Утро было тёплым и сонным, одним из тех, когда время будто забывает тикать. Свет пробивался сквозь тонкую льняную занавеску и ложился на деревянный пол длинными золотистыми полосами. В комнате пахло вчерашним мёдом, слегка выдохшимся ванильным печеньем и её собственной кожей — тёплой, чуть сладковатой, как нагретое солнцем молоко.

Аня спала на самом краю большой кровати, свернувшись почти в комочек. Одеяло давно сползло на пол, простыня запуталась где-то у щиколоток. Она лежала на боку, подложив ладошку под щёку, а вторую руку свободно вытянув вдоль тела. Ноги слегка согнуты в коленях, одна коленка прижата к животу, другая чуть отставлена — открытая, беззащитная поза спящего ребёнка, который ещё не научился стесняться своего тела.

Её кожа была очень светлой, почти прозрачной там, где солнце касалось её сильнее всего — на плечах, на маленьких острых лопатках, на округлости ягодиц. Между бёдер, в мягкой тени, лежала её писька — крохотная, совершенно гладкая, без единого волоска. Большие половые губы чуть припухшие от тепла сна, плотно сомкнутые, как лепестки, которые ещё не решили раскрываться. Между ними едва угадывалась узкая розовая щель, а выше — маленький, почти незаметный клитор, похожий на крошечную жемчужинку, спрятанную в складке. Всё вместе выглядело удивительно нежно и беззащитно — как будто природа нарочно сделала это место самым уязвимым и самым чистым на всём её теле.

Она дышала медленно, глубоко. Иногда губы чуть шевелились, словно она что-то шептала во сне.

Ей снились ромашки.

Огромное поле, бесконечное, до самого горизонта. Ромашки качались все в одну сторону, подчиняясь тёплому ветру, и от этого движения рождался мягкий, шуршащий звук, похожий на шёпот тысячи крошечных голосов. Аня шла босиком, трава щекотала щиколотки, а между пальцев ног застревали мелкие белые лепестки.

Рядом с ней шагали гномики — не больше её колена ростом. У каждого была своя борода: рыжая, седая, пшеничная, угольно-чёрная. Один нёс крохотную лейку и поливал ромашки из неё, хотя они и без того стояли свежие. Другой тащил за собой маленькую тележку, доверху набитую крошечными золотыми монетками размером с ноготь. Третий просто держал Аню за мизинец своей тёплой шершавой ладошкой и молчал, только изредка посапывал от удовольствия.

— Ты сегодня какая-то особенно мягкая, — вдруг сказал тот, что с лейкой, и его голос был похож на журчание воды в старой деревянной бочке. — Как будто тебя весь день гладили тёплым ветром.

Аня засмеялась во сне — тихо, почти беззвучно. Её губы растянулись в улыбке, а маленькая грудная клетка поднялась чуть выше обычного.

Гном с чёрной бородой подошёл ближе и очень осторожно, кончиками пальцев, погладил её по животу — там, где кожа была особенно тонкой и тёплой. От этого прикосновения по её телу прошла лёгкая дрожь, почти незаметная. Ноги чуть разошлись, коленки разъехались на несколько сантиметров, и между бёдер стала видна тонкая влажная дорожка — крохотная, прозрачная капелька, которая медленно скатилась вниз по внутренней стороне большой половой губы и впиталась в простыню.

Она не просыпалась.

Гномики вокруг неё продолжали своё тихое, важное дело: кто-то заплетал ромашки в венок, кто-то строил из травинок крошечный мостик через ручеёк, кто-то просто сидел на её бедре, как на холмике, и курил трубочку размером с зубочистку.

Аня повернулась на спину. Руки раскинулись в стороны, ладошки раскрылись к потолку. Ноги тоже разошлись чуть шире — теперь уже естественно, по-детски расслабленно. Маленькая писька полностью открылась свету: набухшие губки чуть разошлись, обнажив внутреннюю розовую нежность и крохотное отверстие, которое медленно пульсировало в такт её дыханию. Капелька, что раньше скатилась вниз, теперь превратилась в тонкую блестящую нить, соединяющую её тело с простынёй.

Она снова улыбнулась во сне — широко, доверчиво.

Ромашки вокруг неё качались всё сильнее, гномики запели что-то очень древнее и очень ласковое, а солнечный луч, пробравшийся сквозь занавеску, медленно пополз по её телу — от ключиц, через плоский животик, по холмику Венеры и наконец остановился именно там, где кожа была самой тонкой и самой горячей.

Аня тихо выдохнула.

И не проснулась.

2. Ханна

Дверь скрипнула тихо, почти ласково — так скрипят старые деревянные двери, когда их открывают медленно, с любовью.

Ханна вошла босиком. На ней был только тот самый серо-голубой халат из тонкого хлопка, который она надевала по утрам уже лет десять. Полы халата разошлись почти до бёдер, не завязанные, не придержанные — просто накинутый, как лёгкое облако. Грудь, тяжёлая и полная, покачивалась при каждом шаге, тёмные соски проступали сквозь ткань, а иногда и вовсе выскальзывали наружу, когда она двигалась чуть резче. Живот мягкий, округлый, с одной-единственной тонкой серебристой полоской от старого кесарева. Бёдра широкие, сильные, между ними — тёмный, густой треугольник, который она никогда не брила полностью, только чуть подравнивала ножницами.

Она остановилась в двух шагах от кровати.

Сначала просто смотрела.

Аня всё ещё спала на спине, маленькая, светлая, открытая. Ножки чуть врозь, ступни расслабленно повернуты наружу. Между бёдер — та самая крохотная, гладкая писька, теперь уже чуть приоткрытая от тепла и долгого сна: внутренние губки набухли и разошлись, как мокрые лепестки после дождя, а крошечный клитор выглядывал наружу, блестящий, словно покрытый росой. Тонкая прозрачная ниточка тянулась от щели вниз, к простыне, и уже подсохла тонкой серебристой дорожкой.

Ханна улыбнулась — медленно, всей грудью, всем телом. Глаза её стали влажными, но не от слёз, а от того особого тёплого чувства, которое приходит, когда смотришь на спящего ребёнка и понимаешь, что он — твой, целиком, до последней реснички.

Она сделала ещё шаг. Халат окончательно распахнулся. Грудь качнулась, один сосок задел край простыни, оставив на ткани едва заметный влажный след. Ханна опустилась на край кровати — осторожно, чтобы не разбудить. Матрас прогнулся под её весом, Аня чуть шевельнулась во сне, выгнула спинку, и её маленькая писька на мгновение полностью раскрылась — розовая, горячая, пульсирующая в такт сердцу.

Ханна протянула руку.

Пальцы — большие, тёплые, чуть шершавые от работы по дому — легли на животик дочери, чуть ниже пупка. Кожа была такой горячей, такой мягкой, что Ханна невольно затаила дыхание. Она провела ладонью вверх, к плоской грудной клетке, потом вниз — медленно, почти невесомо, обводя контуры бёдер, не касаясь самого центра, только чувствуя жар, который поднимался оттуда.

— Моя маленькая… — прошептала она одними губами.

Аня не просыпалась, но тело её отвечало: бёдра чуть раздвинулись шире, словно приглашая, а из узкой щёлки выступила ещё одна капелька — густая, прозрачная, медленно скатилась по промежности и исчезла между ягодиц.

Ханна наклонилась ниже. Её собственная грудь коснулась простыни, соски твёрдые, тяжёлые, оставляли влажные круги на ткани. Она дышала чаще, глубже. Запах Ани — тёплый, молочный, с лёгкой сладкой кислинкой — ударил в ноздри, и Ханна закрыла глаза на секунду, просто вдыхая.

Потом она очень осторожно, самым кончиком среднего пальца, провела по внешней стороне большой половой губы — всего одно движение, сверху вниз, словно проверяя, не сон ли это.

Аня тихо, протяжно выдохнула во сне. Бёдра дрогнули. Крошечный клитор набух ещё сильнее, стал похож на маленькую горошинку, блестящую от собственной влаги.

