Михаила. — Я тебя провожу, а то, не ровён час, заблудишься или тебя тут леший утащит. Оставлю машину на мужа.

Она в ответ лишь коротко хихикнула — звук, полный какого-то смутного, игривого согласия. Возражать не стала. Я, всё ещё плывя в остатках сна, промычал что-то вроде «ага» или «спокойно». Голова гудела, жара в стоящей на солнце машине стала невыносимой. Последняя мысль перед тем, как сознание снова поплыло, была простой: пусть идут, только бы поскорее... И я снова провалился, на этот раз окончательно, в глухую, беспамятную дрему.

Они вышли из духоты салона в звенящую полуденным зноем тишину лесной опушки. Михаил, шлёпая шлёпанцами, спустился с обочины в неглубокий кювет, протянул ей руку. Она приняла её, и её пальцы на миг задержались в его грубой, мозолистой ладони. Они вошли под сень деревьев. Воздух здесь был прохладнее, пахло хвоей, прелой листвой и нагретой смолой. Пройдя метров пятьдесят по тропинке, они вышли на небольшую, уютную полянку, залитую пятнами солнечного света.

— Вот тут и садись, — Михаил сделал широкий, гостеприимный жест, будто представлял ей лучший номер в отеле.

Катя, не видя вокруг ни души и будучи уже далека от стеснений последних недель, без лишних слов подобрала полы своего лёгкого платья. Спокойно, деловито, она спустила тонкие трусики до колен и быстро присела на корточки, подставив солнцу голые ягодицы. На фоне щебета птиц и шелеста листвы раздалось отчётливое, громкое журчание, переходящее в шипящий звук струи, ударяющей о землю и листья.

Михаил стоял сзади и чуть сбоку. Он не отворачивался. Его взгляд, спокойный и оценивающий, скользил по линии её обнажённой спины, по изгибу позвоночника, останавливался на мягком ореоле ягодиц, между которых сейчас совершался этот самый простой и интимный физиологический акт. Все равно ничего не видно, — подумал он про щель между её бёдрами, но смотреть ему это не мешало. И вдруг он почувствовал знакомое давление внизу живота. Видимо, стадный инстинкт — штука мощная. Не раздумывая, он приспустил свои короткие шорты, оттянул край трусов и достал на свободу свой член. Он был не в состоянии эрекции — обычная, отдыхающая «сарделька», даже в спокойном состоянии внушающая уважение. Повернувшись к ней почти боком, он начал мочиться, направляя мощную, гулкую струю в сторону кустов.

Катя всё это время смотрела вниз, на муравьёв, снующих в траве у её ног. Но новый, более низкий и сильный звук журчания заставил её поднять голову. И в двух шагах от себя, на фоне зелени, она увидела его. Мужской член. Не в возбуждённом, а в самом что ни на есть бытовом, утилитарном состоянии. Но сам факт, внезапность, близость — всё это заставило её глаза округлиться. Она замерла, не мигая, уставившись на его достоинство. Михаил боковым зрением заметил её пристальный, заворожённый взгляд. Уголок его губ дрогнул.

Левой рукой он небрежно придавил шорты ещё ниже, к паху, чтобы они не мешали обзору. От этого его член, и без того не маленький, выдвинулся вперёд и визуально стал выглядеть ещё больше, солиднее.

Затем, правой рукой, он взялся за основание и медленно, демонстративно оттянул крайнюю плоть к корню. Из-под складок кожи, как из ножен, полностью вышла большая, толстая, розовая, слегка влажная головка. В центре её она отчётливо увидела небольшой вертикальный разрез уретрального канала, из которого всё ещё била тонкая, сверкающая на солнце струйка.

Катя уже давно закончила свои дела. Но она не встала. Она продолжала сидеть на корточках, трусики на щиколотках, забыв о всём на свете. Её взгляд, полный нескрываемого, почти научного любопытства, изучал каждый сантиметр его обнажённой плоти — толщину ствола, форму головки, изгиб, капли влаги на кончике. Воздух на поляне перестал быть просто лесным. Он стал густым, тяжёлым, наполненным немым вопросом и таким же немым, но красноречивым ответом. Возникшая ситуация — эта близость, её пристальный, заворожённый взгляд, вся атмосфера тайной лесной поляны — видимо, пришлась по вкусу не только Михаилу, но и его «любовному инструменту». Он откликнулся мгновенно и безоговорочно.

Прямо на глазах у Кати, всё ещё сидевшей в немой позе на корточках, началось превращение. Та самая утилитарная «сарделька» дрогнула у основания. Затем, медленно, неотвратимо, как налившийся соком плод, она начала расти. Мышцы у корня напряглись, выталкивая плотную плоть вперёд и вверх.

Она вытягивалась в длину, набухая в толщину, с каждым ударом сердца становясь больше, твёрже, внушительнее. Кожа на стволе натянулась, обнажив сеть тёмных вен. Головка, уже освобождённая от крайней плоти, казалось, наливалась тёмно-розовым, почти лиловым румянцем. Она увеличивалась, округлялась, превращаясь в ту самую «шляпку приличного гриба» — крупную, выпуклую, идеальной формы, с чётко очерченным венчиком.

Струя окончательно иссякла. Михаил убрал правую руку, и его член, ничем уже не удерживаемый, закачался на упругой основе, поднимаясь всё выше, описывая в воздухе медленную, самоуверенную дугу. Он приспустил шорты почти до самых колен, полностью освобождая зрелищу взгляд. Теперь ничто не мешало видеть всё. И вот, прямо на глазах у Кати, небольшая отдыхающая сарделька завершила свою метаморфозу. Теперь перед ней, в двух шагах, торчал солидный, мощный «сервелат» — прямой, твёрдый как дерево, с лёгким изгибом вверх.

Он указывал примерно на «10 часов», как стрелка неземного компаса, прямо из небольшого, аккуратного кустика тёмных, с проседью волос. И венчала эту впечатляющую конструкцию та самая фиолетовая, отполированная до глянцевого блеска головка-«залупа», поймавшая солнечный луч и сверкавшая теперь, как мокрая спелая слива.

Воздух на поляне замер. Не было слышно ни птиц, ни ветра. Было только её учащённое дыхание и почти зримое, гулкое напряжение, витавшее между его демонстративно выставленной плотью и её расширенными от изумления и чего-то гораздо более глубокого глазами. Он не двигался, давая ей насладиться видом. Это был немой, но предельно ясный вопрос. И ответ на него висел в тишине, тяжёлый и знойный, как сам полуденный воздух.

— Ну вот, что ты наделала, — хрипло, но без упрёка, скорее с оттенком грубоватой игры произнёс Михаил.

Он подался бёдрами вперёд, ещё больше выставляя напоказ свою «палку», которая и так уже была центром вселенной на этой лесной поляне. — У меня на тебя хуй встал. Что теперь делать? Я же не могу в таком виде идти к машине. А вдруг муж заметит, надумает всякого, ещё не хватало, чтобы он скандал устроил или в драку полез.

Его слова, особенно эта последняя фраза, ударили по Кате неожиданно остро. «Вдруг муж заметит… скандал устроит…» Картина чётко, как в кино, всплыла перед её внутренним взором: её бледное, злое лицо в кофейне, его хлопнувшая дверь, ледяная тишина в машине. Скандал. Крики. Обвинения. Возможный срыв всей поездки. Возвращение домой посреди всего этого… этого кайфа.

И тут мысленная лента в её голове резко отмоталась назад. Не к вчерашнему дню, а гораздо дальше. К долгим, скучным вечерам на работе и к тем ещё более утомительным дополнительным сменам, которые она брала, стиснув зубы. К отказу от новых туфель, от ужинов в кафе с подругами. Всё ради этой поездки. Ради того, чтобы «гульнуть раз, но по полной». Ради солнца, моря, отдыха, ресторанов, вина, чувства полной, безоглядной свободы. И ради этой виллы в Геленджике, которая маячила впереди как обещание чего-то ещё большего, ещё более запретного и сладкого.

Все эти дни она кайфовала — по-настоящему, каждой клеткой. Новые места, восхищённые взгляды, власть над мужчинами, включая собственного мужа, эта странная, опьяняющая смесь стыда и гордости. Она заслужила этот отдых. Заработала его потом, усердным трудом, экономией и скукой. А последняя их ссора и его поведение в магазине — это жмотство, эта скупость на красоту для неё! — оставили в душе горький, ядовитый осадок. Он чуть не испортил всё. Чуть не превратил её прекрасную сказку обратно в серую обыденность.

И именно здесь, на этой лесной поляне, под пристальным взглядом возбуждённого водителя и его внушительного члена, в её голове щёлкнул холодный, ясный, совершенно эгоистичный вывод. Муж — не соучастник. Он — потенциальная помеха. Помеха её отдыху, её удовольствию, её новым ощущениям. И чтобы эта помеха не сработала, его нужно… задобрить. Умиротворить. Сделать так, чтобы он был доволен, спокоен и не мешал. Её взгляд, до этого прикованный к члену Михаила, медленно поднялся на его лицо. В её глазах уже не было прежнего ошеломлённого шока и любопытства. Появился расчёт. Быстрая, безжалостная оценка ситуации, себя и своей выгоды.

— Ты прав, — сказала она тихо, но чётко. — Скандал сейчас действительно ни к чему. Она сделала паузу, её взгляд скользнул по его всё ещё стоящему колом члену, а потом вернулся к его глазам. В её тоне и взгляде было ясно: она уже приняла решение. Решение в пользу своего отдыха, своих желаний и того, чтобы путь к ним был гладким. А для этого… для этого придётся решить проблему, которая сейчас торчала перед ней в виде возбуждённого члена. И решить её так, чтобы это пошло на пользу всем заинтересованным сторонам. То есть, в первую очередь, ей.

— Значит, нужно сделать так, чтобы он ничего не заподозрил. И чтобы у него не было причин для… недовольства. Ты понимаешь, о чём я? — сказал Михаил, но тон его уже изменился. Это был не вопрос, а риторическое утверждение, за которым следовало действие. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до расстояния вытянутой руки. Его член, твёрдый и требовательный, почти касался складок её платья.

