Пахло разогретым деревом паркета, канифолью, потом и тем едва уловимым сладковатым запахом, который появляется, когда много очень юных гибких тел долго работают на пределе.

Студия №3 на четвёртом этаже училища была самой жаркой — батареи грели как в сауне, а огромные окна никто не открывал, потому что «сквозняк убивает выворотность». Зеркала запотели почти до половины. Влажный воздух висел тяжёлым облаком.

Двенадцать девочек в одинаковых чёрных купальниках с тонкими бретелями и высоким вырезом на бедре стояли у станка. Все без юбок — Рaisa Львовна ещё на первой неделе сентября запретила «эту тряпичную ерунду, которая мешает видеть линии».

— Первая позиция. Плие. Медленно. До конца. Четыре счёта вниз, восемь вверх. И не дышите как рыбы, дышите животом, — голос педагога был низким, почти мужским.

Девочки опустились. Ткань купальников натянулась мгновенно. У большинства уже проступили отчётливые очертания половых губ — тонкая синтетика намокла и прилипла. У кого-то левая губа выскользнула чуть вбок, у кого-то правый сосок проступил сквозь ткань маленьким твёрдым камешком.

Рaisa Львовна ходила медленно, как большая кошка. Ей было сорок семь, но тело всё ещё держало балетную стальную геометрию. Только грудь стала тяжелее, и это делало её появление в зеркале особенно внушительным.

Она остановилась за спиной у Лизы — самой тонкой в классе. У Лизы уже второй месяц не было месячных от нагрузок и 37-килограммового веса при росте 152. Рaisa наклонилась, её дыхание коснулось шеи девочки.

— Копчик ниже. Сели глубже. Вот так… ещё… — ладонь педагога легла на низ живота Лизы и надавила вниз и чуть внутрь. — Чувствуешь, как раскрывается таз? Не напрягай ягодицы. Расслабь их. Пусть всё висит тяжёлым, горячим.

Лиза тихо всхлипнула — не от боли, а от внезапного жара, который разлился от точки давления прямо в клитор. Купальник между ног потемнел ещё сильнее.

Рaisa не убрала руку. Она просто стала делать маленькие круговые движения подушечками пальцев — будто массировала внутренние мышцы через кожу и ткань.

— Дыши. Глубже. Ещё одно плие. Сама опускайся на мою руку.

Класс молчал. Только слышно было влажное шуршание трико, тяжёлое дыхание и редкие сдавленные стоны, которые девочки уже не могли сдерживать.

У станка напротив стояла Соня — самая развитая в группе. Её грудь уже заполняла чашечки лифа, а между ног проступал очень чёткий, набухший бугорок. Она делала плие с широко разведёнными коленями, почти в grand pli seconde, и каждый раз, опускаясь, тихо постанывала, когда шов купальника вдавливался между больших губ.

Рaisa прошла к ней.

— Соня, ты опять зажимаешь клитор. Раздвинь ноги ещё шире. — Она взяла Соню за внутреннюю сторону бедра и потянула в сторону. — Вот так. Пусть всё раскроется. Не стесняйся зеркала. Пусть оно видит.

Соня опустилась ещё ниже. Купальник въелся так глубоко, что почти исчез между половинами. Рaisa провела пальцем по этому шву — медленно, сверху вниз, потом обратно, чуть сильнее надавливая на клитор.

— Хорошая девочка… чувствуешь, как он пульсирует? Не сжимайся. Пусть кровь идёт. Пусть набухает. Это твоя рабочая мышца тоже.

Соня задрожала всем телом. Её колени задрожали, плие чуть не развалилось.

— Стоять! — рявкнула Рaisa. — Пока не разрешу — не кончать.

Класс замер.

Следующие десять минут они делали battement tendu с акцентом на «выворотность паха». Рaisa требовала, чтобы каждая девочка в момент выведения ноги в сторону максимально раскрывала таз и «показывала» зеркалу всё, что между ног. Кто стеснялся — получал лёгкий шлепок по ягодице или по внутренней стороне бедра.

— Больше! Ещё больше раскрывай! Это не стыдно — это инструмент!

У Машеньки, самой маленькой, во время tendu la seconde купальник окончательно съехал в сторону. Маленькая бледно-розовая щель раскрылась полностью — гладкая, без единого волоска, блестящая от пота и возбуждения. Маша замерла, боясь пошевелиться.

Рaisa подошла, присела на корточки прямо перед ней.

— Не прячь. — Она аккуратно двумя пальцами вернула ткань на место, но при этом провела подушечками по мокрым губам. — Вот так красиво. Запомни это ощущение. Это и есть позиция.

Маша дышала рвано, глаза блестели.

Потом был adagio у станка — длинное, мучительно медленное dvelopp la seconde. Нога поднималась вверх, колено раскрывалось в сторону, носок тянулся к потолку. А Рaisa ходила и поправляла каждую — то приподнимала бедро выше, то надавливала на низ живота, то проводила ладонью по внутренней стороне бедра так близко к промежности, что девочки невольно вздрагивали.

У Кати во время dvelopp случился первый тихий оргазм. Она пыталась сдержаться — губы закусила до крови, но тело её предало: бедро задрожало, живот втянулся, из горла вырвался сдавленный, почти неслышный вой. Купальник между ног стал почти прозрачным.

Рaisa подошла, обняла её сзади за талию и тихо сказала на ухо:

— Молодец. Первый раз всегда немного страшно. Теперь будешь знать, как это чувствуется в 180° вывороте.

Катя заплакала — тихо, беззвучно, слёзы капали на паркет.

Последним упражнением стал port de bras с наклоном корпуса вперёд и одновременным раскрытием таза назад — так называемое «лягушачье» port de bras, которое Рaisa Львовна любила больше всего.

Девочки встали на колени, прогнулись в пояснице, опустили грудь почти к паркету, а таз максимально подняли вверх. Купальники натянулись как струны. Почти у всех ткань вошла между ягодиц, обнажая или полностью обрисовывая всё.

Рaisa ходила между ними и поправляла — то надавливала на копчик, заставляя прогнуться ещё сильнее, то проводила ладонью по раскрытой промежности, то просто клала руку на ягодицу и ждала, пока девочка сама начнёт мелко дрожать.

— Дышите. Отпустите. Пусть всё течёт. Это не грязно. Это красиво.

В студии пахло уже не только канифолью и потом.

Пахло женщиной.

Когда через двадцать три минуты Рaisa наконец сказала «достаточно», ни одна девочка не смогла встать сразу. Они лежали на паркете, тяжело дышали, бёдра блестели, купальники были тёмными от пота и не только от пота.

Рaisa стояла у зеркала, смотрела на своё отражение и улыбалась — очень спокойно, очень удовлетворённо.

— Завтра в девять. Без трусиков под купальником. Хочу видеть настоящие линии.

Она вышла.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

А в зале ещё долго слышалось только тяжёлое, прерывистое дыхание  тел, которые только что узнали, что балет — это не только боль и дисциплина.

Это ещё и сладчайшее, постыдное, невыносимо прекрасное раскрытие.