Ханна улыбнулась шире. В её глазах было столько нежности, что казалось — сейчас она заплачет. Но вместо этого она просто легла рядом — на бок, лицом к дочери. Халат окончательно сполз с одного плеча, обнажив всю левую грудь до самого подреберья. Она подтянула колено, и её собственная промежность оказалась совсем близко — тёмные волосы, влажные складки, тяжёлый запах возбуждения.

Она не прикасалась больше.

Просто лежала и смотрела.

Смотрела, как поднимается и опускается маленький животик.

Как чуть подрагивают ресницы.

Как между ножек медленно набухает и опадает крохотная розовая щель.

И радовалась — тихо, глубоко, всей собой. Потому что это утро принадлежало только им двоим. И потому что даже во сне Аня была такой доверчивой, такой своей.

Ханна осторожно протянула руку и накрыла ладонью маленькую ладошку дочери.

Переплела пальцы.

И закрыла глаза.

Пусть спит ещё немного.

Пусть.

3. Детство Ханны

Ханна лежала так близко, что чувствовала тепло маленького тела Ани, как от печки в старом доме — мягкое, живое, без единой трещинки. Её собственное сердце стучало неровно, толчками, будто пыталось вырваться и обнять дочь целиком. Она смотрела на спящее лицо — на чуть приоткрытые губы, на ресницы, которые дрожали от невидимых снов, на крохотный носик, который когда-то был таким же у неё самой. И вдруг внутри всё перевернулось, как будто кто-то резко дёрнул за старую нитку, которую она годами старалась не трогать.

Воспоминание пришло не постепенно, а ударом — таким же острым, как тот ремень.

Ей восемь. Лето душное, липкое. Она проснулась от собственного прикосновения — пальцы уже были там, под тонкими трусиками, где всё горело и ныло сладко, как запретный мёд. Она не понимала слов «грех», «стыд», «грязно» — просто тело просило, тянулось к этому теплу, как цветок к солнцу. Дыхание сбивалось, бёдра сами сжимались вокруг ладошки, и внутри разливалось что-то огромное, тёплое, почти пугающее своей силой.

Дверь открылась без стука.

Мама стояла в проёме — высокая, худая, в сером домашнем платье, которое всегда пахло стиральным порошком и злостью. Глаза её сузились мгновенно, как у кошки, увидевшей мышь.

— Что. Ты. Делаешь.

Голос резал, как нож по стеклу. Ханна отдёрнула руку так резко, что ногти царапнули кожу изнутри бедра. Трусики задрались, обнажив полоску живота и тёмный пушок, который только начинал пробиваться.

Мама шагнула внутрь. Дверь за ней захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась клетка.

— Встань. Сейчас же.

Ноги не слушались. Ханна сползла с кровати, встала, дрожа всем телом. Трусики сползли до середины бёдер — белые, в мелкий голубой цветочек, уже влажные в самом центре от её пальцев.

Мама схватила её за запястье. Пальцы были холодными, костлявыми, впились до боли.

— Я же говорила. Трусики не снимать. Никогда. Даже когда одна. Даже если чешется. Даже если кажется, что умрёшь, если не потрогаешь.

Ханна молчала. Слёзы уже катились по щекам, горячие, быстрые.

Мама рванула трусики вниз — одним движением, до щиколоток. Ткань обожгла кожу, как наждачка.

— Смотри на себя, — прошипела она, разворачивая дочь к зеркалу.

В отражении была маленькая Ханна: тонкие ноги, дрожащие коленки, плоский животик, между бёдер — детская, ещё почти голая щель, блестящая от собственной влаги, с редкими мягкими волосками, которые мама называла «грязью, которая лезет раньше времени».

— Видишь? Это не для игр. Это не для пальцев. Если будешь трогать — станешь шлюхой. Все будут знать. Все будут плевать тебе вслед.

Слова падали, как камни. Ханна смотрела в зеркало и не узнавала себя — лицо красное, мокрое, глаза огромные от ужаса.

Мама сняла ремень с крючка — тонкий, коричневый, потёртый на сгибах. Она сложила его вдвое, кожа скрипнула.

— Чтобы запомнила навсегда.

Первый удар — по бёдрам. Ханна вскрикнула, подскочила, но мама держала за плечо мёртвой хваткой.

Второй — ниже, почти по самому центру. Ремень лизнул промежность, и боль взорвалась там ослепительной вспышкой. Ханна согнулась, зажмурилась, между ног всё запылало, как будто туда плеснули кислотой.

Третий, четвёртый, пятый… Она считала в голове, потому что иначе сошла бы с ума. Каждый удар оставлял красную полосу — на бёдрах, на ягодицах, на нежной внутренней стороне, там, где кожа была тоньше бумаги. К десятому она уже не кричала — только хрипела, всхлипывала, слёзы капали на пол.

Мама остановилась. Дыхание её было тяжёлым, удовлетворённым.

— Теперь натяни трусики. И чтобы я больше никогда…

Она сама подняла их, натянула на дрожащие ноги Ханны, завязала тесёмки так туго, что врезались в кожу.

— …не видела твоих рук там. Никогда.

Дверь хлопнула. Ханна осталась одна.

Она стояла посреди комнаты, держась за живот, и плакала беззвучно. Между ног всё горело, пульсировало, ныло — и от боли, и от того, что только что было отнято. Она смотрела вниз — на красные полосы, которые проступали сквозь тонкую ткань трусиков, на то место, которое ещё минуту назад было её тайной радостью, а теперь стало источником стыда и ужаса.

С тех пор она научилась кончать молча. Лёжа на животе, зажав ладонь между бёдер, почти не двигаясь — только сжимая мышцы, представляя чьи-то ласковые пальцы вместо ремня. Научилась ненавидеть зеркала. Научилась прятать тело даже от самой себя.

А теперь она лежала рядом с Аней.

Смотрела на её крохотную, открытую писечку — гладкую, розовую, блестящую от сна и невинного возбуждения. Ни одного шрама. Ни одного следа ремня. Ни одного «грязно», ни одного «никогда».

Слёзы навернулись на глаза Ханны — горячие, тяжёлые, совсем не те, что были в детстве.

Она наклонилась и очень осторожно, дрожащими губами, коснулась губами живота Ани — там, где кожа была самой мягкой. Потом ниже — поцеловала внутреннюю сторону бедра, оставляя влажный след. Аня шевельнулась во сне, тихо застонала — не от боли, а от удовольствия, которого никогда не боялась.

Ханна прижалась щекой к её животику, чувствуя, как бьётся крохотное сердце.

— Никто тебя не тронет так, как трогали меня, — шептала она, и голос ломался. — Никто не скажет тебе «грязная». Никто не ударит. Я клянусь тебе всем, что у меня есть… моей болью, моими ночами, моим телом… ты будешь расти свободной. Ты будешь трогать себя, когда захочешь. Будешь любить своё тело. Будешь знать, что оно — красивое. Чистое. Твоё.

Слёзы капали на кожу Ани, смешиваясь с её собственной влагой.

Аня улыбнулась во сне — широко, доверчиво — и чуть раздвинула ножки шире, словно говоря: «я знаю, мама, я всё понимаю».

Ханна обняла её — осторожно, всей грудью, всем телом — и заплакала тихо, беззвучно, выпуская из себя всё то, что носила внутри десятилетиями.

Пусть утро длится.

Пусть Аня спит.

Пусть ничто больше не причинит ей боли.

Никогда.

3.1

Ханна всё ещё лежала щекой на тёплом животике Ани, слёзы медленно впитывались в её кожу, оставляя солёные дорожки. Дыхание дочери было ровным, как метроном, успокаивало, но воспоминание уже не отпускало — оно вгрызалось глубже, вытаскивало на свет то, что Ханна прятала даже от самой себя все эти годы.

После первого раза она не сдалась.