Катя не стала долго думать. Её решение было холодным и практичным. Она протянула руку и обхватила его член. Кожа была горячей, почти обжигающей, пульсирующей под её пальцами. Она начала двигать ладонью вверх-вниз, сначала неуверенно, потом всё увереннее, активнее. Её движения были не лаской, а работой — чёткой, целенаправленной, чтобы решить поставленную задачу. Под её усилиями член как будто налился ещё большей силой, стал чуть толще, ещё твёрже, словно стальной стержень, обтянутый кожей.

— Открывай рот, — скомандовал Михаил хрипло, подходя вплотную.

Она послушно, без тени прежнего испуга или нерешительности, приоткрыла губы. Он направил головку к её рту, и она приняла её, обхватив губами. Потом он двинул бёдрами вперёд, и толстый ствол начал скользить глубже, растягивая её рот, упираясь в нёбо. Она не сопротивлялась, лишь слегка закатила глаза, сосредоточившись на дыхании через нос. Её руки теперь свободно висели вдоль тела, пока он, положив одну руку ей на затылок, начал задавать ритм, неглубокими, но настойчивыми толчками трахая её рот. Слышался влажный, чавкающий звук, её сдавленные всхлипы и его тяжёлое дыхание. Он смотрел вниз, на её лицо, на губы, растянутые вокруг его плоти, и его собственное возбуждение достигло предела.Спустя несколько минут, вдоволь насладившись её покорным ртом, он вытащил член, блестящий от слюны.

— Ну-ка, быстренько встала, уперлась руками вон в то дерево и оттопырила зад, — приказал он, кивая на ближайшую сосну с грубой корой.

Катя, отдышавшись, с тёмными кругами вокруг рта от помады, молча подчинилась. Она повернулась к дереву, наклонилась, уперлась ладонями в шершавую кору. Потом прогнула спину, отставив ягодицы назад, приняв классическую, откровенную позу. Платье задралось к пояснице, открыв взгляду всю её прекрасную попку. Михаил подошёл сзади вплотную. Одной рукой он надавил ей на шею, заставляя нагнуться ещё ниже, почти в поклоне. Другой рукой он шлепнул ее по заднице пару раз, а потом грубо раздвинул её ягодицы, обнажая розоватый, слегка подрагивающий анус и влажную, приоткрытую щель влагалища ниже. Он шлёпнул еще раз по мягкой плоти — звучно, будто проверяя спелость, — и затем большим пальцем нащупал вход. Не церемонясь, он приставил свою огромную, мокрую головку к нему и, уперевшись, одним медленным, но неумолимо уверенным движением ввёл член до самого упора. Катя немного вскрикнула от неожиданности. Её пальцы впились в кору дерева.

— Ты только не обижайся, — проговорил он сверху, не прекращая медленных, глубоких движений. Его голос был странно спокоен, почти философским. — Постарайся расслабиться и получить удовольствие. Раз уж так получилось, так пользуйся случаем. Посмотри, какая красота кругом: лес, птички поют, травка зеленеет, небо голубое, природа. Это же здорово! Согласись.

Он говорил это, продолжая наяривать её на всю длину своего мощного хуя. Его бёдра ударяли о её ягодицы с глухим, шлёпающим звуком. Каждое его движение выталкивало из неё тихий, непроизвольный стон.

— Я чувствую, что ты уже начала получать кайф, — продолжал он, и в его голосе появилась самодовольная нота. — Начала выделяться смазка, твоя дырочка стала шире. Видишь? Всё идёт как надо.

И, к её собственному ужасу, он был прав. Первоначальная боль и шок начали отступать, уступая место чему-то другому — тягучему, низменному, животному ощущению. От этой грубой силы, от потери контроля, от его циничных, спокойных слов в такой невероятной обстановке... её тело начало предательски откликаться.

Влага действительно выделялась, облегчая его движения, а её внутренние мышцы, сначала сжавшиеся в спазме, начали непроизвольно сокращаться вокруг его члена уже не от боли, а от зарождающегося, грязного возбуждения. Михаил выпрямился во весь рост, обхватил её за бока обеими руками, крепко взявшись за упругие ягодицы, как за ручки. Теперь он двигал тазом уже не просто методично, а энергично, мощно, с каждым толчком вгоняя её тело вперёд, к дереву. Он поглядывал по сторонам, следя за опушкой, но в его движениях не было страха — лишь сосредоточенное, хищное наслаждение от процесса и от власти над этой красивой, покорной женщиной в самом сердце леса.

— Красавица, в тебя спустить можно? — хрипло спросил Михаил, его дыхание сбилось от ритмичных толчков.

Катя, чьё лицо было прижато к коре, а сознание плавало где-то между болью, унижением и нарастающим тёмным удовольствием, замотала головой.

— Не надо, не сейчас, — выдохнула она, и в её голосе уже не было прежней холодной расчётливости, а была просто просьба уставшей, но вовлечённой в процесс женщины. — Только вы не торопитесь... Мне уже нравится это дело... ещё, вот так... ещё... ох, хорошо вы, дядя Миша, ебёте...

Её слова, полные неожиданного признания, заставили его замедлить темп, но не остановиться. Он наслаждался моментом, но практический расчёт брал своё.

— А давай позу поменяем, — предложила она, делая последний глубокий толчок. — А то я боюсь, так мы слишком долго ебаться будем. Я как-то больше сверху привыкла.

Он прекратил активные движения и медленно, почти нехотя, вытащил свой член. Он выскользнул из неё блестящий, покрытый её смазкой, и закачался в воздухе, всё такой же твёрдый и требовательный.

— Скажи, раз такое дело, — спросил он, переводя дыхание и с любопытством глядя на неё, — и часто тебе перепадает поебаться? «Привыкла», она, видите ли...

Катя, опираясь на дерево, медленно выпрямилась. Она обернулась к нему, и на её потном, раскрасневшемся лице появилась ехидная, усталая улыбка.

— Да, — просто сказала она, проводя рукой по растрёпанным волосам. — Я люблю это дело.

Михаил хрипло рассмеялся. Не теряя времени, он стянул с себя свою футболку и расстелил на мягкой траве неподалёку, создавая подобие импровизированного ложа. Затем он опустился на спину прямо на неё, раскинув ноги. Его член торчал вверх, как монумент его похотливой натуре. Катя, не заставляя себя ждать, стянула с себя бесполезные трусики и бросила их на землю. Затем подошла и уселась на его ноги, лицом к нему. Перед ним открылся совершенно бесстыдный и прекрасный вид: её гладко выбритая, влажная киска, розовая и слегка припухшая, была теперь на уровне его глаз и всего в сантиметрах от его члена. Он устроился поудобнее между её раскинутых ног, приподнял бёдра и приставил свою «елду» к самому входу.

— Ну давай, красавица, — просипел он, глядя на неё снизу вверх. — Вставь его в себя. Самой же приятнее будет.

Катя, поймав его взгляд, немного привстала на коленях, нависла над ним. Она взяла его член в руку, направила головку к своему влажному входу и, не отводя глаз, медленно начала опускаться. Михаил в этот момент смело двинул бёдрами навстречу. Хлюпающий звук возвестил о соединении. Его член легко, без сопротивления, провалилось на самое дно, уткнувшись широкой головкой в матку.

Катя ахнула, её глаза на миг закатились от ощущения внезапной, абсолютной полноты. И затем, в этой позе, где она контролировала глубину и темп, с ней что-то произошло. Её движения с самого начала были не робкими, а энергичными, почти яростными. Она сходу начала подмахивать тазом, насаживаясь на него и отрываясь, с силой опускаясь вниз, чтобы снова почувствовать тот самый толчок в самую глубину. Её стоны стали громче, откровеннее. Казалось, в этой позиции она не просто «решала проблему» или «задобряла мужа».

Здесь, на этом импровизированном ложе из футболки, оседлав незнакомого мужика посреди леса, она наконец-то полностью и без остатка отдавалась тому самому «делу», которое так любила. И делала это с дикой, забывшей обо всём на свете энергией.

Буквально через два десятка энергичных, влажных фрикций, контролируемых теперь ею, тело Кати вдруг напряглось в тугой дуге. Она вскрикнула — коротко, пронзительно, в голосе смешались облегчение и триумф. Михаил в тот же миг почувствовал, как его член обволакивает горячая, пульсирующая волна — не просто сжатие, а целый поток влаги, вырвавшийся из самых её глубин. Её оргазм был настолько мощным и внезапным, что его собственное тело отозвалось мгновенным, рефлекторным ответом. Михаил тоже не стал затягивать и сопротивляться.

Он прижал её к себе изо всех сил, вогнав член до упора еще пару раз, затем вытащив и уткнувшись головкой в её живот, и замер. Глубокий, хриплый стон вырвался из его гручи, и началось извержение. Он чувствовал, как мощные, горячие толчки спермы выстреливают из него прямо внутрь неё, смешиваясь с её собственными соками. Они оба замерли на несколько секунд, прислушиваясь к судорожным вздрагиваниям кончающего члена, который в такие пиковые секунды становится особенно большим, твёрдым и пульсирующим, будто живым существом с собственным сердцебиением.

Затем наступила разрядка. Михаил нехотя, с ощущением приятной тяжести во всём теле поднялся на ноги, огляделся. Вытереть его было нечем — футболка лежала под ними мокрая и мятая. Он просто, с привычным жестом, засунул ещё влажный, быстро съёживающийся член обратно в трусы и натянул шорты. Катя лежала на спине с широкой, умиротворённой, почти блаженной улыбкой на лице и закрытыми глазами. Солнечные пятна играли на её коже.

— Ну вот и пописяли, как люди, — сказал он с хриплой, довольной усмешкой, глядя на неё сверху.

Она тихо фыркнула, не открывая глаз, и медленно поднялась. Деловито, без тени стыда, она подняла свои брошенные трусики, вытерла ими промежность, смывая смесь их выделений, и просто сжала мокрую ткань в ладони, не надевая. Они вышли на тропинку и не спеша пошли обратно к машине. Их разговор теперь был лёгким, почти беззаботным. Он что-то рассказывал про свою машину, она смеялась, кивала. Казалось, между ними установилось полное, молчаливое взаимопонимание, рождённое только что пережитым соитием. Никакой неловкости, только усталое, удовлетворённое спокойствие двух людей, решивших общую проблему и получивших от этого неожиданное удовольствие.