2

На следующий день студия №3 встретила их той же удушающей жарой, но с лёгким намёком на свежесть — кто-то из уборщиц всё-таки приоткрыл форточку на пару сантиметров. Паркет блестел свежей полировкой, зеркала были протёрты до идеальной ясности, отражая каждую деталь без пощады. Пахло всё тем же: разогретым деревом, канифолью, потом, и теперь уже откровенно — возбуждением, которое вчерашний урок оставил в воздухе, как невидимый след.

Двенадцать девочек вошли ровно в девять, как велено. Все в чёрных купальниках без трусиков под ними, как и приказала Раиса Львовна. Ткань сидела плотно, но без нижнего белья она казалась ещё тоньше, ещё более предательской. Никто не говорил ни слова — только переглядывались украдкой, чувствуя, как воздух касается обнажённой кожи там, где обычно была защита. Раиса уже ждала у станка, в своём неизменном сером трико, которое подчёркивало её мощные бёдра и тяжёлую грудь. Её глаза обежали класс, отмечая каждую деталь.

— Доброе утро, девочки. Первая позиция. Grand pli. Медленно, как вчера. И помните: линии должны быть чистыми. Ничего не прячьте.

Они встали у станка, ноги в первой, руки в подготовительной. Плие началось — вниз на четыре счёта, вверх на восемь. Без трусиков ткань сразу же прилипла, натянулась, и у многих проступили оертания: у Лизы — узкая, аккуратная щель, почти детская в своей гладкости, но с лёгким намёком на набухание от вчерашнего; у Сони — полные, мясистые губы, которые уже темнели от влаги, бугорок клитора выпирал вызывающе. У Маши — бледно-розовая, с едва заметными складками, как у лепестка; у Кати — чуть асимметричная, с одной губой длиннее другой, блестящей от пота.

Раиса ходила между ними, её шаги мягкие, но уверенные. Она остановилась у Ани — той, что всегда старалась спрятаться в углу. У Ани трико уже съехало чуть вбок во время первого опускания, обнажив часть промежности: тёмные волоски кудрявились вокруг, губы были полными, с заметным разрезом, который пульсировал в ритме дыхания. Аня потянулась рукой вниз, чтобы поправить.

— Нет! — Раиса резко шлёпнула по её кисти, звук эхом разнёсся по студии. — Не трогай. Пусть будет видно. Это твоя линия, твоя форма. Каждая из вас разная — и это прекрасно. Смотрите в зеркало, учитесь видеть себя.

Аня замерла, щёки вспыхнули, но рука опустилась. Раиса провела пальцем по краю съехавшего трико, не поправляя, а лишь подчёркивая обнажённое: от клитора вниз, по мокрым губам, заставляя Аню вздрогнуть. У неё писька была самая волосатая в классе — тёмный треугольник, который делал контраст с бледной кожей особенно заметным.

Следующей была Вера — у неё трико съехало во время подъёма, открыв узкую, почти плоскую щель с редкими светлыми волосками, клитор маленький, но твёрдый, как горошина. Она тоже попыталась поправить, но Раиса поймала её руку в воздухе, шлёпнула ладонью по тыльной стороне.

— Девочки, сколько раз повторять? Это не стыд. Это часть вашего тела, вашего инструмента. Пусть съезжает — значит, так нужно для движения. Продолжайте.

Класс опускался и поднимался, дыхание становилось тяжелее. У Юли трико сместилось вперёд, обнажив асимметричные губы — левая пухлая, правая тоньше, с капелькой влаги, которая стекла по бедру. Она закусила губу, но не посмела тронуть. Раиса кивнула одобрительно, проходя мимо, и легонько шлёпнула по внутренней стороне бедра, заставляя раздвинуть ноги шире.

Battement tendu последовало сразу — нога в сторону, таз раскрыт максимально. Раиса требовала: "Выворотность! Показывайте зеркалу!" У каждой трико съехало по-разному: у Оли — открыв широкую, мясистую письку с заметными внутренними губами, торчащими наружу; у Насти — узкую, с ровным разрезом, без волосков, но с блестящей от возбуждения кожей; у Тани — полную, с тёмными складками, которые набухли от трения. Кто-то пытался поправить украдкой — Раиса ловила, била по рукам, иногда сильнее, оставляя красный след.

— Не смейте! — её голос гремел. — Каждая писька разная: узкая, широкая, волосатая, гладкая. Это ваша уникальность. В балете нет места стыду. Только открытости.

Они переходили к rond de jambe — круговые движения ноги, таз вращается, трико трется, съезжает ещё больше. У Лены открылась писька с выступающим клитором, большим и красным; у Саши — маленькая, аккуратная, с лёгким пушком. Раиса подходила, поправляла не ткань, а позу: надавливала на низ живота, проводила пальцами по обнажённым местам, вызывая стоны. "Чувствуйте, как оно пульсирует? Это энергия для прыжка."

Adagio в центре зала стало кульминацией. Ноги в cart, корпус наклонён, таз раскрыт. Трико у всех съехало — видно было каждую деталь: разные формы, цвета, степени влажности. Раиса ходила, била по рукам тех, кто дёргался поправить, и шептала: "Хорошие девочки. Пусть зеркало видит вашу красоту."

У Сони случился оргазм во время dvelopp — тело задрожало, писька, полная и набухшая, пульсировала visibly, влага стекла по ноге. Раиса обняла её сзади: "Молодец. Теперь все почувствуйте то же."

Последним было "лягушачье" port de bras на полу — на коленях, таз вверх, грудь вниз. Трико въелось между ягодиц, обнажив всё. Раиса ходила, надавливала, гладила, заставляя дрожать. Пахло женщиной — сильно, сладко.

Когда урок закончился, они лежали, не в силах встать. Раиса стояла, улыбаясь.

— Завтра в девять. Задание: побрейте письки наголо, гладко. Наденьте прозрачные телесные трико — без трусиков, конечно. Хочу видеть каждую линию, каждую пульсацию. Идите, девочки. Отдыхайте.

3

Вечер после урока опустился на Полтаву тяжёлым, влажным покрывалом. В маленьких съёмных квартирах и общежитиях у самого училища двенадцать девочек — взрослых женщин, которым от двадцати двух до двадцати восьми, с усталыми глазами и стальными мышцами — закрывали двери на ключ и включали свет в ванных.

Никто не говорил об этом вслух, даже по телефону. Но задание Раисы Львовны висело в воздухе, как запах канифоли на одежде: побрить наголо. Гладко. Чтобы завтра под прозрачным телесным трико не осталось ни единого волоска.

Лиза, самая тонкая, сидела на краю ванны в своей крошечной однушке на окраине. Свет от единственной лампочки падал жёлтым пятном на её бёдра. Она уже сняла всё, кроме старой футболки, под которой ничего не было. В руках — новая бритва, купленная днём в аптеке за углом, и пена для бритья с запахом ромашки. Она смотрела в маленькое зеркало над раковиной и видела своё отражение: узкую, почти детскую щель, которую вчера Раиса так долго массировала через ткань. Волоски были редкие, светлые, почти незаметные. Но задание — наголо.