Не потому что была храброй. Просто тело не умело молчать. Оно хотело. Ночью, когда мама спала за стеной, Ханна снова засовывала ладошку под одеяло. Сначала осторожно — только по краю трусиков, потом всё смелее, пока пальцы не скользили внутрь, по влажной, горячей щели, которая казалась ей самой тайной частью себя. Она зажимала рот второй рукой, чтобы не застонать, но иногда всё равно вырывался тихий, сдавленный звук — и этого хватало.

Мама услышала.

На третий или четвёртый раз — Ханна уже не помнила точно — дверь снова открылась посреди ночи. Свет из коридора упал полосой на кровать, осветив её руку, застывшую между раздвинутых бёдер, и мокрое пятно на простыне.

Мама не кричала сразу. Она просто стояла и смотрела — долго, молча. А потом подошла и одним движением сорвала одеяло.

— Встала. На колени. На пол.

Ханна послушалась, дрожа. Трусики были спущены до колен, писька блестела в свете лампы — детская, припухшая от трения, с тонкой ниточкой слизи, тянущейся от щели к внутренней стороне бедра.

Мама принесла ремень — уже не тот тонкий, а другой, потолще, с тяжёлой пряжкой. Но сначала она сделала хуже.

— Раздвинь ноги шире. Чтобы я видела.

Ханна заплакала, но раздвинула. Коленки разъехались, ступни упёрлись в холодный пол, а между ними всё открылось — розовая, влажная, пульсирующая щель, маленький клитор, набухший от стыда и возбуждения одновременно.

Мама присела на корточки перед ней. Лицо её было каменным.

— Ты же понимаешь, что это грязно? — спросила она тихо, почти ласково. — Что ты делаешь грязные вещи с грязным местом?

Ханна кивнула, слёзы капали на пол.

— Тогда покажи маме, как ты это делаешь. Покажи, что ты умеешь быть такой… падкой.

Ханна замотала головой. Нет. Нет-нет-нет.

Но мама взяла её руку — ту самую, которой она только что трогала себя — и положила обратно между ног.

— Трогай. Прямо сейчас. Пока я смотрю. И если остановишься — будет хуже.

Ханна плакала в голос, но пальцы послушно двинулись — медленно, стыдно, кружа по клитору, скользя внутрь. Тело предало её мгновенно — бёдра задрожали, дыхание сбилось, из щели потекло ещё сильнее. Она ненавидела себя за это. Ненавидела маму. Ненавидела то, как тело всё равно отвечало удовольствием на унижение.

Мама смотрела, не моргая.

— Быстрее, — сказала она. — Чтобы я видела, какая ты шлюшка.

Ханна ускорила движения. Слёзы текли ручьём, сопли текли из носа, но пальцы не останавливались. Она чувствовала, как внутри всё сжимается, как подкатывает тот самый ком, который она любила, но теперь он был отравлен стыдом. Когда оргазм накрыл её — резкий, судорожный, — она завыла, согнулась пополам, а мама только кивнула.

— Видишь? Ты кончила от того, что тебя заставили. Значит, ты действительно грязная.

Потом началось настоящее наказание.

Мама заставила её встать раком на кровати — колени широко, попа вверх, лицо в подушку. Трусики она не сняла полностью — только спустила до середины бёдер, чтобы они стягивали ноги, не давая сдвинуть их.

Ремень свистел в воздухе.

Первый удар — по ягодицам, сильно, с размаху. Ханна взвизгнула в подушку.

Второй — ниже, по промежности, прямо по мокрой щели. Боль была ослепительной, белой. Она дёрнулась, попыталась свести ноги, но мама надавила коленом на спину.

— Не смей закрываться. Это место должно помнить.

Третий, четвёртый… Ремень бил целенаправленно — по клитору, по губам, по внутренней стороне бёдер. Каждый удар оставлял красные, потом лиловые полосы, а кожа там становилась горячей, отёкшей, сверхчувствительной. Ханна рыдала, умоляла, обещала больше никогда, но мама считала вслух — ровно двадцать ударов, каждый с паузой, чтобы боль успела раскрыться полностью.

Когда всё закончилось, Ханна лежала на животе, не в силах пошевелиться. Между ног всё пылало, опухло, пульсировало болью и странным, постыдным жаром. Мама принесла мазь — холодную, пахнущую ментолом — и намазала её сама, грубо, без нежности, втирая пальцами в каждую складку, в клитор, в отверстие, приговаривая:

— Чтобы помнила. Чтобы болело каждый раз, когда захочешь потрогать. Чтобы стыдно было даже думать об этом.

Потом она ушла.

А Ханна осталась лежать в мокрой от слёз и пота простыне, чувствуя, как опухшая писька ноет при каждом движении, как тело всё ещё дрожит от пережитого унижения и от того оргазма, который она не хотела, но который случился.

Она не сдалась сразу. Ещё несколько раз пыталась — тайком, в ванной, под душем, зажимая рот полотенцем. Но каждый раз мама находила. И наказания становились всё изощрённее: заставляла стоять с раздвинутыми ногами у окна, пока соседи могли увидеть; привязывала руки за спиной на всю ночь, чтобы она не могла даже почесаться; однажды заставила надеть старые, тесные трусики, пропитанные солью и перцем — «чтобы помнила вкус стыда».

В конце концов Ханна сломалась. Перестала трогать себя вообще. Перестала даже думать об этом без тошноты. Тело закрылось, как раковина. Она выросла холодной к себе самой, но внутри всё равно тлел тот огонь — загнанный, но живой.

А теперь она смотрела на Аню.

На её крохотную, доверчивую писечку — розовую, гладкую, блестящую от сна, без единой отметины, без страха.

Ханна задрожала всем телом. Слёзы хлынули снова — не те детские, испуганные, а взрослые, тяжёлые, освобождающие.

Она наклонилась и поцеловала Аню туда — прямо в центр, мягко, благоговейно, губами, которые помнили всю боль и всю нежность одновременно.

— Никогда, — прошептала она, прижимаясь губами к горячей, влажной щели. — Никогда я не сделаю тебе так больно. Никогда не заставлю стыдиться. Ты будешь трогать себя, сколько захочешь. Будешь кончать, когда захочешь. Будешь любить это место так же сильно, как я теперь люблю тебя.

Аня во сне тихо застонала — сладко, протяжно — и чуть выгнула бёдра навстречу маминым губам.

Ханна не отстранилась.

Она просто лежала, целовала, плакала и шептала обещания — пока утро не стало совсем светлым, а старые рубцы внутри неё не начали медленно, очень медленно, зарастать.

4. Пробуждение

Ханна всё ещё лежала, прижавшись губами к тёплому животику Ани, чувствуя, как слёзы высыхают на коже дочери, оставляя лёгкую солоноватую корочку. Утро уже совсем разгорелось — свет стал ярче, воздух теплее, а в комнате запахло свежим кофе из кухни и чем-то цветочным, что Ханна вчера поставила в вазу на подоконнике.

Она подняла голову, посмотрела на лицо Ани. Ресницы всё так же лежали спокойно, дыхание ровное, губы чуть приоткрыты — идеальная картина спящей девочки. Но Ханна знала этот трюк. Знала с тех пор, как Ане было лет пять, и она притворялась спящей, чтобы подольше полежать в объятиях.

Ханна улыбнулась — тихо, почти хитро.

— Ань… просыпайся, солнышко, — прошептала она, проводя кончиком носа по ключице дочери. — Уже поздно. Кофе стынет.

Аня не шелохнулась. Только уголок губ чуть дрогнул — еле заметно, но Ханна увидела.

— Ну всё, значит, придётся будить по-другому.

Ханна медленно спустилась ниже. Сначала поцеловала плоский животик — раз, другой, третий, оставляя влажные следы. Потом провела языком по пупку — лёгким, щекотным кругом. Аня дёрнулась внутри, но глаз не открыла. Только дыхание стало чуть чаще.