Я проснулся от резкого хлопка — это захлопнулась дверь машины. Я вздрогнул, разлепил глаза, залитые липким потом. В салоне было невыносимо душно. На передних сиденьях усаживались Михаил и жена. На её лице был румянец, волосы слегка растрёпаны, но вид был скорее оживлённый, чем уставший.

— Всё... всё в порядке? — пробормотал я, с трудом вытаскивая слова из спящего сознания.

— Всё отлично, — бодро отозвалась жена, даже не обернувшись.

— Да. Спи дальше, соня, — хрипло добавил Михаил, включая зажигание. Двигатель взревел, и машина тронулась с места.

Больше я уснуть не смог. Остаток пути я сидел, уставившись в спину жены и в затылок водителя, и как мог, через силу, цеплялся за обрывки их возобновившегося разговора — теперь о чём-то абстрактном, о ценах на рынке, о погоде в Геленджике. Я вставлял односложные реплики, кивал, пытаясь казаться вовлечённым. Но внутри всё было пусто и странно тяжело. Я был «соней». Человеком, который проспал что-то важное, пока мир вокруг жил своей полной, непонятной мне жизнью. И этот мир теперь увозил меня дальше, к вилле, к новым неизвестностям, а я уже даже не пытался понять, что именно я пропустил там, в том лесу, куда они уходили на десять минут, а вернулись — будто после небольшой, но очень освежающей прогулки.

Часам к трём дня, преодолев последний серпантин, мы подъехали к вилле. Руслан ждал нас на каменной площадке перед воротами, прислонившись к столбу. Вилла и правда была шикарной. Двухэтажное здание из светлого камня и дерева в современном средиземноморском стиле. За ним искрился огромный бирюзовый бассейн с подводной подсветкой, окружённый идеальным изумрудным газоном и шезлонгами под белыми зонтами.

С одной стороны открывалась просторная терраса с летней кухней и мангалом, а с другой — вид захватывал дух: крутой обрыв вел к частному пирсу, где покачивались на воде несколько белоснежных яхт, а за ними расстилалась бескрайняя синева Чёрного моря. Воздух пахло морем, хвоей и деньгами. Мы вошли в прохладный, просторный холл с каменным полом. Поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где Руслан молча указал нам на комнату с панорамным окном в пол, выходящим прямо на море. Пока мы молча, почти механически, начинали раскладывать вещи, снизу донёсся голос Михаила:

— Рус, поехали затариваться? Заодно молодых подбросим, погуляют, а то дома заскучают.

Мы переглянулись. Сидеть в пустом доме не хотелось. Быстро переоделись в лёгкую одежду и через пять минут все четвертое снова ехали в том же микроавтобусе, теперь уже в центр Геленджика. Пока мы гуляли по набережной, среди толпы курортников, я заметил перемену в жене. Та ледяная стена, что выросла между нами после магазина и длилась всю дорогу, казалось, чуть оттаяла.

Она шла рядом, изредка улыбаясь чему-то, её плечо иногда касалось моего. Не было того отстранённого холодка, той демонстративной обиды. Может, её умиротворил вид виллы, а может, что-то ещё. Мы гуляли и я невольно начал замечать детали, которые раньше ускользали или на которые я старался не обращать внимания. Почти каждый третий мужчина, проходящий мимо, замедлял шаг. Взгляды — быстрые, оценивающие, залипающие — скользили по ней с головы до ног. Кто-то просто оборачивался вслед, провожая её взглядом, пока мы не скрывались в толпе. Она была в тех самых коротких спортивных шортах, которые сидели на ней так, будто были сшиты по мерке, и с каждым шагом из-под тёмной ткани выглядывала полоска загорелой, упругой плоти ягодиц. Её ноги казались бесконечно длинными, а тонкий топ оставлял открытой талию и часть спины.

И что поражало больше всего — её реакция. Вернее, её отсутствие. Она не сутулилась, не пыталась прикрыться, не ускоряла шаг. Она шла своей лёгкой, чуть покачивающейся походкой, иногда улыбаясь чему-то своему, и, казалось, даже не замечала этого внимания. Но я-то знал её. Знавал каждую тень на её лице. И сейчас, в уголках её губ, в том, как она чуть прямее держала спину, в самом её сияющем, расслабленном виде, читалось нечто иное. Она не просто не замечала — она кайфовала.

Кайфовала от этой всеобъемлющей, немой аудитории, от осознания своей неотразимости. Это был тот самый кайф, что зажигал её глаза на нудистском пляже, только теперь растворённый в повседневности, ставший её новой кожей. И этот кайф передавался мне. Вопреки воле, противно всем моим тревогам, я чувствовал, как знакомое, тёмное тепло разливается по низу живота. В штанах начало набухать, шевелиться. Вид того, как она, моя, сводит с ума незнакомых мужиков, по-прежнему обладал надо мной чёрной, животной магией. Меня заводило её бесстыдство, её власть, которую я по-прежнему считал своей производной. Я позволил этому случиться. Я раскрыл этот цветок.

Но именно в этот миг физического отклика, когда возбуждение грозило затмить всё, в голову начали сыпаться тревожные, холодные мысли. Они пробивались сквозь туман желания, как ледяные иглы. А что, если я открыл ящик Пандоры? Этот «новый опыт»... Он ведь уже не ограничивается пляжем или условной игрой. Он просочился в обычную жизнь. В её походку, в её взгляд, в её отношение к себе. Она учится получать кайф от внимания вообще, без моего прямого разрешения на каждый взгляд. А что дальше?

Страх сжал горло. Да, меня возбуждает смотреть, как моя жена с другим. Но это было как острый перец — щекочущий, обжигающий в малых дозах, но способный убить, если есть его ложками. Я не хотел, чтобы это стало нашей постоянной диетой. Я не хотел, чтобы другие стали для неё нормой, а я — лишь скучным, привычным фоном, тем, кто всегда рядом, но от кого уже не ждут ничего нового. С таким успехом я вовсе стану не интересен ей, — пронеслось в голове леденящий мыслью. Она уже научилась получать оргазм от восхищения толпы и грубых рук незнакомца. Что я могу предложить ей в ответ? Старую, проверенную нежность?

Она уже казалась пресной в сравнении с этим адреналиновым коктейлем. Этот страх — страх быть вытесненным, стать ненужным в её новом, ярком мире — оказался сильнее мимолётного возбуждения. Он прогнал тепло, оставив после себя пустоту и решимость. Надо было что-то делать. Сейчас. Пока иллюзия контроля ещё не растаяла окончательно.

Именно поэтому, когда мы остановились у парапета, и она беззаботно смотрела на проплывающие катера, я почувствовал, как сердце начинает биться чаще не от желания, а от тревоги и необходимости действовать. Я решил сделать примирительный шаг — не просто формальное перемирие, а попытку всё исправить, всё вернуть. Остановить этот поезд, пока он не унёсся в пропасть, где для меня уже не будет места.

— Прости меня. За последние дни. За свою раздражительность, за... за то, что на тебя наехал в магазине. Я просто... Я испугался. Всего этого. — Я жестом обвёл горизонт, имея в виду не море, а весь наш сомнительный отпуск.

Она посмотрела на меня, и в её глазах не было ни злости, ни торжества. Была усталая внимательность.

— Я тоже не ангел, — просто сказала она.

Это было моим сигналом. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как ладони становятся влажными. Это был риск, но идти дальше, в неизвестность виллы с Русланом и Михаилом, с этим грузом между нами, было страшнее.

— Слушай... — начал я, подбирая слова. — Может, нам стоит... остановиться? Прекратить эти наши «игры» с другими. Мы немного поэкспериментировали, попробовали... и может хватит? Давай сосредоточимся только на нас. Только на наших ощущениях. Чтобы... чтобы не разрушить вконец то, что у нас есть. Нашу семью. Наши отношения.

Я произнёс это, глядя ей прямо в глаза, вкладывая в слова весь свой страх, всю свою усталость и искреннее желание вернуть простоту и безопасность. Я ждал мгновенного, облегчённого согласия. Ждал, что она, та самая застенчивая девушка с облегчением скажет «да» и обнимет меня. Но её реакция меня ошеломила. Она не отказалась сразу. Она задумалась. Её взгляд оторвался от меня и ушёл куда-то вдаль, к горизонту. На её лице промелькнула тень... сожаления? Нерешительности? В эти несколько секунд тишины я с ужасом понял, что для неё мой предложение — не избавление, а выбор. И этот выбор даётся ей нелегко. В её молчании читалось, что эксперименты для неё перестали быть просто уступкой мне. Они стали чем-то своим, ценным, желанным.

Моё сердце упало. Но затем она медленно перевела взгляд обратно на меня. Вздохнула. И кивнула.

— Ты прав, — сказала она тихо, но твёрдо. — Пожалуй, хватит. Ты мне дороже всех этих... приключений.

Она обняла меня, прижалась щекой к плечу, и её губы коснулись моей шеи в лёгком поцелуе. В этом прикосновении была нежность, но и что-то похожее на прощание. Прощание с той безудержной, дикой свободой, вкус которой она уже успела узнать. Облегчение, смешанное с горьковатым осадком, нахлынуло на меня. Я крепко обнял её в ответ, целуя в макушку. Мы ещё немного погуляли, купили два стаканчика пломбира, ели его молча, но уже без прежнего напряжения. Потом пошли к месту, где нас должен был забрать Михаил, и поехали обратно на виллу. Я думал, что отвоевал что-то важное. Вернул контроль. Обезвредил бомбу. Я ещё не понимал, что бомба уже взорвалась, а её осколки — новые желания, новая смелость, новая оценка себя — навсегда остались внутри неё. И никакое согласие «прекратить игры» не могло их извлечь.

Вернувшись, мы разложили вещи в своей светлой, прохладной комнате. Вскоре снизу донёсся голос Руслана, звавший к бассейну. Я снял футболку, почувствовав на коже тёплый вечерний воздух, и спустился помогать ему с мангалом. Руслан, уже с аптечной точностью раскладывавший угли, кивнул мне в знак благодарности. Воздух постепенно начал наполняться дымным, аппетитным запахом. Жена, тем временем, осталась наверху переодеваться. Через некоторое время она спустилась по лестнице, лёгкой, почти невесомой походкой. На ней был красивый купальник на завязках Она мельком взглянула на наш гриль, где уже шипели маринованные куски мяса, бросила: «Пахнет обалденно!» — и, не дожидаясь ответа, пошла к воде.