Она выдавила пену на ладонь, размазала по лобку, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Первый проход бритвы — осторожный, сверху вниз. Волоски падали в раковину, как светлый снег. Лиза раздвинула ноги шире, поставив одну ступню на край ванны. Теперь видно было всё: маленькие губы, уже чуть припухшие от воспоминаний о сегодняшнем уроке, клитор, который прятался под капюшоном, но уже отзывался на прикосновение холодного металла. Она брила медленно, почти ласково, проводя пальцами после каждого движения, проверяя гладкость. Когда закончила, кожа горела, но была идеально ровной, розовой, блестящей. Лиза провела ладонью вниз — и тихо выдохнула. Без волос всё казалось больше, открытее, уязвимее. Она тронула клитор кончиком пальца — и тело сразу отозвалось дрожью. «Завтра Раиса увидит… всё», — подумала она и сжала бёдра.

Соня жила в старой коммуналке, где ванная была общей, но в девять вечера все уже спали. Она заперлась, включила горячую воду, чтобы пар скрыл звуки. У Сони было много волос — тёмных, густых, курчавых. Она ненавидела их всегда, но сегодня ненавидела особенно. Села на край ванны, ноги широко расставлены, зеркало напротив отражало её полностью: тяжёлую грудь, набухшие соски, полные большие губы, которые уже блестели от одной мысли о завтрашнем прозрачном трико.

Она намылила всё пеной — от лобка до промежности, даже между ягодиц, как велела Раиса когда-то на занятии по гигиене. Бритва скользила тяжело, приходилось проходить по нескольку раз. Соня стонала тихо, когда лезвие касалось клитора — он был большой, чувствительный, и каждый проход заставлял её бёдра вздрагивать. Когда волос не осталось, она встала под душ, смывая пену. Вода стекала по гладкой коже, и Соня раздвинула губы пальцами, глядя вниз: теперь всё было на виду — розовое, мясистое, беззащитное. Она провела пальцем по клитору кругами — и кончила почти сразу, прислонившись лбом к кафелю, чтобы не упасть. Вода заглушала её сдавленный стон.

Маша, самая маленькая ростом, но уже двадцатипятилетняя, брилась в душе своей съёмной комнаты. Она всегда брилась частично, оставляла тонкую полоску, но сегодня — полностью. Пена пахла кокосом. Она стояла под струёй, ноги на ширине плеч, и водила бритвой медленно, почти ритуально. Её писька была крошечной, аккуратной, с тонкими внутренними губами, которые едва выступали. Без волос она стала выглядеть ещё более обнажённой, почти детской — но Маша знала, что Раиса именно это и любит. Когда закончила, она присела на корточки прямо под душем, раздвинула себя двумя пальцами и посмотрела вниз. Кожа покраснела от бритья, клитор торчал маленьким бугорком. Маша тронула его — и застнала, потому что чувствительность выросла в разы.

Катя делала это на кровати, подложив полотенце. У неё всегда была асимметрия — левая губа длиннее, и теперь, без волос, это стало особенно заметно. Она брила лёжа, ноги подняты и разведены, зеркало от телефона поставила между бёдер. Каждый проход бритвы сопровождался тихим «ах». Когда закончила, Катя не удержалась: вставила два пальца внутрь, чувствуя, как гладкие стенки обхватывают их без сопротивления. Двигала медленно, представляя завтрашний урок, прозрачное трико, взгляд Раисы. Кончила быстро, выгнувшись, зажав рот подушкой.

Так было у всех.  

Вера брилась у окна, зашторив занавески, но всё равно чувствуя, что кто-то может увидеть силуэт.  

Аня, самая волосатая, плакала тихо, пока сбривала тёмный треугольник — ей казалось, что она теряет часть себя, но в то же время становилась той, кого хочет видеть Раиса.  

Юля, Оля, Настя, Таня, Лена, Саша — каждая в своей ванной, на своей кровати, под своим душем — выполняла задание молча, тщательно, с нарастающим жаром внизу живота.

К полуночи в городе погасли последние огни в их окнах.  

Двенадцать гладко выбритых, горячих, пульсирующих промежностей ждали утра.  

Прозрачное телесное трико лежало уже приготовленным на стульях, сложенное аккуратными квадратиками. Без трусиков. Без защиты.

Завтра в девять Раиса Львовна увидит их всех — настоящих, открытых, без единого волоска, под тончайшей тканью, которая ничего не скроет.

И назовёт их, как всегда:  

«Девочки мои… хорошие девочки».

4

Утро в Полтаве было серым, с низкими тучами, которые висели так низко, что казалось, вот-вот упадут на крыши старых пятиэтажек. В квартире Ани на втором этаже дома по улице Фрунзе пахло вчерашним борщом и свежим кофе — мама всегда варила его в турке, даже если вставала в шесть.

Аня спала на животе, простыня сползла до середины бёдер. Ночью она ворочалась, не могла уснуть от жара внизу живота, от мысли о прозрачном трико и взгляде Раисы Львовны. В итоге заснула голой — так было прохладнее. Теперь её попа, круглая, упругая от ежедневных приседаний и растяжек, лежала на виду: белая кожа, лёгкие розовые следы от вчерашних шлепков Раисы по внутренней стороне бедра. А между раздвинутых чуть в стороны ног — гладко выбритая промежность, розовая, чуть припухшая от бритья и ночных прикосновений. Ни единого волоска. Всё открыто, беззащитно.

Дверь в комнату открылась тихо — мама Ани, Тамара Ивановна, сорок девять лет, бывшая швея, теперь работала в ателье, вошла с кружкой кофе в руках.

— Анечка, вставай, уже без пятнадцати восемь, опоздаешь на автобус…

Слова оборвались. Тамара замерла в дверях. Кружка чуть не выпала из рук.

Аня дёрнулась, просыпаясь, инстинктивно потянула простыню вверх, но было поздно. Мама уже увидела всё: гладкую, голую кожу там, где раньше был аккуратный тёмный треугольник, который Тамара когда-то учила её «не трогать, это не для бритья, это женское».

— Это что такое?! — голос Тамары сорвался на визг. — Аня! Ты что с собой сделала?!

Аня села резко, подтягивая колени к груди, пытаясь прикрыться руками. Лицо горело.

— Мам, это… для балета… педагог сказала… чтобы линии были чистые…

— Для балета?! — Тамара шагнула внутрь, поставила кружку на тумбочку с такой силой, что кофе плеснул на пол. — Ты что, совсем с ума сошла? Это же… это же неприлично! Ты взрослая женщина, а не какая-то… какая-то…

Она не находила слов. Глаза метались по дочери: по гладкому лобку, по розовым губам, которые теперь были видны полностью, без защиты волос. Тамара схватила Аню за руку, потянула к себе.

— Вставай! Сейчас же!

Аня встала, дрожа. Она была выше мамы на голову, но в этот момент казалась маленькой. Тамара развернула её спиной к себе, толкнула к кровати.

— Ложись! Животом вниз!

— Мам, пожалуйста… — Аня всхлипнула, но послушалась, легла, уткнувшись лицом в подушку.

Тамара села рядом, на край кровати. Её рука поднялась — и опустилась с громким шлепком по правой ягодице. Звук был резким, влажным от утренней духоты.

— Это тебе за то, что посмела такое сделать без спроса!

Ещё один шлепок — по левой. Аня дёрнулась, зажмурилась. Кожа сразу покраснела.

— За то, что думаешь, будто в балете можно всё!

Шлепок. Ещё. Тамара била не сильно, но методично — по очереди, по ягодицам, по верхней части бёдер, где кожа была особенно нежной. Каждый удар сопровождался выкриком:

— Ты моя дочь! Не какая-то там… распущенная девка!