Ханна опустилась ещё ниже. Теперь её губы были прямо над холмиком Венеры — крохотным, гладким, тёплым. Она дунула туда мягко, как на свечку. Аня сжала бёдра — инстинктивно, но тут же расслабила их снова, будто ничего не было.

Ханна раздвинула ножки дочери ладонями — осторожно, но настойчиво. Аня позволила, но сделала вид, что это во сне. Ноги разошлись шире, коленки упали в стороны, и вся маленькая писька открылась полностью: гладкие большие губы чуть припухшие от долгого сна, внутренние — розовые, влажные, уже блестящие от той влаги, что накопилась за утро. Клитор выглядывал наружу, маленький, напряжённый, как жемчужинка, готовая вот-вот лопнуть.

Ханна наклонилась и провела языком — медленно, одним длинным движением — от самого низа щели вверх, по клитору, обводя его кончиком языка.

Аня вздрогнула всем телом. Но глаз не открыла. Только губы сжались сильнее, а дыхание стало прерывистым.

Ханна не остановилась. Она раздвинула губки пальцами — большими и указательными, нежно, как лепестки цветка — и теперь ласкала именно там, внутри: языком скользила по внутренней стороне малых губ, кружила вокруг входа, потом поднималась к клитору и брала его в рот — мягко посасывая, слегка прикусывая губами.

Аня уже не могла притворяться. Бёдра задрожали, животик втянулся, пальцы ног поджались. Она зажмурилась так сильно, что ресницы слиплись, но всё равно молчала — упрямо, до последнего.

Ханна ускорила движения. Теперь она ласкала быстрее, настойчивее: язык плоско лизал по всей длине щели, потом сосредотачивался на клиторе — быстрые, лёгкие касания, как крылья бабочки. Пальцем она осторожно вошла внутрь — всего на один фаланг, чувствуя, как горячие стенки обхватывают её, как Аня невольно сжимается.

И тут Аня не выдержала.

Она резко распахнула глаза, разразилась звонким, захлёбывающимся смехом — тем самым, детским, который всегда вырывался у неё, когда щекотка переходила в нестерпимое удовольствие.

— Мамааа! — выкрикнула она сквозь смех, извиваясь всем телом. — Я чуть не уписалася! Чуть-чуть! Ой, не могууу!

Смех перешёл в протяжный стон. Аня схватила Ханну за волосы — не больно, а отчаянно, прижимая её лицо к себе сильнее. Бёдра задрожали, поднялись, обхватили голову мамы.

— Ещё… пожалуйста… ещё… — шептала она теперь уже хрипло, смех сменился тяжёлым дыханием.

Ханна не заставила ждать. Она вошла языком глубже, пальцем добавила ритм — медленно, но сильно, нащупывая ту точку внутри, от которой Аня всегда выгибалась дугой. Другой рукой она гладила клитор — круговыми движениями, всё быстрее.

Аня закричала — коротко, резко — и кончила. Тело её содрогнулось, бёдра сжались вокруг головы Ханны, из щели хлынула горячая волна — густая, прозрачная, с лёгким сладковатым запахом. Ханна не отстранилась — пила её, лизала, пока Аня не обмякла, не откинулась на подушку, тяжело дыша, с мокрыми от пота волосами на висках.

Аня открыла глаза — огромные, блестящие, счастливые.

— Ты специально так долго… — прошептала она, улыбаясь дрожащими губами. — Чтобы я не выдержала и засмеялась, да?

Ханна поднялась, легла рядом, обняла её всей грудью. Её собственные соски были твёрдыми, между бёдер — жарко и мокро.

— Конечно специально, — ответила она тихо, целуя Аню в висок. — Потому что твой смех… он самый красивый звук на свете. Особенно когда ты вот так… чуть не уписалась от удовольствия.

Аня засмеялась снова — тихо, устало, но радостно — и прижалась носом к шее мамы.

— Тогда давай ещё раз… но теперь я не буду притворяться спящей. Обещаю.

Ханна улыбнулась в её волосы.

— Договорились, солнышко. Только кофе сначала допьём. А то он уже совсем остыл.

Аня кивнула, но руки её уже скользнули вниз — к маминым бёдрам, к тому месту, где халат давно распахнулся, а кожа была горячей и влажной.

— Кофе подождёт, — шепнула она. — А я — нет.

И утро продолжилось — медленно, жарко, без всяких притворств. Только смех, стоны и то бесконечное тепло, которое они дарили друг другу без остатка.

5. В ванную комнату

Ханна отстранилась от Ани медленно, словно нехотя, оставляя на её коже влажный след от губ. Аня лежала на спине, растрёпанная, счастливая, с румянцем от макушки до кончиков пальцев ног. Грудная клетка поднималась и опускалась часто, маленькие соски стояли торчком, между бёдер всё ещё блестело — густо, влажно, как после летнего ливня.

— Всё, хватит валяться, моя лентяйка, — сказала Ханна низким, игривым голосом. — Пора вставать. Иначе я тебя сейчас унесу, как котёнка, и окуну в холодную воду.

Аня хихикнула, потянулась лениво, выгнув спинку.

— Попробуй только, — протянула она сонно-дерзко. — Я закричу так, что весь дом услышит.

Ханна усмехнулась. В один миг она наклонилась, подсунула руки под маленькое тело Ани — одну под спинку, другую под коленки — и легко, без усилий, подняла её на руки. Аня была крохотной, лёгкой, как пушинка, — всего полтора метра роста, без грамма лишнего, голенькая, тёплая, ещё горячая от оргазма.

— Ой! — Аня взвизгнула притворно, но тут же обхватила Ханну за шею руками, прижимаясь грудкой к её тяжёлой груди. — Мамааа, я же голая!

— Знаю, — ответила Ханна, целуя её в висок. — Именно поэтому ты такая вкусная.

Она развернула Аню в воздухе — одной рукой придерживая под попку, другой — под лопатки — и вдруг перевернула её вниз головой. Аня ахнула, засмеялась, ноги её задрыгались в воздухе, маленькие ступни мелькнули у лица Ханны.

— Эй! Не-е-ет! — закричала она сквозь смех, болтая руками. — Я упаду!

— Не упадёшь, — Ханна крепко держала её за бёдра и талию, как котёнка, которого несут к миске. — Ты же у меня лёгкая, как перышко.

Аня висела вниз головой, волосы её — светлые, длинные — упали вниз, почти до пола, щекотали колени Ханны. Маленькая попка торчала вверх, круглая, гладкая, между ягодиц виднелась розовая щель, всё ещё влажная и чуть приоткрытая. Ножки болтались, пальчики поджимались от щекотки и смеха.

Ханна пошла по коридору — медленно, покачивая Аню, как в колыбельной. Каждый шаг заставлял тело Ани слегка покачиваться, кровь приливала к голове, щёки её покраснели ещё сильнее.

— Мама, я сейчас… всё перевернётся! — хихикала Аня, пытаясь ухватиться за халат Ханны, который давно распахнулся и теперь болтался, как плащ.

— Перевернётся — и хорошо, — ответила Ханна. — Может, мозги на место встанут после того, как ты меня всю ночь дразнила.

Они вошли в ванную. Там уже пахло мятным гелем для душа и тёплым паром — Ханна утром уже принимала душ, оставив после себя влажный воздух.

Ханна подошла к унитазу, крышка была опущена. Она аккуратно, но с шутливой решимостью посадила Аню на него — ногами вперёд, попкой на холодный пластик. Аня ойкнула от внезапной прохлады, ноги её разъехались в стороны, маленькая писька полностью открылась — розовая, блестящая, клитор всё ещё набухший, как крошечная вишенка.

— Вот так, — сказала Ханна торжественно, становясь перед ней на колени. — Сиди и думай о своём поведении.

Аня засмеялась так звонко, что эхо отразилось от кафеля.

— Ой, холодно! — она дёрнулась, пытаясь встать, но Ханна мягко положила ладони ей на бёдра, удерживая на месте.