Я с Русланом увлёкся — то угли поправить, то маринадом полить, то обсудить достоинства грузинского вина перед испанским. И я не заметил момента, когда к Кате в бассейн присоединился Михаил. Он появился словно из ниоткуда — в одних плавках, его грузное, загорелое тело разрезало воду рядом с ней. Я оторвался от мангала, лишь услышав всплеск и её смех. Взяв себе банку ледяного пива, я присел на краешек шезлонга рядом с Русланом, который по-прежнему стоял на своём посту у огня, как верный страж. Я потягивал горьковатую прохладу и наблюдал. Сначала они просто болтались в воде, разговаривая. Потом началось дурачество. Михаил плеснул на неё водой, она с визгом ответила тем же. Затем — игра в догонялки.

Он, несмотря на свою комплекцию, двигался в воде удивительно проворно, и каждый раз, когда ему удавалось «догнать» её, его руки ненадолго обхватывали её талию, бок, бёдра — будто случайно, но всегда с чуть более долгим, чем нужно, касанием. Она отбивалась, смеялась, но не сердилась. Затем игра перешла на новый, более физический уровень. Михаил, используя своё преимущество в силе и весе, начал подбрасывать её в более глубокую часть бассейна. Он обхватывал её за талию, его большие ладони почти смыкались вокруг неё, чувствуя каждый изгиб под мокрым купальником. Он поднимал её над водой — и в этот момент, будто для устойчивости, одна его рука часто соскальзывала ниже, на ягодицы, сжимая упругую плоть на долю секунды, прежде чем отправить её в полёт. Она взвизгивала от неожиданности и восторга, летела в воду и выныривала уже с сияющим, возбуждённым лицом, вытирая с лица воду.

Потом он придумал новый «аттракцион». Встал на одно колено на дно в месте, где было по грудь, создавая живую «ступеньку». Она, смеясь, подплывала и забиралась ему на согнутую ногу. Этот момент был самым откровенным. Чтобы взобраться, она вынуждена была прижиматься к нему, обхватывая его плечи или шею. Михаил же «помогал»: его руки обхватывали её бёдра, потом скользили выше, чтобы «поддержать» под ягодицами, когда она вставала на его ногу. Его прикосновения были уже не случайными.

Он не просто держал — он обхватывал её ягодицы полностью, пальцы впивались в мягкую ткань купальника, чувствуя форму под ней. Иногда он прижимал её к себе на секунду сильнее, чем того требовал баланс, чувствуя всем своим телом её живот и грудь, прижатые к его торсу. Его лицо оказывалось на уровне её груди, и он, ухмыляясь, смотрел снизу вверх, явно наслаждаясь открывающимся видом и близостью. Только после этого, убедившись, что она «устойчива» (и получив свою порцию тактильных ощущений), он придерживал её одной рукой за спину, а другой — часто всё так же оставляя на её бедре или пояснице.

И тогда она, получив от него отсчёт, со всей силы отталкивалась, совершая прыжок. Но даже в момент толчка его пальцы иногда задерживались на её коже, словно нехотя отпуская. Каждый такой контакт был мгновенным, но насыщенным смыслом — проверкой границ, заявлением на владение, частью немого диалога, в котором правила писались по ходу дела. И она, крича от удовольствия, ныряя в воду, похоже, не просто принимала эти правила, но и получала от этой рискованной игры свой, особый кайф.

И вот, в один из таких моментов, Михаил, заметил одну деталь. Завязки её топа, намокшие и ослабевшие, уже не держались так туго. На очередном «трамплине», когда она стояла на его колене, прижимаясь к нему спиной, Михаил одной рукой придерживал её за лопатку, а другой, будто поправляя ей волосы или просто для баланса, легонько дёрнул за кончик одной из завязок на её шее. Узел, и без того ненадёжный, мгновенно развязался. Она, сосредоточенная на прыжке, ничего не почувствовала.

— Раз, два, три! — крикнул он.

Она мощно оттолкнулась, взметнулась в воздух и красиво нырнула в воду. А Михаил, оставшись на колене, быстрым движением подхватил то, что соскользнуло с неё — верх топа, теперь просто мокрый кусок ткани. Не задумываясь, он швырнул его через всю гладь бассейна, в самый дальний угол, подальше от того места, где она должна была вынырнуть. Катя появилась на поверхности с другой стороны, отфыркиваясь, с весёлым, довольным лицом. Не подозревая ни о чём, она поплыла к мелкой части, где можно было встать.

Вода стекала с её тела, когда она медленно, по пояс, вышла из бассейна. Она сделала несколько шагов по мокрой плитке, собираясь, видимо, подойти к нам или лечь на шезлонг. Её груди, полностью обнажённые, загорелые, с тёмными, упругими сосками, сияли на вечернем солнце. Она шла с таким естественным, безмятежным видом, будто была одета в самый скромный купальник. Только через несколько секунд, поймав на себе мой, Руслана и, наконец, её собственный взгляд, она спохватилась. Её глаза метнулись к плечам, потом вниз. Она машинально прикрыла одну грудь ладонью.

— Ой... — просто сказала она, и в её голосе не было паники или стыда. Было скорее удивление, смешанное с лёгкой, почти весёлой досадой. — Кажется, я что-то потеряла...

Её взгляд скользнул по воде, нашёл в дальнем углу кусочек ткани, потом перешёл на Михаила, который уже с невинным видом выбирался из бассейна. В его глазах мелькнула едва уловимая искорка.

— Ой, да не переживай ты! — тут же рявкнул Михаил, широко улыбаясь и вылезая из воды. Его взгляд прилип к её обнажённой груди с откровенным, жадным восхищением. — Какая красота открылась! Чего такое золото прятать? Пусть позагорают, воздухом подышат! Идеальные формы!

Жена, всё ещё прикрываясь ладонью, в замешательстве повернулась ко мне. В её глазах был немой вопрос, смешанный с ожиданием. Она искала мою реакцию, моё решение. В этот миг она снова была той девушкой с нудистского пляжа, ждущей моего знака. И тут же, как по команде, подключился Руслан. Он оторвался от мангала, вытер руки о полотенце и сделал несколько шагов к краю бассейна. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась та самая властная убеждённость.

— Михаил прав, — произнёс он тихо, но так, чтобы слышали все. — В такой обстановке, среди своих... Это естественно. Это даже красиво. Не стоит портить момент стыдом.

Давление с двух сторон было осязаемым. Воздух натянулся, как струна. И всё зависело от меня. От моего слова. Я медленно, очень чётко, покачал головой. Моё движение было не резким, а твёрдым, неоспоримым. Я встретился с её взглядом и беззвучно, но абсолютно ясно, повторил: «Нет». И произошло то, чего я так отчаянно жаждал. Её лицо изменилось. Несмотря на комплименты, на атмосферу вседозволенности, на собственное, возможно, зарождающееся желание остаться такой — свободной и обожаемой, она послушалась. В её глазах мелькнуло что-то — разочарование? Досада? — но она тут же опустила взгляд.

— Ладно... — просто сказала она, и её голос прозвучал тихо, покорно.

Она развернулась и пошла по воде к тому дальнему углу, где плавал ее купальник. Подняла его, вышла из бассейна и, стоя спиной к нам, с мокрой спиной и ягодицами в мокрых трусиках, начала натягивать топ, пытаясь завязать промокшие, скользкие завязки.

Потом, не оборачиваясь, быстрыми шагами пересекла террасу и скрылась в темном проёме двери, ведущей в дом. На террасе воцарилась напряжённая тишина, нарушаемая лишь шипением мяса на гриле. Михаил и Руслан переглянулись. В их взгляде не было злости, скорее — лёгкое недоумение и досада, как у игроков, у которых в последний момент отняли верную карту. Михаил пожал плечами, Руслан молча вернулся к мангалу.

А я... внутри у меня бушевал настоящий шторм ликования. Я сидел, стараясь сохранить на лице нейтральное, даже слегка озабоченное выражение, но каждый мускул дрожал от торжества. Я был прав! — стучало в висках. Она послушалась! Меня! Не их, с их комплиментами и наглым давлением, а меня! Всё пошло по моему сценарию. Тот разговор на набережной, мои извинения, моя просьба остановиться — всё это не было пустым звуком. Она выбрала меня. Выбрала нашу семью. Выбрала стабильность. Контроль — этот скользкий, ускользающий призрак — вернулся. Он снова сидел у меня в кулаке, тёплый и живой. Я чувствовал его каждой клеткой. Я главный. Я решаю. Я устанавливаю правила, и она им подчиняется. Все эти дни сомнений, ревности, ощущения, что почва уходит из-под ног, — всё это было лишь испытанием. И я его выдержал. Я доказал ей и, главное, самому себе, что наша связь, моя власть в наших отношениях — нерушимы.

Я взял ещё один глоток пива, и оно показалось мне сладким, как нектар победы. Я посмотрел на Руслана, спокойно переворачивающего шашлык, и на Михаила, вытирающегося полотенцем. Теперь они были просто гостями, просто фоном. Центр вселенной, пуп этой роскошной, опасной виллы, снова сместился. Он был здесь, во мне. В моём решении. В моём «нет». И этот миг был настолько сладок, что я готов был простить все предыдущие унижения и страхи. Главное — итог. А итог был за мной. Я ещё не понимал, что праздновал победу в битве, которую уже проиграл. Что её покорность была не возвратом к старой, застенчивой жене, а лишь тактической паузой, холодным расчётом или даже... жалостью ко мне. И что самые важные сражения за неё уже состоялись без моего участия — в магазине тряпья и на лесной поляне. А я, ликуя, строил карточный домик из иллюзий на краю обрыва.