Аня заплакала — сначала тихо, потом громче, всхлипывая в подушку. Слёзы текли по щекам, капали на простыню. Попа горела, кожа стала алой, с белыми отпечатками пальцев. Между ног всё пульсировало — от стыда, от боли, от странного, постыдного жара, который разливался от каждого шлепка.

Тамара остановилась, тяжело дыша. Посмотрела на дочь: Аня лежала, уткнувшись лицом, плечи дрожали, попа была ярко-красной, а между бёдер — гладкая, выбритая щель блестела от слёз и… от влаги, которая выдала возбуждение.

— Господи… — Тамара провела ладонью по горячей коже дочери, уже мягче. — Что они с тобой там делают, в этом вашем училище…

Аня повернула голову, щёки мокрые.

— Мам… это нужно… Раиса Львовна сказала… прозрачное трико… без трусиков… чтобы видеть линии…

Тамара молчала долго. Потом встала, подошла к окну, открыла его — холодный воздух ворвался в комнату.

— Вставай. Иди умывайся. И… надень что-нибудь нормальное под трико. Хотя бы трусики. Я поговорю с этой твоей Раисой, если надо.

Аня села, обхватив себя руками. Попа болела, но внутри было ещё хуже — смесь стыда, слёз и того же сладкого жара, который не уходил.

— Мам… я не могу… она увидит… и накажет…

Тамара посмотрела на дочь — долго, тяжело.

— Тогда иди. Но знай: если эта женщина тебя сломает — я её найду. Поняла?

Аня кивнула, слёзы всё ещё текли.

Через полчаса она вышла из дома — в чёрной сумке прозрачное телесное трико, без трусиков, как велено. Попа горела под джинсами, щёки были красными от плача. В зеркале подъезда она увидела себя: глаза опухшие, губы искусанные.

Но между ног — гладко, открыто, готово к взгляду Раисы Львовны.

Она пошла на остановку, чувствуя каждый шаг: как трутся бёдра, как ткань джинсов касается выбритой кожи, как слёзы высыхают на щеках.

В студии №3 через час её ждали зеркала, жар, канифоль и двенадцать других гладко выбритых девочек.

И Раиса, которая скажет:

— Анечка, хорошая девочка… покажи мне всё.

5

Студия №3 на следующее утро казалась ещё более душной — батареи работали на полную, а форточку снова никто не открыл. Зеркала были чистыми, паркет блестел, как вчерашний, но воздух уже пропитался предвкушением: двенадцать девочек вошли молча, одна за другой, каждая с сумкой, в которой лежало прозрачное телесное трико. Без трусиков. Без единого волоска внизу.

Раиса Львовна стояла у станка в чёрном купальнике с длинными рукавами — единственная, кто была полностью закрыта. Её глаза прошлись по классу медленно, оценивающе. Она видела всё сразу: как ткань прилипла к гладкой коже, как у каждой проступили очертания — теперь без помех, без тени волос, без обмана. У Лизы — узкая розовая щель, почти прямая линия, клитор маленький, но уже торчащий под тканью. У Сони — полные, мясистые губы, которые набухли от одного только взгляда Раисы, внутренние складки проступали сквозь прозрачность, как мокрый шёлк. У Маши — крошечная, аккуратная, с тонкими губками, которые чуть разошлись от ходьбы. У Кати — асимметричная, левая губа длиннее, теперь это было видно особенно отчётливо, и ткань уже потемнела между ног. У Ани — гладкая, широкая, с заметным разрезом, который пульсировал в такт сердцу; вчерашние слёзы высохли, но кожа на попе всё ещё была чуть розовой под трико.

— Доброе утро, мои хорошие девочки, — голос Раисы был низким, почти ласковым. — Повернитесь ко мне спиной. Ноги в первую. Руки на пояс.

Они повернулись. Теперь Раиса видела спины, ягодицы, натянутое трико между ними. У всех ткань въелась между половинками, обрисовывая каждую складку. У Веры — попа маленькая, круглая, щель между ягодиц узкая, но губы снизу уже блестели. У Юли — ягодицы полные, ткань почти исчезла в глубине.

— Наклон вперёд. До пола. Держите спину прямой. Таз назад.

Девочки прогнулись. Трико натянулось до предела, у многих въелось так глубоко, что обнажило края ануса и нижнюю часть губ. Раиса подошла ближе, прошлась вдоль ряда, проводя ладонью по ягодицам — не шлёпая, а гладя, проверяя гладкость кожи.

— Прекрасно. Ни одного волоска. Вы все послушные девочки.

Первое упражнение — battement fondu на 90°. Нога сгибается, таз опускается, колено раскрывается в сторону. Раиса требовала максимальной выворотности.

— Раздвигайте! Показывайте зеркалу всё! Пусть видит, как раскрывается ваша середина.

У Оли во время fondu трико съехало вбок — открылась вся промежность: широкие губы, внутренние складки набухшие, клитор торчал красным бугорком. Оля дёрнулась поправить — Раиса мгновенно поймала её руку, шлёпнула по запястью.

— Нет. Оставь. Это красиво.

Новая фигура — attitude en avant с port de bras. Нога назад, согнута в колене, стопа у ягодицы, корпус наклонён вперёд, руки в пятой позиции. Раиса заставляла держать ногу высоко, таз раскрытым.

— Выше ногу, Соня! Пусть трико натянется. Пусть всё будет видно.

Соня подняла ногу — ткань въелась между губами, клитор проступил отчётливо, пульсируя. Она застонала тихо, но продолжила. Раиса подошла, положила ладонь на низ живота Сони и надавила внутрь.

— Чувствуешь, как раскрывается? Не зажимай. Пусть течёт.

Следующая — arabesque pench. Нога назад на 90°, корпус вперёд почти параллельно полу, руки в первой arabesque. Раиса ходила сзади, поправляла: то приподнимала бедро выше, то надавливала на копчик, заставляя прогнуться сильнее. У Насти трико сползло вниз — открылась вся промежность и анус, розовый, сжатый. Настя всхлипнула, но не посмела поправить. Раиса провела пальцем по краю ткани, не возвращая на место.

— Вот так. Пусть зеркало видит вашу красоту целиком.

Adagio в центре стало самым долгим. Dvelopp la seconde — нога медленно поднимается в сторону, колено раскрыто, носок тянется. Раиса требовала пауз на максимальной высоте.

— Замрите. Держите. Дышите животом. Пусть кровь приливает.

У Тани нога дрожала — трико намокло насквозь, ткань стала почти невидимой, показывая каждую деталь: пухлые губы, торчащий клитор, капли влаги, которые стекали по внутренней стороне бедра. Таня кончила стоя — тихо, беззвучно, только тело содрогнулось, глаза закатились. Раиса подошла, обняла сзади за талию.

— Хорошая девочка. Теперь все почувствуйте то же.

Последним была новая комбинация — grand jet en tournant с attitude. Прыжок с поворотом, нога в attitude сзади. Приземление — в глубокое pli seconde, ноги широко, таз раскрыт. Трико у всех съехало, обнажив промежности полностью. Раиса ходила между ними, била по рукам тех, кто пытался прикрыться, и шептала:

— Не прячьте. Это ваш инструмент. Ваша сила.