— Сиди-сиди. Может, пописаешь наконец, а то всё утро «чуть не уписалась, чуть не уписалась».

Аня покраснела до ушей, но глаза её блестели от смеха и лукавства.

— А ты специально меня так носила, да? Чтобы кровь прилила… и захотелось… — она не договорила, только раздвинула ножки шире, демонстративно, и провела пальчиком по своей щели — медленно, показывая, как там всё ещё влажно и горячо.

Ханна наклонилась ближе, вдохнула её запах — сладкий, молочный, с лёгкой кислинкой возбуждения.

— Специально, — подтвердила она хрипловато. — А теперь давай, моя маленькая. Пописай. Прямо здесь. Я посмотрю.

Аня закусила губу, но не смогла сдержать улыбку. Она откинулась чуть назад, опёрлась руками о бачок, ноги раздвинула ещё шире. Между губок появилась тонкая, прозрачная струйка — сначала робкая, потом сильнее, звонко ударила в воду унитаза.

Ханна смотрела, не отрываясь. Её собственные бёдра сжались, между ног стало жарко и мокро. Она протянула руку и провела пальцем по струйке — тёплой, чистой, — потом поднесла палец к губам и слизнула.

— Вкусненькая, — прошептала она.

Аня закончила, выдохнула с облегчением и смехом.

— Ты извращенка, мама.

— А ты — моя любимая извращенка, — ответила Ханна, поднимая её снова на руки, теперь уже правильно, лицом к себе.

Аня обхватила её ногами за талию, прижалась всем телом — маленькая грудка к большой, мокрые губки к животу Ханны.

— Теперь в душ, — сказала Ханна. — И там я тебя отмою… очень тщательно.

Аня кивнула, уткнувшись носом в её шею.

— Только не холодной водой. Горячей. И долго. Очень долго.

Ханна включила душ, пар поднялся облаком, и они обе исчезли в нём — мокрые, голые, смеющиеся, сплетённые, как будто весь мир сузился до этой маленькой ванной, до их тел и их любви, которая не знала границ и стыда.

6. Душ

Ханна включила душ — не слишком горячо, но достаточно, чтобы пар сразу обволакивал их тела мягким, влажным теплом. Вода полилась ровной струёй, забарабанила по кафелю, заглушила все звуки снаружи. Аня стояла под струёй, запрокинув голову, позволяя воде стекать по лицу, по шее, по плоской грудке, по животику и дальше — между раздвинутых бёдер, где всё ещё оставалась влажность от утренних ласк и смеха.

Ханна взяла губку — мягкую, большую, цвета спелой малины — и налила на неё гель с запахом ромашки и молока. Запах сразу заполнил ванную — нежный, домашний, как детство.

— Ну-ка, моя маленькая принцесса, — сказала Ханна ласково, но с той самой маминой твёрдостью, которая не терпит возражений. — Руки вверх. Ножки шире. Сейчас будем мыться по-настоящему.

Аня послушно подняла руки, встала в позу «звёздочки» — ноги на ширине плеч, ладошки вверх, как будто ловит дождь. Её тело блестело под водой, кожа порозовела от жара, маленькие соски напряглись от контраста прохладного воздуха и горячей воды.

Ханна начала с плеч — медленно, круговыми движениями, растирая пену по ключицам, по тонким рукам до самых пальчиков. Потом спустилась к груди — плоской, почти мальчишеской, но такой чувствительной: когда губка коснулась сосков, Аня тихо ойкнула и прикусила губу.

— Терпи, солнышко, — прошептала Ханна, наклоняясь ближе. — Это ещё только начало.

Она опустилась на колени перед Аней — вода стекала по её собственной груди, по тяжёлым соскам, капала на пол. Губка теперь двигалась по животику — вниз, к пупку, потом ещё ниже. Ханна аккуратно раздвинула бёдра дочери ладонью, и губка легла на холмик Венера — мягко, но настойчиво.

— А теперь самое важное место, — сказала она серьёзным, почти сказочным тоном. — Знаешь, почему гномики так любят чистые девочек?

Аня хихикнула, но послушно раздвинула ножки шире, опираясь руками о стену.

— Почему?

Ханна начала мыть — медленно, тщательно, проводя губкой по большим губам снаружи, потом осторожно раздвигая их пальцами и проникая внутрь. Пена скользила по розовой нежности, по клитору, по входу, который тут же отреагировал — сжался, потом расслабился, выпуская тонкую струйку воды вперемешку с собственной влагой.

— Потому что если девочку не помыть как следует, — продолжала Ханна, голос низкий, завораживающий, — то в тёплой, влажной щелочке заводятся маленькие проказливые гномики. Они там строят свои домики из пены и крошек удовольствия. Сначала они просто щекочут… вот так…

Она провела губкой по клитору круговыми движениями — лёгкими, но точными. Аня дёрнулась, ноги задрожали.

— …потом они начинают копать туннельчики… глубже… и глубже…

Губка скользнула внутрь — не глубоко, но достаточно, чтобы Аня выгнула спинку и тихо застонала.

— …а потом они устраивают там вечеринку. И девочка уже не может думать ни о чём, кроме как… ещё… ещё…

Аня засмеялась сквозь стон.

— Мама… ты придумываешь…

— Не придумываю, — ответила Ханна серьёзно, но глаза её блестели. — Я видела. Один раз не помыла как следует — и ночью проснулась от того, что там кто-то щекочет. Пришлось звать главного гнома и просить уйти по-хорошему.

Она повернула Аню спиной к себе — нежно, но уверенно. Теперь Аня стояла, упираясь ладонями в стену, попка оттопырена, вода стекала по спинке и между ягодиц.

Ханна налила ещё геля прямо на ладонь — без губки, голыми руками. Развела ягодицы Ани — аккуратно, ласково — и начала мыть попку. Пальцы скользили по складочкам, по маленькому тугому колечку ануса, кружа вокруг, потом слегка надавливая, проникая кончиком пальца — всего на миллиметр, чтобы помыть внутри.

— А здесь гномики особенно любят селиться, — шептала она, голос дрожал от собственного возбуждения. — Потому что тут тепло, темно и тесно. Они строят там замки из… ну, из всего, что девочка им оставляет. И если не вымыть хорошенько, они начинают танцевать… вот так…

Она ввела палец чуть глубже — медленно, круговыми движениями, массируя изнутри. Аня ахнула, ноги подкосились, но Ханна придержала её за бёдра.

— Мама… ещё… — прошептала Аня хрипло. — Ещё про гномиков… пожалуйста…

Ханна улыбнулась в её мокрые волосы.

— Хорошо. Тогда слушай. Был один гномик — самый маленький и самый шаловливый. Он поселился вот здесь… — она снова провела пальцем по клитору, потом по входу во влагалище, потом вернулась к попке. — И он говорил: «Я не уйду, пока не потанцую с девочкой до упаду». И девочка… она танцевала с ним всю ночь. А утром проснулась — и гномика не было. Только она вся мокрая, счастливая и… очень чистая.

Аня уже не смеялась. Она дышала тяжело, бёдра дрожали, маленькая писька пульсировала под пальцами Ханны.

— Ещё… ещё… — повторяла она, как заклинание. — Не останавливайся… расскажи, что было дальше…

Ханна повернула её лицом к себе. Теперь они стояли грудь к груди — большая, тяжёлая грудь Ханны прижималась к плоской Ани, соски тёрлись друг о друга. Вода лилась на них обеих.

— Дальше… — Ханна наклонилась и поцеловала Аню в губы — долго, глубоко, с языком. Потом отстранилась и продолжила мыть — теперь уже руками, без губки, просто пальцами, скользя по всем складочкам, проникая то в одно место, то в другое.

— Дальше гномики поняли, что с такой девочкой лучше не связываться. Потому что она их… смывает. Каждый раз. Но иногда… они возвращаются. Специально. Чтобы она снова их вымыла. Снова и снова.