Прошло минут двадцать. Воздух над бассейном наполнился ароматом жареного мяса, специй и дыма. Мы уже начали накрывать на стол на просторной террасе, когда из дома вернулась моя жена. Она накинула сверху на купальник длинный, чёрный, тонкий пляжный халат, который скрывал фигуру, но делал её загадочной. Молча, с сосредоточенным видом, она стала помогать нам расставлять тарелки, бокалы, салаты. Ни слова о недавнем инциденте, лишь деловитая вовлечённость. Ужин был восхитительным. Мясо таяло во рту, вино лилось рекой, разговор лился легко и без умолку. Говорили о путешествиях, о смешных случаях из жизни, о политике (поверхностно, чтобы не спорить), о вине. Было по-дружески тепло и весело, и на время я позволил себе забыть о негативе. Но один момент врезался в память. Михаил, наливая жене очередной бокал, с нарочитой серьёзностью изрёк:

— А я вот всегда считал, мужики, — главное для девушки все её капризы выполнять. Хочет новое платье — купи. Хочет на море — вези. Тогда она и ласковая будет, и покладистая. Как шелковая.

Моя жена чуть не подавилась куском мяса. Она резко подняла голову, её глаза сверкнули.

— Точно! — почти крикнула она, хлопнув ладонью по столу. И тут же, с ехидной улыбкой, глянула в мою сторону. Взгляд её говорил яснее слов: «Слышал, что сказал дядя Миша? А ты?»

Я ничего не сказал. Просто улыбнулся в ответ напряжённой, ничего не значащей улыбкой и сделал глоток вина, чтобы смыть внезапную горечь. Комплимент Михаила и её реакция прозвучали как эхо из магазина, как прямое указание на моё «жмотство».

Когда бутылки заметно опустели, а лица у всех порозовели, Руслан, поправляя сигарету в длинном мундштуке, небрежно предложил:

— А что, может, в карты? Как в старые добрые времена?

Михаил тут же, с энтузиазмом выпившего человека, подхватил:

— Да-да, отлично! "На интерес" и все такое.

Холодная струя пробежала у меня по спине. Я вспомнил, чем закончилась прошлая партия «в карты» в душной квартире. Вспомнил всё.

— Ой, не, ребята, — поспешно сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Давайте уже в следующий раз. Мы-то устали с дороги, голова кружится. Надо бы выспаться. Мы, наверное, уже пойдём в комнату.

Наступила неловкая пауза. Михаил и Руслан переглянулись. Их взгляды, чуть затуманенные вином, но всё ещё пронзительные, вопросительно и с лёгким недовольством упёрлись в меня. Опять ты всё портишь, — казалось, говорили они. Я глянул на жену, ища поддержки. Она сидела, обхватив бокал, и смотрела куда-то в темноту за перилами. Потом медленно кивнула.

— Да... наверное, мы пойдём, — сказала она тихо.

Но в её голосе, в том, как она опустила глаза, в самой податливости этого согласия, было не облегчение, а явное, глубокое разочарование. Как будто я только что отменил долгожданный праздник. Как будто она хотела остаться. Хотела этой игры, этого напряжения, этой опасной близости.

Мы поднялись из-за стола. Когда мы уже отходили к двери, сзади, сквозь шум ночи, донёсся голос Руслана, ленивый и насмешливый:

— Ну понятно... Боитесь остаться с голой жопой.

Слова повисли в воздухе. Я уже собирался что-то бросить в ответ, как моя жена резко обернулась. Её лицо было оживлённым, глаза блестели от вина и азарта. Не говоря ни слова, она взялась за полы своего чёрного халата и медленно, театрально, подняла его до самого уровня бёдер, обнажив ноги и низ купальника. Затем, не сводя с Руслана и Михаила дерзкого взгляда, она зацепила пальцами за пояс своих трусиков и начала их медленно-медленно стягивать вниз. Тёмная полоска ткани поползла по загорелой коже, открывая верхнюю часть ее ягодиц. Она остановилась ровно на половине, создав невероятно эротичный и вызывающий образ: полуобнажённая, с нарочито медленным жестом.

— Я ничего не боюсь! — чётко и звонко сказала она, дерзко хихикнула.

Затем так же медленно натянула трусики обратно, опустила халат и, не оглядываясь, почти побежала в сторону дома, оставив на террасе троих ошеломлённых мужчин.

В тот момент все — Руслан, Михаил и я — сделали свои выводы. Они — о том, что игра ещё не окончена, и главная приза явно хочет участвовать. А я — о том, что моё «нет» у бассейна и согласие «прекратить игры» были не стеной, а бумажной ширмой. И эту ширму она только что публично, на глазах у всех, дёрнула за край, показав, что прячется за ней. Не страх и не покорность. А жажда. И эта жажда была сильнее любых наших договорённостей.

Вернувшись в номер, мы, не говоря ни слова, просто плюхнулись в огромную кровать. Но её дерзкий, публичный жест с халатом и трусиками разжёг во мне огонь. Возбуждение, приправленное ревностью и обидой, смешалось с простым физическим голодом — последний раз мы занимались сексом ещё на том пляже, и яйца отчаянно набухли, требуя разрядки. Я повернулся к ней, провёл рукой по её бедру под халатом, прильнул губами к шее.

— Солнышко... — начал я шёпотом.

Но она лишь вяло, не открывая глаз, отстранилась.

— Ой, не сейчас... Я уже вырубаюсь, честно. Не хочу, — её голос был сонным и окончательным.

Я не стал настаивать. Обида, усталость и алкоголь взяли верх. Я повернулся на другой бок и вскоре провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

На следующее утро я проснулся от того, что солнце уже вовсю било в окно. Рядом было пусто. Жена стояла у зеркала и завязывала за спиной завязки своего бикини.

— Ты куда? — хрипло спросил я.

— На балкон, — ответила она, не оборачиваясь. — У нас там лежаки. Хочу позагорать под утренним солнцем, оно самое полезное.

Я, всё ещё наполовину во сне, пробормотал: «Окей», — и снова провалился в дремоту. Но спустя какое-то время меня выдернули из полусна голоса. Тихие, сдержанные. Я прислушался. Это были голоса жены и... Руслана. Оказывается, он был нашим соседом по комнате, и наши балконы, разделённые каменной перегородкой, находились рядом. Всё ещё лёжа в постели, я осторожно, как диверсант, подвинулся ближе к полу-распахнутой двери на балкон, стараясь оставаться в тени комнаты. Через щель в занавеске я мог видеть часть нашего балкона и, в перспективе, соседний.

Сначала я видел только её. Она лежала на лежаке, но общение явно шло через перегородку. Они о чём-то говорили вполголоса — я не мог разобрать слов, только низкий гул Руслана и её тихий смех. Потом она поднялась, якобы чтобы поправить полотенце на соседнем лежаке, и, нагибаясь, замерла на несколько секунд в такой позе, что её ягодицы в крошечных трусиках были направлены прямиком в сторону соседнего балкона. Шикарный, откровенный вид. Это был не случайный наклон. Это был жест. Игра уже началась, — пронеслось у меня в голове ледяной мыслью. И началась без моего ведома, прямо пока я спал.

Затем она улеглась обратно, но теперь её позы были откровенно провокационными. Она выгибала спину, подставляя солнцу и, очевидно, соседу грудь, закидывала руки за голову, медленно вытягиваясь, как кошка. Потом она перевернулась на живот, но приподнялась на локтях, отчего её ягодицы выпирали ещё соблазнительнее. Руслан что-то сказал — фразу я не расслышал, но тон был командным, низким. И она, не сразу, немного колеблясь, подняла руку к шее и развязала завязки топа. Тонкая ткань сползла в стороны, освобождая её грудь. Утреннее солнце заиграло на загорелой коже и тёмных, уже набухших сосках. Она даже не прикрылась.

Я, затаив дыхание, пододвинулся ещё ближе к самому окну, рискуя быть замеченным. Теперь мне был виден и Руслан. Он стоял на своём балконе, прислонившись к перилам прямо напротив неё. На нём были лишь лёгкие домашние шорты. И он смотрел на неё. Не просто смотрел. Его правая рука была засунута за пояс шорт. По ритмичному движению плеча и локтя было ясно — он надрачивал свой член, глядя прямо на обнажённую грудь моей жены, лежавшей в десяти футах от него.

Шок парализовал меня. Я не мог пошевелиться.

Тем временем её рука, лежавшая на животе, медленно поползла вверх. Она начала ласкать свою грудь — медленно, чувственно, проводя пальцами по коже, потом сжимая её, теребя сосок большим и указательным пальцем. Её губы приоткрылись, и я увидел, как её грудная клетка вздымается в ритме участившегося дыхания. Тихий, сдавленный стон донёсся до меня. Затем её рука опустилась ниже. Проскользнула под пояс трусиков и скрылась в нём. Движения её предплечья стали мелкими, но интенсивными. Она мастурбировала. Прямо на балконе. Прямо перед ним. А он, не отрывая взгляда, продолжал дрочить свой член, который теперь явно выпирал под тканью шорт. Это продолжалось несколько минут, которые показались вечностью. Воздух на балконе, казалось, звенел от подавленных стонов и тяжёлого дыхания. Потом Руслан снова что-то сказал, коротко, отрывисто. И тогда она, не прекращая движений рукой под тканью, другой рукой отодвинула в сторону треугольник трусиков, полностью обнажив свою интимную часть. Теперь всё было на виду.

Утреннее солнце осветило гладко выбритую, чуть влажную кожу между её ног. Розовая, припухшая плоть малых губ слегка разошлась, открывая взгляду самые сокровенные глубины. Её пальцы, уже знакомые с каждым чувствительным миллиметром, нырнули в эту влажную расселину. Сначала она просто провела подушечками по всей длине, собирая выступившую смазку, смачивая пальцы до блеска. Затем нашла клитор — маленький, твёрдый бугорок, уже набухший до предела, — и начала ритмично водить по нему круговыми движениями. Средний палец то массировал его сверху, то соскальзывал ниже, погружаясь в горячее, влажное лоно на одну фалангу, чтобы тут же вернуться к самому чувствительному месту. Её бёдра начали двигаться в такт пальцам — сначала медленно, потом всё быстрее.

Она слегка приподняла таз от лежака, подаваясь навстречу собственной руке, выгибая спину. Дыхание стало частым, рваным. Другой рукой она сжимала свою грудь, теребя сосок до боли, до твёрдости камня. Её взгляд был прикован к Руслану, к его лицу, к его руке, лихорадочно двигающейся под тканью шорт. Она видела, как он смотрит на неё, видела, как его член пульсирует, скрытый лишь тонкой тканью, и это зрелище подстёгивало её, заставляло пальцы работать ещё активнее, ещё глубже. Она ввела в себя уже два пальца, погружая их до самого основания, чувствуя, как внутренние мышцы жадно сжимаются вокруг них. Ладонь ритмично ударяла по набухшему клитору при каждом движении, создавая дополнительную стимуляцию. Влага текла так обильно, что стекала по промежности на лежак, оставляя тёмное влажное пятно на ткани. Тихие, сдавленные стоны срывались с её губ — она старалась не шуметь, но каждое движение, каждый вдох выдавали нарастающую бурю. Её лицо раскраснелось, глаза закатились, на лбу выступила лёгкая испарина.