Когда урок закончился, девочки лежали на паркете — бёдра блестели, трико мокрые, прозрачные, прилипшие к коже. Дыхание тяжёлое, стоны ещё не утихли.

Раиса стояла у зеркала, улыбаясь своему отражению.

— Завтра в девять. Белые корсеты — те, что с косточками и шнуровкой спереди. Белые пачки — короткие, классические. Без трусиков, конечно. И без ничего под ними. Хочу видеть, как белая ткань облегает ваши гладкие тела. Как пачка поднимается при каждом движении. Как всё открывается.

Она повернулась к ним.

— Идите, мои девочки. Готовьтесь. Завтра будет красиво.

Дверь закрылась.

В студии осталось только тяжёлое дыхание и запах — канифоль, пот, женщина и предвкушение.

6

Вечер в квартире Ани был тихим — только тикали часы на кухне да гудел холодильник. Мама ушла на ночную смену в ателье: «Вернусь в шесть утра, не жди». Аня заперла дверь на оба замка, выключила свет в коридоре и осталась одна в своей комнате. Зеркало в рост — старое, в резной раме, стояло у стены, напротив окна, за которым уже темнело.

Она только что вернулась с урока. Белый корсет и короткая пачка лежали на стуле — завтрашнее задание. Но сегодня Аня не могла ждать. Ей нужно было почувствовать это снова: открытость, уязвимость, взгляд Раисы, который завтра будет ещё жёстче. Она включила маленькую настольную лампу — свет падал сбоку, выхватывая контуры тела.

Сначала в одежде — джинсы и футболка. Она встала перед зеркалом в первую позицию, руки в подготовительной. Медленно сделала grand pli — ноги разошлись, таз опустился, спина прямая. В зеркале отразилось, как ткань джинсов натянулась между ног, обрисовывая гладкую, выбритую промежность. Аня выдохнула, чувствуя, как жар поднимается снизу.

Потом — attitude en avant. Нога назад, согнута, стопа у ягодицы, корпус наклонён вперёд. Она смотрела на себя: грудь опустилась, попа поднялась, между бёдер проступила тень. Джинсы мешали — она расстегнула пуговицу, спустила их до колен. Теперь только трусики — тонкие, белые, уже влажные. Аня продолжила: arabesque pench. Нога назад на 90°, корпус параллельно полу. В зеркале — попа вверх, трусики въелись между ягодиц, край ткани сдвинулся, открыв часть гладкой кожи.

Она не выдержала. Стянула трусики одним движением, бросила их на пол. Теперь голая ниже пояса. Футболку тоже сняла — осталась совершенно обнажённой. Тело блестело от пота после дня, кожа розовела от жара комнаты.

Аня вернулась в позицию. Dvelopp la seconde — нога медленно поднимается в сторону, колено раскрыто, носок тянется к потолку. Она держала её высоко — 120°, почти 130°. В зеркале отразилось всё: гладкий лобок, розовые большие губы, чуть разошедшиеся от напряжения, внутренние складки влажные, блестящие, клитор набухший, торчащий наружу. Анус сжатый, но видимый. Всё открыто, без тени, без защиты. Аня смотрела на себя и дышала тяжело — рука сама потянулась вниз, но она остановила её, вспомнив Раису: «Не трогай. Пусть зеркало видит».

Она замерла в этой позе — нога высоко, таз раскрыт, вагина полностью раскрыта в зеркале: вход пульсировал, влага стекала по внутренней стороне бедра тонкой струйкой. Аня тихо застонала, чувствуя, как оргазм подкатывает без прикосновений — только от взгляда на собственное тело, от мысли о завтрашнем уроке.

Дверь в комнату открылась резко.

Мама стояла на пороге — в пальто, с сумкой через плечо. Оказалось, забыла ключи от ателье и вернулась за ними. Глаза Тамары расширились.

— Аня… что ты…

Аня дёрнулась, нога опустилась, но слишком поздно. Мама увидела всё: голую дочь перед зеркалом, поднятую ногу, которая только что была в воздухе, раскрытую вагину — розовую, мокрую, пульсирующую, без единого волоска, с каплями, которые блестели в свете лампы.

— Господи Иисусе! — Тамара шагнула внутрь, захлопнула дверь за собой. Голос дрожал от ярости. — Ты что творишь?! Совсем стыд потеряла?!

Аня попыталась прикрыться руками — одну на грудь, другую между ног. Но Тамара уже была рядом. Схватила дочь за запястье, оттащила от зеркала, толкнула на кровать животом вниз.

— Ложись! Сейчас же!

Аня упала, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы уже текли — от стыда, от внезапного ужаса.

Тамара села сверху, придавив её бёдра своими коленями. Рука поднялась — и опустилась с громким шлепком по правой ягодице. Звук был резким, влажным.

— За то, что стоишь голая перед зеркалом, как… как какая-то…

Ещё шлепок — сильнее, по левой. Кожа мгновенно покраснела.

— За то, что раздвинула ноги и показываешь… это… всем напоказ!

Шлепок. Ещё. Тамара била ритично, не жалея сил — по ягодицам, по верхней части бёдер, где кожа была тоньше. Каждый удар сопровождался криком:

— Ты моя дочь! Не шлюха какая-то из твоего балета!

Аня плакала навзрыд — слёзы текли по щекам, капали на простыню, тело дрожало. Попа горела огнём, кожа стала алой, с белыми отпечатками пальцев. Между ног всё пульсировало сильнее — от боли, от унижения, от того же запретного жара, который не уходил даже сейчас.

Тамара остановилась, тяжело дыша. Посмотрела вниз: Аня лежала, всхлипывая, попа ярко-красная, а между раздвинутых бёдер — всё та же раскрытая вагина, теперь ещё более влажная, губы набухшие, клитор торчал, влага стекала по промежности на простыню.

— Ты… ты кончаешь от этого? — голос Тамары сорвался на шёпот. — От того, что я тебя бью?

Аня зарылась лицом глубже в подушку, плечи тряслись.

— Нет… да… не знаю… мам, пожалуйста…

Тамара встала, отошла к окну. Долго молчала, глядя в темноту.

— Вставай. Иди умывайся. И… оденься. Завтра я пойду с тобой в это ваше училище. Поговорю с твоей Раисой Львовной. Если она тебя так довела — пусть отвечает.

Аня медленно поднялась. Попа болела при каждом движении. Она посмотрела на маму — глаза опухшие, губы дрожат.

— Мам… она скажет, что это дисциплина… что балет требует открытости…

Тамара повернулась. В глазах — смесь ярости и боли.

— Тогда пусть попробует сказать это мне в лицо. А теперь иди. И закрой дверь в ванную. Я не хочу больше ничего видеть.

Аня вышла, шатаясь. В коридоре она прислонилась к стене, чувствуя, как слёзы всё ещё текут. Попа горела, вагина пульсировала, тело дрожало от смеси стыда и возбуждения.

Завтра в девять — белый корсет, белая пачка, без трусиков.  

И мама, которая пойдёт с ней.

А Раиса Львовна, наверное, улыбнётся и скажет:

— Тамара Ивановна, здравствуйте. Ваша девочка — одна из лучших. Хотите посмотреть, как она раскрывается в arabesque?