Аня кончила внезапно — резко, без предупреждения. Тело её содрогнулось, она вцепилась в плечи Ханны, закричала тихо, протяжно, и между ног хлынула новая волна — горячая, густая, смешиваясь с водой и пеной.

Ханна держала её крепко, пока оргазм не прошёл. Потом просто обняла — мокрую, дрожащую, счастливую.

— Всё, мои гномики смылись, — прошептала она, целуя Аню в мокрый висок. — Теперь ты самая чистая девочка на свете.

Аня подняла голову, глаза блестели — от слёз удовольствия и от смеха.

— Тогда… давай ещё раз. На всякий случай. Вдруг они вернутся?

Ханна засмеялась — низко, тепло.

— Договорились. Но теперь твоя очередь рассказывать сказку. Про то, как девочка… моет маму.

Аня кивнула, беря губку в свои маленькие руки.

Вода продолжала литься.

Пар поднимался всё выше.

А утро в ванной длилось бесконечно — тёплое, мокрое, полное сказок и прикосновений, которые не знали конца.

7. Задний двор

Ханна выключила душ, но пар ещё клубился в ванной, делая воздух густым и тёплым, как в старой сауне. Аня стояла рядом, мокрая, с каплями, стекающими по тонким ножкам и между бёдер, где кожа всё ещё розовела от недавних ласк. Она смотрела на маму с тем самым любопытным блеском в глазах — смесью детского интереса и взрослой искры.

— Подожди меня здесь, солнышко, — сказала Ханна тихо, целуя Аню в мокрую щёчку. — Папа ещё спит, а я хочу… подготовиться к нему. Он любит, когда всё идеально чисто. Особенно когда заходит с заднего двора.

Аня кивнула, но не отошла. Она присела на край ванны, обхватив коленки руками, и стала наблюдать, как мама открывает нижний шкафчик.

Там лежала большая чёрная груша для клизмы — уже смазанная вазелином наконечник поблёскивал в свете лампы. Ханна налила тёплой воды — приятной, как парное молоко, — добавила немного детского мыла, чтобы внутри всё было скользко и нежно.

— Папа Джо… он сегодня проснётся голодным, — объяснила она Ане шёпотом, с лёгкой улыбкой. — И он всегда говорит, что ему нравится, когда я такая… готовая. Тесная, горячая, без единой помехи. Поэтому я сейчас сделаю всё красиво. Чтобы ему было очень приятно.

Аня закусила губку, но глаза её загорелись сильнее. Она не отводила взгляда.

Ханна опустилась на колени перед унитазом — крышка поднята, вода в бачке тихо журчит. Она раздвинула ноги пошире, села на край сиденья, наклонилась вперёд, опираясь локтем о бачок. Её попка — широкая, мягкая, с глубокими ямочками — полностью раскрылась перед дочерью. Между ягодиц виднелось маленькое, тугое колечко ануса — розовое, чуть сморщенное, уже блестящее от вазелина, который Ханна нанесла кончиком пальца, массируя его круговыми движениями.

Она взяла грушу в правую руку, левой раздвинула ягодицы сильнее. Наконечник коснулся входа — холодный, гладкий. Ханна медленно ввела его — на пять сантиметров, потом на семь, чувствуя, как стенки обхватывают его плотно, тепло, почти жадно. Выдохнула. Нажала на грушу.

Тёплая вода хлынула внутрь — сначала мягкой волной, потом сильнее, заполняя кишечник объём за объёмом. Ханна тихо застонала — от ощущения полноты, от лёгкого давления, от того, как внутри становится горячо и распирающе приятно.

— Ох… вот так… ещё… — прошептала она, закрывая глаза. — Чтобы папе было легко… чтобы он вошёл одним движением…

Аня смотрела, не моргая. Её маленькие пальчики сжались на коленках.

Ханна выдавила всю грушу — до капли. Медленно вытащила наконечник, зажала анус пальцами, чтобы ничего не вытекло сразу. Поднялась, села на унитаз нормально — ноги раздвинуты, локти на коленях, спина чуть прогнута.

— Теперь… подожди, малышка, — сказала она Ане. — Сейчас выйдет.

Прошло несколько секунд. Потом раздался влажный, булькающий звук — и вода хлынула вниз, вместе с мыльной пеной и всем, что было внутри. Запах — лёгкий, мыльный, но с той характерной нотой — распространился по ванной.

Аня мгновенно зажала нос двумя пальчиками, сморщив носик.

— Фуууу! — протянула она театрально, но в голосе сквозил смех. — Мама, это как будто старый сыр разлили! Папа точно не услышит?

Ханна засмеялась — низко, тепло, не стесняясь ни капли.

— Папа спит как убитый после вчерашнего. А запах сейчас уйдёт. Зато потом… когда он проснётся и увидит меня такую чистенькую… он меня просто съест.

Она сидела ещё минуту, пока всё не вышло до конца — вода лилась струями, потом каплями, потом тишина. Ханна вытерлась мягкой салфеткой, спустила воду два раза, чтобы всё исчезло.

Потом встала под душ снова, включила тёплую воду.

— Иди сюда, моя помощница, — позвала она Аню. — Помоги маме помыться там, где самой неудобно. Чтобы папе было идеально.

Аня спрыгнула с края ванны, подошла. Ханна встала спиной к ней, наклонилась, опёрлась руками о стену, попку оттопырила — вода стекала по спине и между ягодиц.

Аня взяла гель, выдавила много на ладошки — пена поднялась белыми облачками. Она встала на цыпочки, дотянулась и начала мыть — сначала ягодицы, круговыми движениями, потом раздвинула их пальчиками и прошлась по складочкам, по анусу — нежно, тщательно, проникая кончиком пальца внутрь, чтобы смыть последние следы.

— Вот так? — спросила она серьёзно, но с улыбкой.

— Да… именно так, моя хорошая… глубже чуть… ой, да… вот там… — Ханна постанывала тихо, бёдра дрожали. — Папа любит, когда там всё гладко и чисто… чтобы он мог войти глубоко… без остановки…

Аня добавила второй палец, массировала изнутри, чувствуя, как стенки горячие, мягкие, податливые. Пена стекала по ногам Ханны, смешиваясь с водой.

— Теперь чистенькая? — спросила Аня, отстраняясь и любуясь.

Ханна выпрямилась, повернулась, обняла дочь мокрым телом — большая грудь прижалась к маленькой, соски тёрлись друг о друга.

— Самая чистенькая. Спасибо, моя маленькая фея.

Аня уткнулась носом в её шею.

— А папа правда любит… вот так? Сзади?

Ханна кивнула, поглаживая её по мокрым волосам.

— Очень. Говорит, что когда я такая подготовленная… он чувствует себя как в первый раз. А я — его любимая девочка, которая всё делает для него.

Аня хихикнула.

— Тогда ладно. Но в следующий раз… я тоже хочу попробовать с грушей. Только чтобы ты мне рассказывала сказку про гномиков, которые живут в попке и боятся мыла. И чтобы папа спал и ничего не слышал.

Ханна засмеялась — громко, счастливо.

— Договорились. А теперь вытирайся. Папа вот-вот проснётся, а мы ещё кофе не допили. И… кто знает, может, он сегодня тоже захочет присоединиться к нашим утренним играм.

Они вышли из ванной — мокрые, чистые, обнявшись, с запахом ромашки и лёгкого предвкушения. Папа Джо всё ещё спал в спальне — большой, тёплый, ничего не подозревая. А утро продолжалось — интимное, полное маленьких тайн и большой семейной любви, которая не знала границ.

8. Одввание

Ханна вышла из ванной с Аней на руках — легко, как будто несла котёнка, который только что выкупался и теперь пахнет ромашкой и молоком. Аня обхватила её шею тонкими руками, прижалась мокрой грудкой к тяжёлой маминой груди, а ноги болтались по бокам, капли воды ещё стекали с пальчиков ног и падали на пол коридора.