Руслан, глядя на это представление, на её пальцы, исчезающие в собственном теле, на её открытый, мокрый, пульсирующий центр, ускорил движения своей руки. Его член, уже твёрдый до предела, выскользнул из-под резинки шорт наружу — длинный, с тёмно-розовой, блестящей от выступившей смазки головкой. Он уже не скрывался. Он дрочил открыто, глядя, как она доводит себя до грани у него на глазах. Я видел, как её тело приближается к пику, как пальцы внутри неё работают всё быстрее, как её грудь вздымается всё чаще. Ещё секунда — и она кончит, а он следом за ней...

Дзы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ынь!

Резкий, пронзительный звук будильника разорвал утреннюю тишину, как выстрел. Я вздрогнул всем телом, сердце едва не выпрыгнуло из груди. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я кубарем скатился с подоконника и оказался в кровати. Зарылся лицом в подушку, натянул одеяло почти до головы, стараясь дышать ровно и глубоко, как спящий человек. Адреналин колотил в висках так, что казалось, стук слышен во всей комнате. На балконе всё замерло. Я слышал сквозь завывания будильника её резкий вдох, шорох — она дёрнулась, в панике поправляя сползший купальник, натягивая топ, одёргивая трусики. Тишина на балконе сменилась торопливыми шагами босых ног по плитке.

Прошло, наверное, минуты две — самых долгих в моей жизни. Я лежал, не шевелясь, чувствуя спиной каждый звук. Наконец, дверь на балкон тихо отворилась, и в комнату вошла она. Я услышал, как её дыхание всё ещё сбито, как она остановилась посреди комнаты, видимо, проверяя, сплю ли я. Потом сделала шаг к кровати. Я, словно только что проснувшись от назойливого сигнала, пошевелился, сонно протянул руку к телефону и нажал на кнопку, отключая будильник.

— М-м-м... — промычал я, с трудом разлепляя глаза. — Доброе... Ты уже позагорала?

Она стояла у двери в ванную, уже без купальника, закутанная в полотенце. Но её лицо... Оно было не расслабленным и удовлетворённым, как я ожидал. Оно было встревоженным. И, если присмотреться, даже огорчённым. В глазах застыла досада, губы были плотно сжаты. Ей явно не давали покоя эти прерванные секунды, этот украденный оргазм, это незавершённое действо.

— Да... всё ок, — ответила она коротко, избегая моего взгляда, и скрылась за дверью ванной, откуда сразу же зашумела вода.

Через полчаса, спустившись вниз, мы застали на террасе Руслана. Он накрывал стол к завтраку — сыр, фрукты, свежий хлеб, кофе.

— Доброе утро, — приветствовал он нас, и его взгляд на мгновение задержался на моей жене. В этом взгляде не было ничего особенного для постороннего, но я уловил в нём тень... понимания? Соучастия?

— Миша уехал, кстати. Срочно. Отец заболел, пришлось срочно мотать домой. Так что сегодня мы втроём.

Мы сели за стол. Я пил кофе, жевал круассан и краем глаза ловил их переглядывания. Короткие, почти неуловимые. Он смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Она опускала глаза в тарелку, но в уголках её губ пряталась та самая, знакомая мне усмешка — смесь смущения и тайного торжества. Я ничего не сказал. Просто молча жевал, чувствуя себя призраком за собственным завтраком.

— Кстати, — Руслан отодвинул чашку. — Тут рядом есть отличный пляж. Обычный, я бы даже сказал "семейный", но красивый. Минут 30 пешком через лес, но оно того стоит. Хотите сгонять? Я знаю тропинку.

Мы переглянулись с женой. В её глазах вспыхнул огонёк — тот самый, азартный, предвкушающий. Мой внутренний голос кричал «нет», но я снова, как загипнотизированный, кивнул.

— Да, почему бы и нет, — ответил я за нас обоих.

Уже через час, намазавшись кремом от загара и накинув лёгкую одежду, мы выходили из калитки виллы. Руслан шёл впереди, показывая дорогу. Жена — за ним, я замыкал шествие. Солнце пекло нещадно, птицы заливались в соснах, а я смотрел на её затылок, на то, как покачиваются её бёдра при ходьбе, и думал об одном: этот пляж. Этот лес. Этот Руслан. И я, снова наблюдатель, снова «соня», который вечно просыпается не вовремя.

Мы шли по лесу. Узкая тропинка вилась среди высоких сосен, усыпанная мягкой хвоей и шишками. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя на земле золотые пятна. Воздух был густой, смолистый, пьянящий. Катя и Руслан шли впереди, и их оживлённая болтовня то и дело долетала до меня. Он что-то рассказывал — о местных легендах, о вине, о путешествиях. Она смеялась, задавала вопросы, её голос звучал легко и заинтересованно. Я же плёлся сзади, иногда вставлял односложные «ага», «угу», «ничего себе», но мысли мои были далеко. То, что я увидел утром на балконе, жгло изнутри, не давая покоя. Эти переглядки, эти полушёпоты, её пальцы в себе, его открытая мастурбация... И этот чёртов будильник, оборвавший всё на самом интересном. Тут разговор зашёл о спорте. Катя, как большинство женщин, начала привычную песню:

— Ой, знаете, я кажется за этот отдых все свои труды в зале похерила. Столько всего вкусного, вино, лежание... Наверное, уже килограмма три наела, скоро в дверь не пролезу. Фигуру совсем испортила.

Руслан обернулся на неё через плечо, и в его глазах мелькнула усмешка.

— Катя, ну что ты говоришь? — голос его звучал мягко, но с той самой бархатной убедительностью. — Ты идеальна. Абсолютно. У тебя фигура, которой позавидует любая модель. Ни одного лишнего грамма.

Она кокетливо отмахнулась:

— Да ладно тебе, льстишь. Я сама вижу, тут и тут... — она показала на бока, на бёдра. — И целлюлит уже начал появляться. Надо будет домой вернуться — в спортзал бегом.Руслан вдруг остановился. Катя, шедшая рядом, тоже замерла, повернувшись к нему. Я, в паре метров сзади, замер следом. Руслан отошёл на шаг, окинул её фигуру оценивающим, откровенным взглядом — от плеч до пят. Особенно задержался на её попе, обтянутой джинсовыми шортами. Потом, не спрашивая разрешения, подошёл вплотную и с размаху, увесисто шлёпнул её по жопе.

Звук получился звонким, как пощёчина, и эхом разнёсся по лесу.

— Учёные говорят, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза и улыбаясь краешками губ, — что секс — лучшее средство для похудения. Сбрасывает лишнее гораздо эффективнее любого фитнеса.

Он рассмеялся — двусмысленно, низко, с явным подтекстом. Катя замерла, её щёки вспыхнули. Она медленно обернулась и посмотрела на меня — долгий, вопросительный взгляд, словно проверяя, видел ли я, как отреагирую. Потом перевела глаза на Руслана, и через секунду на её лице тоже расплылась улыбка. Она засмеялась — нервно, но с ноткой того самого азарта, что я так хорошо знал. В воздухе повисла неловкая, густая тишина. Только птицы пели, не обращая внимания на людские игры.

— А если серьёзно, — Руслан, ничуть не смущаясь, продолжил обычным тоном, будто только что не лапал мою жену у меня на глазах. — У нас в доме, есть небольшой спортзал. Беговая дорожка, велотренажёр, пара гантелей. Я сам иногда пользуюсь. Если хочешь, можешь заниматься в любое время. Никто мешать не будет.

Катя засияла:

— Ой, правда? Вот здорово! Обязательно схожу! А то я без движения совсем раскисну.

Я стоял как громом поражённый. Они что, не замечают меня? Или это специально, для меня? Его рука на её заднице, его намёки, её смех в ответ, эта лёгкость, с которой они перешли грань... Я был здесь, рядом, но чувствовал себя призраком, тенью, которой просто позволено наблюдать. Решение пришло мгновенно. Так дальше нельзя. Надо было обозначить своё присутствие, напомнить им, что я — не мебель. Я ускорил шаг, догнал их и, не церемонясь, обнял жену за талию, притянув к себе. Кожа к коже, тепло к теплу.

— Отличная идея, — сказал я, глядя прямо на Руслана, вкладывая в голос спокойную, твёрдую ноту. — Заниматься дома. Вместе, может, даже. Поддержим друг друга в форме.

Она на миг удивлённо взглянула на меня, но тут же расслабилась в моём объятии и улыбнулась уже мне.

— Хорошая мысль, — кивнула она и, не выпуская моей руки, прильнула к моему плечу.

Дальше мы шли уже втроём, но теперь — мы с ней в обнимку, чуть позади Руслана, который размеренно вышагивал по тропе, указывая путь. Я чувствовал тепло её тела, её пальцы, переплетённые с моими, и думал, что, возможно, ещё не всё потеряно. Что моё присутствие, моя твёрдость что-то значат. Но вопрос, оставшийся без ответа, жёг изнутри: надолго ли меня хватит? И что будет, когда я снова ослаблю хватку?

Вскоре мы вышли на пляж. И Руслан не соврал — место и правда оказалось живописным. Небольшая бухта, обрамлённая причудливыми скалами, поросшими соснами. Песок — чистый, золотистый, без следов вчерашних туристов. Море — прозрачное, бирюзовое, с лёгкой рябью. Народу было немного, в основном семьи с детьми — папы, надувающие круги, мамы, намазывающие малышей кремом, бабушки с книжками в тени зонтов. Молодёжи, той самой, что ищет приключений, почти не было. Атмосфера уютного, почти стерильного отдыха. Мы выбрали местечко недалеко от воды, расстелили огромное полотенце. Катя, привычно, взяла свой пакет и пошла к кабинкам переодеваться. Я остался с Русланом. Мы молча наблюдали за морем, за чайками, за редкими облаками.