7

Утро в училище началось с холода — ветер гнал по Полтаве мокрый снег, но в студии №3 на четвёртом этаже уже стояло привычное пекло: батареи раскалены докрасна, зеркала запотели снизу, воздух густой от канифоли и предвкушения.

Тамара Ивановна пришла первой. Она поднялась по лестнице одна — Аня осталась внизу, в раздевалке, чтобы переодеться с остальными. Тамара вошла в студию без стука, пальто расстёгнуто, щёки красные от мороза и бессонной ночи. Раиса Львовна стояла у станка, в своём сером трико, руки скрещены на груди, взгляд спокойный, почти сонный.

— Доброе утро, Тамара Ивановна, — произнесла Раиса низко, не двигаясь с места. — Решили прийти пораньше?

Тамара шагнула вперёд, голос дрожал от сдерживаемой ярости.

— Я пришла сказать вам в лицо. Вы мою дочь совсем с ума свели. Она дома голая перед зеркалом стояла, ногу задрала — всё… всё наружу! Это что за балет такой? Вы её стыда лишили? Это искусство или… или извращение какое-то?!

Раиса чуть наклонила голову, улыбнулась уголком рта — той самой улыбкой, от которой у девочек всегда подкашивались колени.

— Это дисциплина, Тамара Ивановна. Балет — это обнажение. Не только тела, но и души. Ваша Анечка понимает это лучше многих. Она талантлива. Очень талантлива. Хотите увидеть, как она раскрывается?

Тамара открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в коридоре послышались шаги — лёгкие, синхронные, как всегда перед уроком. Дверь открылась, и вошли двенадцать девочек — все в белых корсетах с косточками и шнуровкой спереди, которые туго стягивали талии и поднимали груди, оставляя плечи и спины голыми. Короткие белые пачки едва доходили до середины бедра, колыхались при каждом движении. Под ними — ничего. Гладкие, выбритые лобки и промежности уже проступали сквозь тонкий тюль, когда девочки шли к станку.

Аня была среди них — в первом ряду, чуть впереди. Её корсет сидел идеально, пачка вздымалась при каждом шаге, обнажая гладкую кожу между ног. Она не смотрела на маму — глаза опущены, щёки чуть розовые, но осанка безупречная.

Раиса хлопнула в ладоши — звук разнёсся по залу, как выстрел.

— Первая позиция, девочки. Grand pli. Медленно. До конца. Показывайте линии.

Они встали. Ноги в первую, руки на пояс. Опускание началось — тазы сели глубоко, пачки задрались вверх. Белый тюль взлетел, обнажив всё: у Сони — полные, мясистые губы набухли, клитор выпирал сквозь ткань; у Лизы — узкая розовая щель, уже влажная; у Маши — крошечная, аккуратная, с тонкими складками; у Кати — асимметричная, левая губа длиннее, блестящая. Вагины раскрылись в этой позиции полностью — входы видны, внутренние губы разошлись, клиторы торчали маленькими бугорками, капли пота и возбуждения блестели на коже.

Тамара стояла у стены, прижав руку к груди. Глаза расширились. Она хотела крикнуть, развернуться и уйти — но ноги не слушались. Потому что это было… красиво. Невыносимо красиво. Белые корсеты подчёркивали каждую линию торса, пачки колыхались, как лепестки, тела двигались в унисон — стальные, гибкие, совершенные. А эти открытые, пульсирующие вагины — разные у каждой, но все такие живые, такие честные — казались частью чего-то большего, чем просто обнажённость.

Раиса прошла вдоль станка, поправляя позы.

— Выше таз, Соня. Раскрывайся. Пусть Тамара Ивановна увидит.

Потом — attitude en avant. Ноги назад, корпус вперёд, пачки взлетели полностью. Вагины теперь открыты спереди и сзади: у Веры — узкая, с маленьким клитором; у Юли — широкая, с заметными складками; у Оли — мясистые губы торчали наружу, влажные. Тамара видела каждую деталь — и не могла отвести взгляд.

Аня была впереди. Когда пришло время arabesque pench, она подняла ногу назад на 120°, корпус опустила параллельно паркету. Пачка взлетела, корсет натянулся, грудь выгнулась вперёд. Вагина раскрылась полностью: гладкие губы разошлись, вход блестел от влаги, клитор набух и торчал, внутренняя поверхность пульсировала в ритме дыхания. Аня держала позу без дрожи — только лёгкая испарина на шее и тихий, почти неслышный выдох.

Тамара почувствовала, как слёзы жгут глаза. Стыд душил — её дочь стояла вот так, перед всеми, перед зеркалом, перед чужими взглядами. Но гордость была сильнее. Жгучая, внезапная гордость. Потому что среди всех этих девочек Аня была самой точной, самой открытой, самой совершенной. Её линия была безупречной, выворотность — идеальной, тело сияло, как белый мрамор в свете ламп.

Раиса подошла к Ане, положила ладонь на низ живота, надавила чуть внутрь.

— Вот так, моя хорошая. Ещё глубже. Пусть мама увидит, какая у неё звезда.

Аня выдохнула — тихо, почти стон. Вагина сжалась и раскрылась снова, влага блеснула ярче.

Тамара отвернулась на миг, вытерла щёки рукавом пальто. Когда посмотрела обратно — слёзы уже текли свободно, но голос был хриплым, почти спокойным.

— Она… правда лучшая?

Раиса кивнула, не отрывая глаз от Ани.

— Да. Самая открытая. Самая сильная. Если вы заберёте её сейчас — она потеряет всё. Если оставите — она станет великой.

Тамара молчала долго. Потом медленно кивнула.

— Я… останусь. Посмотрю урок до конца.

Она отошла к стене, прислонилась спиной к зеркалу, скрестила руки. Стыд не ушёл — он пульсировал в груди, как второй пульс. Но гордость горела ярче.

А в зале Раиса улыбнулась и сказала:

— Продолжаем, девочки. Grand jet en tournant. Прыжок с поворотом. Показывайте всё. Пусть Тамара Ивановна знает — её дочь — лучшая.

8

Урок продолжался без перерыва — Раиса Львовна не любила пауз, когда тела уже разогрелись, а воздух в студии стал густым, почти осязаемым от пота, канифоли и того сладковатого, мускусного запаха, который появляется, когда много женских тел работают на пределе и не могут больше сдерживаться.

— Центр, девочки. Без станка. Adagio. Dvelopp crois devant, потом effac, потом la seconde. Медленно. До 180°. Замрие на каждой высоте по восемь счётов. Дышите низом живота. Пусть всё раскроется.

Они встали в центре, в диагонали. Белые пачки колыхнулись, когда первая нога поднялась вперёд — crois devant. Корсеты скрипнули, груди выгнулись, талии стянулись ещё сильнее. Пачка задралась мгновенно, обнажив гладкие лобки и промежности. У Ани нога поднялась первой — идеальная линия, выворотность безупречная. Вагина раскрылась полностью: большие губы разошлись в стороны, внутренние — тонкие, влажные, ярко-розовые — набухли и дрожали мелкой дрожью. Вход сжимался и расслаблялся в ритме дыхания, будто пульсировал сам по себе, будто ему не хватало чего-то — пальцев, взгляда, воздуха. Клитор стоял твёрдым, красным бугорком, капля влаги сорвалась и медленно стекла по внутренней стороне бедра, оставив блестящий след.