— Ну всё, моя мокренькая принцесса, — сказала Ханна, целуя её в висок. — Пора одеваться. Папа вот-вот проснётся, а ты у меня голая, как новорождённая.

Аня хихикнула, уткнувшись носом в мамину шею.

— А я и хочу быть голой. Так приятнее.

— Знаю я тебя, — ответила Ханна, толкая плечом дверь в комнату Ани.

Комната была светлая, солнечная: белые занавески колыхались от сквозняка, на кровати валялось смятое одеяло, на полу — пара мягких игрушек и вчерашняя книжка с картинками. Ханна аккуратно опустила Аню на кровать, но та тут же села, подтянув коленки к груди, и посмотрела на маму с лукавой улыбкой.

Ханна подошла к комоду, выдвинула ящик с бельём и вытащила тонкую белую маечку — простую, хлопковую, с узкими бретельками и чуть прозрачную на свету.

— Давай хотя бы это наденем, — сказала она, подходя ближе. — А то простудишься, и папа будет ругаться, что я тебя не берегу.

Аня послушно подняла руки вверх. Ханна стянула маечку через голову — ткань скользнула по мокрым волосам, по плечам, по маленьким торчащим сосочкам, которые тут же отреагировали на прохладу воздуха и стали твёрдыми, как две крошечные вишенки. Маечка села идеально: короткая, едва прикрывала пупок, подол слегка задрался, обнажая гладкий низ живота и начало холмика Венера.

— Вот так лучше, — удовлетворённо кивнула Ханна.

Теперь она потянулась за трусиками — белыми, с кружевной резинкой, самыми простыми и любимыми Аниными.

— А теперь эти.

Аня мгновенно откинулась назад, легла на спину и широко раздвинула ноги — коленки в стороны, ступни упёрлись в матрас, маленькая гладкая писька полностью открылась взгляду: розовые губки чуть припухшие от утренних ласк, внутренняя щель блестела влагой, клитор выглядывал наружу, как крохотная жемчужинка.

— Неееет, — протянула она капризно, но с явным удовольствием. — Трусики не хочу! Они мешают!

Ханна засмеялась, пытаясь натянуть трусики на одну ногу.

— Аня, ну серьёзно. Папа проснётся, увидит тебя вот так… с раздвинутыми ножками… и что подумает?

— Подумает, что его девочка хочет, чтобы её поцеловали в самое любимое место, — ответила Аня, ещё шире разводя бёдра. Теперь уже всё было видно в деталях: как малые губы разошлись, как вход чуть пульсирует, как тонкая прозрачная капелька медленно скатывается вниз по промежности.

Ханна сделала вид, что сердится, но глаза её блестели.

— Ах ты маленькая проказница. Ну всё, сейчас я тебя свяжу этими трусиками и оставлю так до вечера.

Она попыталась просунуть вторую ногу в отверстие, но Аня ловко дёрнула бёдрами в сторону, трусики соскользнули и упали на пол.

— Ой, не получилось! — засмеялась Аня, хлопая в ладоши. — Видимо, они сами не хотят на меня надеваться. Может, они стесняются моей писечки?

Ханна села на край кровати, положила руку на внутреннюю сторону бедра дочери и медленно провела ладонью вверх — не касаясь центра, только дразня.

— А может, это ты их пугаешь? Смотри, как она у тебя раскрылась… вся мокрая, вся зовущая. Трусики просто боятся утонуть.

Аня выгнула спинку, подалась бёдрами навстречу руке.

— Тогда не надо их надевать. Пусть папа увидит, какая я сегодня… гостеприимная. Может, он тоже захочет зайти с заднего двора… или с переднего… или вообще со всех сторон сразу.

Ханна наклонилась, поцеловала её прямо в центр — коротко, но сильно, губами обхватив клитор и слегка пососав. Аня ахнула, ноги задрожали.

— Ты невыносимая, — прошептала Ханна, отстраняясь. — Ладно. Оставим без трусиков. Но только до тех пор, пока папа не проснётся. А потом… посмотрим, что он скажет про свою голенькую девочку в одной маечке.

Аня села, обняла маму за шею, прижалась всем телом.

— А если он скажет «надень трусики»?

— Тогда ты их наденешь… очень медленно. И пока будешь надевать, я буду тебя целовать вот здесь… — Ханна снова провела пальцем по щели, собирая влагу и поднеся палец к губам Ани. Та послушно облизала его, улыбаясь.

— Договорились.

Ханна подняла её снова на руки — теперь уже одетую в одну маечку, с голой попкой и открытой писечкой, которая при каждом движении касалась маминого живота.

— Пошли на кухню. Кофе, тосты и… может, папа проснётся от запаха. И увидит нас обеих — таких вкусных, таких готовых.

Аня засмеялась, болтая ногами в воздухе.

— Только если он захочет — я первая. А ты потом. С заднего двора.

Ханна чмокнула её в губы.

— Договорились, моя маленькая жадюга.

Они вышли в коридор — Ханна с Аней на руках, Аня с задранной маечкой и блестящей от возбуждения промежностью. Утро продолжалось — лёгкое, игривое, полное шуток, обещаний и той любви, которая не пряталась за тканью и не стеснялась своего желания.

9. Приготовление завтрака

Ханна спустила Аню на пол кухни — босиком, в одной короткой белой маечке, которая едва прикрывала низ живота и ничего не скрывала снизу. Аня тут же закружилась, маечка задралась, открывая гладкую попку и розовую щель между бёдер, которая всё ещё блестела от утренних ласк и душа.

— Так, моя помощница номер один, — сказала Ханна, завязывая фартук поверх голого тела. Фартук был короткий, с цветочками, и когда она повернулась, стало видно, как её тяжёлая грудь выпирает по бокам, а соски проступают сквозь тонкую ткань. — Сегодня ты помогаешь маме готовить завтрак. Яичницу, тосты, кофе. И никаких «я не умею» — папа скоро проснётся голодный, как медведь.

Аня кивнула с серьёзным видом, но глаза её уже искрились проказой.

— Я умею! Яичницу — разбиваю яйца лучше всех!

Она подскочила к холодильнику, встала на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки. Маечка задралась до самых сосков, попка оттопырилась, а между ножек всё открылось — маленькая писечка с припухшими губками, клитор чуть торчал, как будто тоже хотел посмотреть, что происходит.

Ханна улыбнулась, но сделала вид, что строго.

— Аня, стой ровно. У тебя всё на виду. Папа увидит — подумает, что мы тут не завтрак готовим, а порно снимаем.

Аня хихикнула, повернулась боком и специально покачала попкой.

— А вдруг ему понравится? Он же любит, когда я такая… открытая. Может, вместо яичницы меня съест?

Ханна шлёпнула её ладонью по ягодице — не больно, но звонко.

— Сначала яичницу. Потом посмотрим, кого он съест.

Аня схватила миску и два яйца. Одно разбила удачно — скорлупа треснула ровно, желток шлёпнулся в миску. Второе — слишком сильно. Скорлупа разлетелась, кусочек упал в миску, желток брызнул на её маечку и на пол.

— Ой! — Аня уставилась на пятно. — Теперь я вся в яйце…

Она подняла маечку, пытаясь вытереть грудку пальцем. Соски тут же стали твёрдыми от прикосновения, а между ног блеснула новая капелька — возбуждение от собственной неловкости.

Ханна подошла, взяла салфетку и аккуратно вытерла маечку, но нарочно задержалась пальцами на соске — покрутила, слегка потянула.

— Вот так помощница… уже вся мокрая, а мы даже плиту не включили.

Аня засмеялась, прижалась к маме бёдрами.

— Это не я! Это яйцо виновато! Оно… оно меня возбудило.

Ханна фыркнула.

— Яйцо? Серьёзно? Тогда давай я тебе покажу, как правильно разбивать.

Она встала позади Ани, обняла её сзади, прижалась грудью к её спинке. Одной рукой взяла новое яйцо, другой — обхватила запястье Ани и направила её руку.