Когда она возвращалась, я невольно залюбовался. Лёгкое парео, намотанное на бёдра, открывало длинные загорелые ноги. Топ купальника — тот самый черный, с завязками — сидел идеально. И тут я заметил то, что раньше, возможно, не замечал так остро. Взгляды. Женатые мужики, развалившиеся на лежаках рядом со своими жёнами и орущими детьми, провожали её глазами. Их взгляды прилипали к её покачивающимся бёдрам, к упругим ягодицам, едва прикрытым тканью, к тонкой талии. Кто-то даже не отворачивался, когда жены рядом что-то говорили, — просто смотрели, жадные и голодные, пожирая её взглядом. И в этом не было случайности. Она сама, своей походкой, своей уверенной расслабленностью, провоцировала это внимание. Собирала урожай восхищения, как опытная жница.

Мы немного позагорали, потом сходили искупались — все вместе, по пояс, окунулись, посмеялись над холодной водой. Вернулись на полотенце, лёгкие, мокрые, довольные. Лежали, сушились на солнце, перебрасывались ленивыми фразами. Тут мой взгляд упал на море. Неподалёку от берега сновал катер, таская за собой надувные игрушки — огромную жёлтую «таблетку» и длинный банан, на которых, визжа, катались туристы.

— Ой, смотри, прикольно! — оживилась Катя, приподнявшись на локте. — Я бы тоже хотела покататься! Давно не каталась, класное ощущение скорости.

Я скривился. Я никогда не любил эту дурацкую аттракционную суету. В ней было что-то неестественное, шумное, детское.

— Да ерунда, — бросил я, не глядя. — Для детей эти игрушки. Тряска, визг, никакого удовольствия.

Руслан, до этого молча слушавший, вдруг поднялся.

— А я думаю, отличная идея. Освежает, адреналин. — Он уже смотрел в сторону катера. — Подождите.

Не дожидаясь ответа, он уверенным шагом направился к мужику, который, судя по рации в руках, и был организатором этих покатушек. Минуту они о чём-то переговаривались, Руслан кивал, потом достал телефон, видимо, для оплаты. Вернулся он уже с довольным лицом.

— Всё, договорился. На ближайший заезд на «таблетке». Только что освободилась. Идём?

Жена вопросительно посмотрела на меня. В её глазах был немой вопрос: «Точно не хочешь?»

— Нет, — твёрдо сказал я. — Идите. Я лучше позагораю, устал что-то.

Она секунду поколебалась, потом улыбнулась Руслану:

— Ну, пошли!

Они подошли к кромке воды, где их уже ждал инструктор — коренастый загорелый мужик лет сорока в шортах и бейсболке, с рацией в руке. Катер, описав дугу, подгрёб к берегу, волоча за собой огромную надутую жёлтую «таблетку», которая колыхалась на волнах у самого песка. Инструктор придерживал её за трос, помогая пассажирам забраться. Руслан шагнул в воду, жестом предложил Кате залезать первой. Она подошла к краю таблетки, попыталась ухватиться за скользкую, мокрую поверхность — и тут началось представление.

Таблетка была настолько скользкой, что ноги разъезжались. Катя, пытаясь найти опору, вынуждена была выгибаться самым немыслимым образом. Она ухватилась за специальные ручки, подтянулась, и в этот момент её задница, обтянутая мокрым бикини, оказалась прямо на уровне лица инструктора. Высоко, эффектно, соблазнительно. Инструктор, который должен был помогать, застыл на мгновение. Его взгляд прилип к этой картине — к упругим ягодицам, к тонкой полоске ткани, врезавшейся между ними, к игре мышц под загорелой кожей. Он смотрел жадно, открыто, забыв на секунду о своих обязанностях.

Руслан, стоявший рядом в воде, заметил этот взгляд. Вместо того чтобы поторопить её или помочь профессионально, он шагнул ближе. Его руки легли ей на талию, якобы для поддержки, но тут же скользнули ниже. Он придерживал её за ягодицы — и это было не просто «помочь усадить». Это была демонстрация. Как бы говоря инструктору: «Видишь, какая жопа? Она со мной. И я могу её трогать». Его пальцы сжимали упругую плоть, поправляя, направляя, а заодно и просто лапая, наслаждаясь моментом. Катя, сосредоточенная на том, чтобы не соскользнуть, сначала не замечала этих манипуляций. Она пыхтела, смеялась, боролась со скользкой поверхностью, выставляя себя напоказ с каждым новым движением.

Её попа то поднималась выше, то опускалась, виляла в поисках опоры, и оба мужчины — инструктор и Руслан — не могли оторвать от неё глаз. Наконец, после нескольких попыток, Руслан, используя свои «поддерживающие» руки как рычаг, помог ей вскарабкаться на таблетку. Она плюхнулась на живот, смеясь и отдуваясь, и перевернулась, усаживаясь поудобнее. Руслан ловко запрыгнул следом, усевшись рядом. Они переглянулись, оба возбуждённые этой маленькой сценой, и помахали инструктору, давая знак, что готовы.

Катер взревел мотором, трос натянулся, и таблетка, дёрнувшись, понеслась прочь от берега, оставляя за собой пенный след. Я ещё раз осмотрел пляж. Семьи с детьми, парочки, редкие одиночки. Всё мирно, спокойно. Вздохнув, я перевернулся на живот, подложив руки под голову, и закрыл глаза, подставляя спину щедрому южному солнцу. В голове крутились обрывки утренних картин, их смех, его рука на её ягодице в лесу... Но солнце и шум волн постепенно вытесняли тревоги, погружая в полудрёму. Я не знал, что там, за скалами, и, честно говоря, уже устал бояться. Пусть будет, что будет.

Катер сделал пару широких кругов вдоль берега, лихо огибая скалы, и наконец остановился. Мотор затих, осталось только лёгкое покачивание на волнах. Таблетка, которую они оседлали, теперь просто колыхалась на воде в полусотне метров от скалистого берега, скрытая от посторонних глаз. С пляжа их не было видно — только море, небо и голые камни. Катя, всё ещё возбуждённая скоростью и брызгами, перепуганно оглянулась. Катер снова дёрнулся, но таблетка осталась на месте — видимо, инструктор решил дать пассажирам передышку или просто ждал сигнала. Она запаниковала, засуетилась:

— Что случилось? Почему мы стоим? Нас унесёт? А как же... — её голос дрожал от неожиданности.

Руслан, сидевший рядом с ней на скользкой жёлтой поверхности, отреагировал с поразительным спокойствием. Он медленно, уверенно обнял её за плечи, притягивая к себе.

— Всё в порядке, — его голос звучал низко, успокаивающе и в то же время с той особенной, тёмной ноткой, которую она уже научилась распознавать. — Тише. Посмотри вокруг. Никого. Нас теперь точно никто не прервёт.

Она вопросительно подняла на него глаза, пытаясь понять, что он имеет в виду. В её взгляде смешались тревога, непонимание и — где-то глубоко — зарождающийся азарт. Руслан не дал ей времени на раздумья. Он притянул её к себе ещё ближе и впился в её губы жадным, глубоким поцелуем. Сначала она дёрнулась, попыталась отстраниться, её руки упёрлись ему в грудь. Но он держал крепко, не отпуская, его язык настойчиво проникал в её рот, и постепенно сопротивление ослабло.

Её тело, уже наученное откликаться на мужскую власть, расслабилось, губы приоткрылись навстречу. Она ответила на поцелуй. В это время его руки уже не лежали спокойно. Они скользнули вниз по её спине, обхватили талию, а затем медленно, неумолимо поползли вверх, к груди. Пальцы накрыли её грудь поверх мокрого топа купальника, нащупали твёрдый, напряжённый сосок и начали его теребить — сначала легко, потом настойчивее, сжимая и покручивая. Катя, оторвавшись от поцелуя, попыталась убрать его руки, бросая быстрый, испуганный взгляд в сторону моря, откуда мы приплыли.

— Подожди... А если муж увидит? Если катер вернётся? — её голос срывался на шёпот.

Он усмехнулся, не прекращая движений.

— Посмотри вокруг, — он кивнул на пустынное море, на скалы, закрывающие обзор. — Нас никто не видит. Ты хотела острых ощущений? Вот они. Расслабься и получай удовольствие.

Его слова, его спокойная уверенность, само место — отрезанное от всего мира, качающееся на волнах, — подействовали на неё магически. Страх отступил, уступая место тому самому запретному, пьянящему чувству свободы, которое она так полюбила за этот отпуск. Она медленно, глядя ему прямо в глаза, завела руки за спину и развязала завязки топа. Мокрая ткань упала, обнажая её грудь — загорелую, с тёмными, уже налившимися сосками. Руслан не заставил себя ждать.

Он наклонился и буквально набросился на её грудь. Его губы с жадностью впились в один сосок, втягивая, посасывая, покусывая. Язык описывал круги вокруг набухшей вершинки, то лаская, то дразня. Рука тем временем занялась вторым соском — сжимала, тянула, играла с ним, доводя до твёрдости камешка. Катя откинула голову назад, подставив лицо солнцу, и тихо застонала. Её тело само выгибалось навстречу его ласкам. Через несколько минут, когда её дыхание стало совсем частым, а бёдра начали непроизвольно двигаться в поисках опоры, Руслан оторвался от её груди.

Он быстро, одним движением, стянул с себя мокрые плавки и отбросил их в сторону. Его член выскочил наружу — уже полностью твёрдый, длинный, с набухшей тёмной головкой, блестящей на солнце. Катя не стала ждать приглашения. Её рука, словно живущая своей жизнью, легла на его член.

Пальцы обхватили горячий, пульсирующий ствол и начали двигаться — сначала медленно, изучающе, потом всё быстрее, увереннее. Она надрачивала ему, глядя прямо в глаза, и в её взгляде читалось уже не смущение, а тёмный, животный голод. Руслан откинулся назад, опираясь на локти, и отдался ощущениям. Его глаза были полуприкрыты, на губах играла довольная, хищная улыбка. Волны мягко покачивали таблетку, создавая иллюзию невесомости, и это придавало происходящему особую, сюрреалистическую остроту.