Раиса прошла вдоль диагонали, останавливаясь у каждой.

— Соня, выше. Раскрывай таз. Пусть зеркало увидит, как твоя середина дышит.

У Сони вагина была самой мясистой — полные губы торчали наружу, внутренние складки набухли до предела, вход открывался и закрывался спазмами, словно пытался что-то захватить, удержать. Она тихо застонала, когда Раиса положила ладонь на низ живота и надавила внутрь — спазм усилился, вагина сжалась резко, потом раскрылась шире, показав розовую внутреннюю поверхность, блестящую от обильной влаги.

— Хорошая девочка… чувствуешь, как ей не хватает? Это нормально. Пусть хочет. Это твоя сила.

Переход в effac — нога вперёд, но корпус чуть в сторону. У Маши, самой маленькой, вагина была крошечной, почти детской по форме, но сейчас — раскрытая, пульсирующая, вход сжимался и разжимался в быстром ритме, будто сердцебиение между ног. Внутренние губы дрожали, клитор прятался и выныривал снова. Маша закусила губу, глаза блестели — слёзы или пот, уже не разобрать.

la seconde — нога в сторону, 180°, пачка полностью задрана. У Кати асимметрия стала особенно заметной: левая губа длиннее, свисала чуть ниже, внутренние складки набухли неравномерно, спазмы шли волнами — то слева сильнее, то справа. Вагина будто жаловалась, будто просила заполнить пустоту. Катя задрожала всем телом, но держала позу — только тихий, сдавленный стон вырвался из горла.

Раиса ходила между ними, поправляла не ткань, а позы: надавливала на копчик, чтобы таз раскрылся ещё шире, проводила ладонью по внутренней стороне бедра так близко, что девочки невольно вздрагивали, вагины сжимались в ответ. У всех внутренние спазмы были видны — ритмичные, голодные, будто тела кричали без слов: «ещё, глубже, заполни».

— Не зажимайте, девочки. Пусть всё течёт. Пусть спазмы идут. Это ваша рабочая мышца. Она должна хотеть. Должна требовать.

Следующая фигура — promenade в attitude. Медленный поворот на одной ноге, вторая согнута назад, стопа у ягодицы. Пачка кружилась, открывая всё сзади: у Юли вагина раскрылась особенно широко — вход пульсировал, внутренние губы дрожали, будто ловили воздух; у Оли спазмы шли так сильно, что влага капала на паркет маленькими каплями.

Аня в этот момент была в центре внимания — Раиса поставила её вперёд. Promenade en attitude — поворот на 360°, нога высоко, таз открыт. Вагина Ани раскрылась полностью: вход сжимался и расслаблялся в видимом ритме, внутренние стенки блестели, клитор стоял торчком. Спазмы были такими сильными, что бедро дрожало, но Аня держала позу идеально — только дыхание срывалось, губы приоткрылись, глаза полуприкрыты.

Тамара стояла у стены, не отрывая глаз. Стыд всё ещё жёг, но теперь он смешался с чем-то другим — с заворожённостью, с гордостью, которая росла с каждым новым движением дочери. Аня была лучшей. Самой открытой. Самой живой.

Последним стало allegro — маленькие jet, потом grand jet en tournant. Прыжки с поворотом, пачки взлетали полностью, вагины открывались и закрывались в воздухе — спазмы, пульсация, влага, блеск. У всех тела дрожали от напряжения и от того, что им не хватало — не хватало прикосновения, не хватало разрешения, не хватало конца.

Когда Раиса наконец сказала «достаточно», девочки опустились на паркет — ноги широко, пачки смяты, вагины всё ещё раскрывались и сжимались в спазмах, будто не могли остановиться. Дыхание тяжёлое, стоны тихие, но не прекращались.

Раиса стояла над ними, улыбаясь спокойно.

— Завтра в девять. Только белые корсеты — сверху. Без пачек. Без трико. Без ничего снизу. Только корсет и пуанты. Хочу видеть, как ваши вагины дышат свободно, без всякой ткани. Как они спазмируют на виду. Как они просят.

Она посмотрела на Тамару — та всё ещё стояла у стены, щёки мокрые, глаза блестели.

— Тамара Ивановна, приходите завтра тоже. Увидите, как ваша девочка расцветает по-настоящему.

Дверь закрылась.

В студии осталось только тяжёлое дыхание двенадцати тел, которые уже не могли остановить внутренние спазмы — они продолжались, голодные, требовательные, прекрасные.

9

Вечер в квартире Ани опустился тихо, но тяжело — как мокрый снег за окном. Мама вернулась с урока раньше обычного, не сказав ни слова по дороге домой. Только молча открыла дверь, пропустила дочь вперёд, заперла замок на оба оборота и повернулась к ней лицом. Глаза Тамары были красными — не от слёз, а от того, что она видела сегодня в студии: белые корсеты, открытые вагины, спазмы, пульсацию, гордость, стыд и то, как Аня сияла посреди всего этого.

— Раздевайся, — сказала Тамара тихо, но твёрдо. — Полностью. До пояса оставь только футболку. Джинсы и трусики — снимай.

Аня замерла в коридоре. Руки задрожали.

— Мам… зачем?

— Потому что я хочу увидеть, чему тебя учит эта твоя Раиса. Прямо здесь. Без зеркала. Без посторонних глаз. Только я и ты.

Аня не посмела спорить. Медленно расстегнула джинсы, спустила их до щиколоток. Трусики — простые, хлопковые, уже влажные после урока — прилипли к гладкой коже. Она стянула их тоже, шагнула из них, оставшись босой, голой ниже пояса. Вагина, всё ещё припухшая от сегодняшних фигур, блестела в тусклом свете лампочки в коридоре.

Тамара подошла ближе, присела на корточки. Провела ладонью по гладкому лобку — без злости, почти нежно, проверяя.

— Ни волоска. Как у ребёнка. — Голос дрогнул. — А теперь — в комнату. К зеркалу. Делай то, что делала сегодня. Только для меня.

Аня прошла в свою комнату, Тамара за ней. Зеркало в рост стояло на том же месте. Аня встала перед ним, ноги вместе.

— Первая позиция. Grand pli. Медленно. Как у Раисы.

Аня опустилась — ноги разошлись, таз сел глубоко. Вагина раскрылась мгновенно: большие губы разошлись в стороны, внутренние — розовые, влажные — набухли, вход сжался и расслабился в лёгком спазме. Тамара стояла сбоку, смотрела молча.

— Выше таз. Раскрывайся сильнее.

Аня прогнулась в пояснице, копчик вниз — вагина раскрылась шире, клитор торчал маленьким бугорком, внутренняя поверхность блестела.

— Теперь attitude en avant. Нога назад. Корпус вперёд.

Аня подняла ногу назад, согнула в колене, стопа у ягодицы. Прогнулась. Вагина теперь открыта полностью — спереди и чуть сзади, вход пульсировал, спазмы шли волнами, будто тело всё ещё помнило урок и требовало продолжения.

Тамара подошла сзади, положила ладони на бёдра дочери, развела их шире.

— Ещё. Пусть всё видно. Пусть дышит.

Аня выдохнула — почти стон. Вагина сжалась резко, потом раскрылась снова, влага капнула на паркет.