Насладившись её рукой, он наконец пошевелился. Его пальцы скользнули к её бёдрам, затем к трусикам купальника. Он не стал их снимать — просто отодвинул мокрую ткань в сторону, обнажая гладко выбритую, уже влажную плоть. Пальцы нырнули внутрь, нащупали клитор — твёрдый, набухший до предела, — и начали массировать его круговыми движениями. Катя ахнула, её бёдра дрогнули, подаваясь навстречу. Он играл с ней несколько минут, доводя до исступления, чувствуя, как её смазка обильно течёт по его пальцам. Потом он убрал руку, лёг на спину, раскинувшись на скользкой поверхности, и, глядя на неё снизу вверх, скомандовал низким, хриплым голосом:

— Садись.

Катя не колебалась ни секунды. Она приподнялась над ним, держась за его плечи для равновесия. Одной рукой она направила его член к своему входу, чувствуя, как головка упирается в горячую, влажную плоть. Потом медленно, с замиранием сердца, начала опускаться.

Она садилась на него плавно, но неумолимо, сантиметр за сантиметром принимая в себя его длину и толщину. Когда он вошёл до упора, уткнувшись головкой в матку, она замерла на мгновение, привыкая к этому ощущению абсолютной, космической полноты. Её глаза были закрыты, рот приоткрыт в беззвучном стоне. Потом она начала двигаться. Сначала медленно, пробуя, как он скользит внутри, как её стенки сжимаются вокруг него. Потом быстрее, смелее, задавая свой ритм. Её бёдра поднимались и опускались, вбивая его член в самую глубину. Мокрая ткань трусиков, так и оставшаяся сдвинутой в сторону, только добавляла остроты, контрастируя с нежностью открытой плоти.

Руслан лежал под ней, наблюдая за этим представлением. Его руки легли ей на талию, потом скользнули на грудь, сжимая и поглаживая. Он смотрел, как она скачет на нём, как её лицо искажается от наслаждения, как солнечные блики играют на её мокрой коже. Волны мерно покачивали их, добавляя движениям особую, плавную чувственность. Тишина нарушалась лишь их участившимся дыханием, тихими стонами Кати и ритмичным плеском воды о надувные борта таблетки. Она двигалась на нём, вбивая его член в себя с нарастающей страстью, но Руслану этого показалось мало. Он мягко, но настойчиво взял её за бёдра и помог перевернуться.

Теперь она стояла на коленях на скользкой поверхности таблетки, вцепившись руками в края, а он вошёл в неё сзади, одним глубоким, уверенным толчком. Новая поза открыла ему совершенно иной вид — её мокрую спину, изгиб поясницы, ягодицы, которые теперь ритмично ударялись о его живот при каждом движении. Он трахал её теперь жёстче, быстрее, почти не сдерживаясь. Его руки сжимали её бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы. Она стонала уже в полный голос, не боясь быть услышанной, — здесь, за скалами, среди моря и неба, все запреты рухнули окончательно.

Её собственная рука скользнула между ног, пальцы нашли клитор и начали лихорадочно тереть его в такт его толчкам. Двойная стимуляция сводила с ума. Через несколько минут Руслан зарычал — глухо, протяжно, по-звериному. Он резко выдернул член из неё и направил его на её спину. Горячие, густые струи спермы ударили по загорелой коже, стекая по позвоночнику вниз, к пояснице. Он кончал долго, обильно, с содроганием всего тела, оставляя на ней липкие, белые разводы.

Катя, не прекращавшая мастурбировать второй рукой, закричала — коротко, пронзительно. Её тело затряслось в мощном, глубоком оргазме, который накрыл её волной, заставив на мгновение забыть обо всём на свете. Она кончила следом за ним, и несколько секунд они оба просто висели в пространстве, тяжело дыша, приходя в себя. Она кое-как, используя остатки морской воды на руках, смыла сперму со спины. Надела назад свой топ, поправила трусики. Руслан натянул плавки. Оба, обессиленные и невероятно довольные, плюхнулись рядом на скользкую жёлтую поверхность, подставив лица солнцу. Молчали. Слова были не нужны.

Минут через пять послышался звук мотора. Катер, описав дугу, подошёл к ним, и водитель, тот самый инструктор с бейсболкой, ловко зацепил трос.

— Что-то мы вас тут потеряли, — усмехнулся он, окидывая их хитрым, понимающим взглядом. — Надеюсь, не шалили без присмотра?

Он засмеялся собственной шутке. Руслан лишь лениво улыбнулся в ответ, Катя отвела взгляд, но уголки её губ дрогнули. Катер дёрнул, и таблетка послушно понеслась к берегу, разрезая волны. Когда они вышли на пляж и подошли к нашему полотенцу, я всё ещё лежал на животе, подставив спину солнцу. Я даже не заметил, сколько их не было — задремал под шум волн. Открыл глаза, когда тень упала на лицо.

— О, вернулись, — сонно пробормотал я. — Ну как, покатались?

— Супер! — выдохнула Катя, плюхаясь рядом на полотенце. Её лицо сияло, но в глазах был тот самый, знакомый мне блеск — глубокий, насыщенный, какой бывает только после хорошего секса. — Обалденные ощущения! Правда, Руслан?

— Лучше не бывает, — подтвердил он, растягиваясь на своём лежаке, и его улыбка была слишком довольной, слишком сытой.

Я перевернулся на спину, щурясь от солнца, и посмотрел на них. Оба мокрые, расслабленные, с какой-то особенной, интимной синхронностью в позах. Моя интуиция кричала, но я, как всегда, заставил себя не думать. Просто лежать и загорать. Мы позагорали ещё часа полтора, потом искупались напоследок и собрались. Обратная дорога через лес прошла быстро — все устали, говорили мало. Вернувшись на виллу, мы разошлись по комнатам — переодеться, отдохнуть перед вечером.

Я вошёл в нашу спальню и увидел, как она, стоя у зеркала, снимает купальник. На её спине, чуть ниже лопаток, ещё виднелись разводы — не то соль, не то что-то другое. Она поймала мой взгляд в зеркале и быстро отвернулась, накидывая халат.

— Устала жутко, — сказала она, зевая. — Пойду в душ.

Я кивнул, но внутри что-то ёкнуло. Но сил выяснять не было. Я просто лёг на кровать и уставился в потолок, слушая шум воды из ванной и пытаясь не думать о том, что на самом деле произошло там, за скалами.

Вечер выдался тёплым и тихим. Мы уже накрыли стол на террасе, когда со стороны подъездной дорожки послышался знакомый тарахтящий звук микроавтобуса. Михаил вернулся. Но вышел он не один. Из пассажирской двери, кряхтя и опираясь на трость, выбрался пожилой мужчина. Сухонький, сгорбленный, в выцветшей рубашке с коротким рукавом и старомодных брюках. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, как старая карта, редкие седые волосы зачёсаны набок, а глаза — живые, цепкие, совсем не старческие — сразу же обежали террасу и остановились на моей жене.

— Знакомьтесь, — Михаил подвёл старика к столу, хлопая его по плечу. — Отец мой, Пётр Ильич. Пришлось срочно мотаться, сами понимаете. Плохо ему стало, в больницу возили. Сказали — дневной стационар. Так что теперь он у нас поживёт, пока процедуры не закончит. Каждый день будем кататься на анализы.

Пётр Ильич медленно, с достоинством кивнул нам, но его взгляд снова и снова возвращался к Кате. Она сидела напротив, в лёгком белом сарафане, с распущенными волосами, ещё влажными после душа.

— Добрый вечер, молодые люди, — прошамкал он, но голос его оказался неожиданно твёрдым. — Извините, что врываюсь в ваш отдых. Миша у меня заботливый, таскает везде.

— Что вы, что вы, — Катя улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой. — Присаживайтесь, Пётр Ильич. Мы как раз ужинать собирались.

Старик уселся за стол, и с этого момента его глаза буквально приклеились к ней. Он не пялился откровенно, как молодые, но его взгляд — внимательный, оценивающий, почти маслянистый — то и дело скользил по её фигуре. Когда она тянулась за салатом, он провожал взглядом изгиб её руки. Когда она смеялась шутке Руслана, он смотрел на её губы. Когда она вставала, чтобы помочь накрыть, его глаза опускались ниже, задерживаясь на бёдрах.

— Ах, какая красивая девушка, — вдруг произнёс он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Глаз не оторвать. Редкая красота. Как в моей молодости... Таких сейчас мало.

Катя смущённо улыбнулась, но в её глазах мелькнуло знакомое удовольствие.

— Спасибо, Пётр Ильич. Вы мне льстите.

— Нисколько, — он покачал головой, и его морщинистая рука, покрытая пигментными пятнами, сделала жест, будто он рисует в воздухе её силуэт. — Фигура — загляденье. И лицо доброе, открытое. Мой Миша рассказывал, какие вы гости интересные... Теперь вижу — не соврал.

Михаил, сидевший рядом, хмыкнул, но ничего не сказал. За ужином Пётр Ильич не умолкал. Он рассказывал о своей молодости, о работе на заводе, о том, как в пятидесятые ездил на Чёрное море и какие там были женщины. Каждую свою историю он заканчивал комплиментом в адрес Кати:

— Вот такие, как вы, тогда и были. Статные, красивые. А сейчас — одни курицы.

Или:

— У вас походка, как у той артистки, забыл имя... Легкая, летящая. Загляденье.

Он то и дело просил её передать соль, хлеб, соус, и каждый раз его пальцы задерживались на её руке чуть дольше необходимого. Один раз, когда она наклонилась поправить скатерть, его взгляд буквально впился в вырез её сарафана, и на старческих губах появилась мечтательная, почти сладострастная улыбка. Я сидел и наблюдал за этим спектаклем с каким-то отстранённым удивлением.

— А вы замужем? — вдруг спросил Пётр Ильич, глядя на неё поверх очков.

— Да, — она кивнула в мою сторону. — Вот мой муж.

Старик посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, потом снова перевёл глаза на неё.

— Счастливый человек, — заключил он. — Такую жену иметь... Я бы на его месте на руках носил. И никуда не отпускал.

Он засмеялся — дребезжащим старческим смехом, и все за столом поддержали его, кто искренне, кто из вежливости. Я тоже улыбнулся, но внутри всё сжалось. И никуда не отпускал... Если бы он только знал, куда я её "отпускаю" и кто этим пользуется...