— Теперь arabesque pench. Ногу назад. До 120°. Держи.

Аня подняла ногу высоко, корпус опустила параллельно полу. Вагина раскрылась максимально: губы разошлись, вход открылся, внутренние стенки дрожали в спазмах, клитор стоял твёрдым. Тамара смотрела долго — молча, тяжело дыша.

Потом встала, подошла к комоду. Открыла нижний ящик — там лежали все трусики Ани: хлопковые, кружевные, спортивные, старые и новые. Тамара взяла большой чёрный мусорный пакет из-под раковины, начала складывать их уда — один за другим.

Аня, всё ещё в arabesque, повернула голову.

— Мам… что ты делаешь?

Тамара не ответила сразу. Завязала пакет узлом.

— Больше никаких трусиков. Никогда. Раиса права в одном: балет требует открытости. Полной. Если ты хочешь быть лучшей — значит, без защиты. Без этой тряпки между ног. Пусть всё дышит. Пусть всё видно. Всегда.

Аня медленно опустила ногу, встала прямо. Вагина всё ещё пульсировала, спазмы не утихали.

— А… а что мы скажем папе? — голос Ани был тихим, почти детским.

Тамара повернулась. Посмотрела на дочь — голую ниже пояса, с красными щеками, с блестящей промежностью.

— Папе скажем правду. Что ты — взрослая женщина. Что ты выбрала балет. Что балет требует жертв. И что я поддерживаю тебя. Полностью. — Она сделала паузу. — А если он не поймёт… значит, это наша с тобой тайна. Но трусиков больше не будет. Никогда.

Аня кивнула — слёзы навернулись на глаза, но не от стыда, а от чего-то другого: от странной, жгучей близости, от того, что мама теперь не борется, а принимает.

Тамара подошла, обняла дочь за плечи. Положила ладонь на низ живота Ани — не давя, а просто держа.

— Завтра пойдёшь в училище только в корсете. Как велела Раиса. Без ничего снизу. И я приду посмотреть. Потому что ты — моя девочка. И ты лучшая.

Аня прижалась к маме. Вагина коснулась бедра Тамары — горячая, влажная, всё ещё спазмирующая.

— Спасибо… мам.

Тамара поцеловала её в макушку.

— Иди умывайся. А пакет я вынесу утром. Пусть папа увидит — и поймёт.

Дверь в ванную закрылась.

В коридоре остался только чёрный мусорный пакет, полный трусиков, и запах — канифоли, пота и женщины, который теперь жил не только в студии №3, но и здесь, дома.

10

Вечер в квартире Ани и Тамары превратился в тихий, но взрывной фарс. Папа, Сергей Иванович, сорок восемь лет, инженер на заводе, вернулся домой ровно в семь — как всегда, с пакетом из «Сильпо» и запахом машинного масла на куртке. Он разулся в коридоре, крикнул привычное «Я дома!» и прошёл на кухню, где Тамара уже грела ужин.

Аня сидела в своей комнате — в одной белой футболке до середины бедра, без трусиков, как теперь было велено. Она только что закончила растяжку на коврике: ноги в шпагат, вагина открыта воздуху, всё ещё чуть влажная после маминого «урока». Сергей заглянул в комнату, чтобы сказать «привет, доченька», и замер.

Аня как раз делала attitude en avant — нога назад, корпус вперёд, футболка задралась, попа вверх, вагина раскрыта полностью: гладкая, розовая, вход слегка пульсирует от недавней растяжки. Она не заметила отца сразу — глаза закрыты, сосредоточена.

Сергей кашлянул. Громко. Потом ещё громче.

Аня дёрнулась, нога опустилась, футболка упала, но поздно.

— Пап… ты… когда пришёл? — щёки вспыхнули до ушей.

Сергей стоял в дверях, глаза круглые, рот приоткрыт. В штанах мгновенно стало тесно — заметный, неприличный бугорок натянул ткань. Он даже не пытался прикрыться — просто смотрел, как заворожённый.

— Это… это что… балетная растяжка? — выдавил он хрипло.

Тамара вышла из кухни с половником в руке, увидела сцену и сначала нахмурилась, а потом… заметила стояк мужа. Её брови поползли вверх. Потом уголки губ дрогнули — и она вдруг фыркнула.

— Ого. Вот это да. Польза от балета всё-таки есть, — сказала она громко, с ехидцей. — Смотри-ка, Серёжа, у тебя реакция лучше, чем в молодости на мои стриптизы под «Ласковый май».

Сергей покраснел до корней волос, попытался повернуться боком, но бугорок только сильнее выделился.

— Тамар… ну ты чего… я ж не… это случайно… она ж моя дочь…

Тамара подошла, взяла мужа за руку — крепко, как в молодости, когда тащила его танцевать на свадьбе.

— Случайно, говоришь? А стояк у тебя не случайно. Идём-ка в спальню. Быстро. Ужин подождёт. А то лопнешь сейчас, инженер наш великий.

Аня сидела на коврике, обхватив колени, глаза огромные.

— Мам… пап… вы серьёзно?

Тамара обернулась через плечо.

— Серьёзно, доченька. Ты продолжай растяжку. Только дверь закрой. А мы… ну, мы с папой обсудим твои успехи в балете. Подробно.

Она потянула Сергея в спальню. Дверь закрылась с щелчком.

Внутри Тамара толкнула мужа на кровать, села сверху, расстёгивая его рубашку.

— Рассказывай, что ты там увидел, — прошептала она, прижимаясь бёдрами. — Только честно. Что тебе запомнилось?

Сергей сглотнул, глаза стеклянные.

— Она… ногу задрала… в arabesque… попа вверх… всё… всё видно… гладко… розово… и… и она дышит там… как будто…

Тамара расстегнула его ширинку, рука скользнула внутрь.

— Ох, Серёжа… ты представляешь нашу Анечку в arabesque pench? Ногу на 120°, корпус параллельно полу, вагина раскрыта, клитор торчит, спазмы идут… Да?

Сергей застонал, кивнул.

— Да… блин… Тамар… это неправильно… но… чёрт…

Тамара наклонилась, поцеловала его в шею.

— Неправильно? А стояк у тебя стоит как у двадцатилетнего. Значит, правильно. Пусть стоит. Представляй дальше. А я… я тебе помогу.

Она стянула с него штаны, села сверху, медленно опускаясь.

— Думай об Ане. Как она держит позу. Как всё пульсирует. Как ей не хватает… воздуха… внимания… заполнения…

Сергей зажмурился, руки легли на бёдра жены. Движения стали резкими, быстрыми.

— Она… лучшая… Раиса сказала… открытая… совершенная…

Тамара засмеялась тихо, с придыханием.

— Вот и радуйся, папаша. У нас дочь — звезда. А у тебя… ого… такая реакция. Балет — это вам не хухры-мухры.

Из комнаты Ани донёсся тихий шорох — она продолжила растяжку, но уже с закрытой дверью. В коридоре остался запах ужина, который так и не доел никто, и приглушённые стоны из спальни.

На следующий день Аня пойдёт в студию только в белом корсете — без ничего снизу.  

А дома папа теперь будет краснеть при каждом упоминании балета.  

Но стояк — предатель — будет выдавать его каждый раз.

Польза от балета, однако.