— Вот так… нежно… но уверенно… — прошептала она на ухо, нарочно прижимаясь животом к попке дочери.

Аня дёрнулась, когда почувствовала, как мамин лобок касается её ягодиц.

— Мама… ты меня отвлекаешь…

— А ты меня отвлекаешь своей голой писечкой. Смотри, она уже течёт. Прямо на пол капает.

Аня опустила взгляд — действительно, тонкая прозрачная ниточка тянулась от её щели к паркету.

— Ой… это не я! Это… это от твоих рук!

Ханна засмеялась, поцеловала её в шею.

— Ладно, виновата я. Тогда давай ты помешаешь яйца, а я займусь тостами.

Аня схватила венчик и начала взбивать — слишком энергично. Яйцо брызнуло во все стороны: на фартук Ханны, на её грудь, на щёку Ани.

— Ой-ой-ой! — Аня замерла, глядя на маму. — Теперь ты вся в яйце… как я.

Ханна посмотрела вниз — желток стекал по её груди, между грудей, капал на фартук.

— Ну всё. Теперь официально — это не завтрак, это эротическая кулинария.

Она сняла фартук, осталась голой, подошла к Ане и мазнула пальцем по её щеке — размазала желток.

— А теперь… оближи маму. Чтобы не пропадало добро.

Аня наклонилась, высунула язычок и лизнула маму по соску — медленно, обводя кружок, потом взяла сосок в рот и пососала, как конфету.

Ханна застонала тихо, запустила пальцы в волосы дочери.

— Вот так… хорошая девочка… а теперь ниже…

Аня опустилась на колени, провела языком по животу Ханны, собирая капли желтка. Потом ниже — к лобку, к густому треугольнику волос, где уже всё было мокро не только от яйца.

— Мама… ты тоже течёшь… — прошептала Аня, глядя вверх с невинной улыбкой.

— Конечно теку. Потому что моя помощница — самая сексуальная на свете. Даже когда всё разбивает и брызгает.

Аня засмеялась, встала и обняла Ханну за талию.

— Тогда давай я больше не буду помогать. А то завтрак никогда не приготовим.

Ханна поцеловала её в губы — вкусно, с привкусом яйца и возбуждения.

— Нет-нет. Продолжай. Мне нравится, когда от тебя одни проблемы… и одни прелести.

Она развернула Аню спиной к себе, прижала к столешнице, раздвинула ей ножки ладонью.

— А теперь стой так. Яичницу жарить буду… а тебя — ласкать. Чтобы ты не мешала.

Аня упёрлась ладошками в стол, прогнулась, попка оттопырилась.

— Только не сковородкой… — хихикнула она.

Ханна взяла сковородку, поставила на плиту, налила масло. А другой рукой скользнула между ног Ани — пальцы вошли в горячую, мокрую щель, начали медленно двигаться.

— Не сковородкой… пальчиками… вот так…

Аня застонала, ноги задрожали.

— Мама… завтрак… папа…

— Папа ещё спит. А завтрак… подождёт. Сначала я тебя доведу… потом уже яичницу.

Масло зашипело на сковородке.

Аня выгнулась сильнее.

— Тогда быстрее… я хочу… чтобы папа проснулся от моего крика…

Ханна ускорила движения — пальцы внутри, большой палец на клиторе, круговыми, настойчивыми.

Аня закричала — тихо, но протяжно — и кончила, содрогаясь всем телом, бёдра сжались вокруг маминой руки, из щели хлынула горячая волна.

Ханна вынула пальцы, облизала их, потом налила яйца на сковородку.

— Вот теперь — настоящий завтрак.

Аня повернулась, села на столешницу — ножки раздвинуты, маечка задрана, писечка красная и блестящая.

— А мне… можно кофе? — спросила она невинно.

Ханна налила ей кружку, поднесла к губам.

— Можно. Только пей медленно. А то опять всё разольёшь… и опять придётся вылизывать.

Аня засмеялась, отпила глоток.

— Обещаю быть хорошей… хотя бы пять минут.

Кухня наполнилась запахом жареных яиц, кофе и их общего возбуждения.

Папа всё ещё спал.

Но утро уже пахло не только завтраком — оно пахло ими двумя, их шутками, их телами и их бесконечной игрой, которая никогда не кончалась.

10. Папа Джо

Джо вошёл на кухню тихо — босиком, в одних серых боксерах, которые едва сдерживали его утреннюю эрекцию. Волосы растрёпаны, щетина на щеках, глаза ещё сонные, но уже горящие тем самым голодным блеском, который появлялся у него каждое утро, когда он просыпался от запаха кофе и женских тел.

Он остановился в дверях, облокотившись о косяк, и просто смотрел.

Ханна стояла у плиты — голая под фартуком, спина прямая, попка чуть оттопырена, пока она переворачивала яичницу на сковородке. Аня сидела на столешнице напротив — ножки раздвинуты, маечка задрана до самых сосков, маленькая писечка открыта, розовая и блестящая, как будто специально ждала его взгляда. Она болтала ногами, попивая кофе из кружки, и улыбалась — лукаво, приглашающе.

— Доброе утро, мои девочки, — сказал Джо низким, хриплым от сна голосом.

Аня взвизгнула от радости, поставила кружку и протянула к нему руки.

— Папааа!

Джо шагнул вперёд, легко подхватил её под мышки и поднял над собой — высоко, как будто она была невесомой куклой. Аня засмеялась звонко, запрокинув голову, маечка задралась окончательно, обнажив плоскую грудку и торчащие сосочки. Ножки её болтались в воздухе, маленькая писечка оказалась прямо на уровне его лица — гладкая, припухшая, с тонкой влажной дорожкой между губок.

Он наклонился и поцеловал её туда — сначала в животик, потом ниже, прямо в центр щели, языком скользнув по клитору одним долгим движением. Аня вздрогнула, засмеялась ещё громче, вцепившись в его волосы.

— Папа! Щекотно! Ой, я упаду!

— Не упадёшь, — пробормотал он, не отрываясь от неё, целуя снова и снова — коротко, жадно, посасывая клитор губами. — Ты же моя лёгкая девочка. Самая вкусная на завтрак.

Аня извивалась в его руках, смех перешёл в прерывистые стоны, бёдра задрожали.

— Папа… ой… ещё… но я сейчас… опять чуть не уписаюсь от смеха!

Джо опустил её медленно, поставил на пол, но не отпустил — прижал к себе, чувствуя, как её маленькое тело дрожит от возбуждения. Аня обхватила его шею руками, прижалась губами к его уху.

— Доброе утро, папочка… я так соскучилась…

Он повернулся к Ханне.

Она стояла у плиты, не оборачиваясь, но плечи её уже дрожали от предвкушения. Джо подошёл сзади, обнял её за талию — одной рукой под фартук, ладонь легла на тяжёлую грудь, сжал сосок, другой рукой скользнул вниз, по животу, к густому треугольнику между бёдер. Ханна выдохнула, откинула голову назад, подставляя шею.

Он наклонился и поцеловал её в шею — сначала мягко, потом сильнее, прикусывая кожу, оставляя влажный след. Язык прошёлся по мочке уха, потом ниже — по ключице.

— Доброе утро, моя королева… — прошептал он, прижимаясь к ней всем телом. Его член, уже твёрдый, упёрся в её попку сквозь ткань боксеров. — Ты уже пахнешь мной… и ею…

Ханна застонала тихо, прогнулась, подалась назад.

— Мы тебя ждали… долго…

Аня стояла рядом, прижавшись к их ногам, и вдруг хихикнула.

— Пап, а задний двор чистый, я видела! — выпалила она с торжествующим видом, как будто докладывала важную новость. — Мама утром всё-всё помыла. Специально для тебя. Даже грушей! Я помогала!

Джо замер на секунду, потом расхохотался — низко, гортанно, не отрываясь от шеи Ханны.

— Правда? — он повернул голову к Ане, глаза блестели. — Моя маленькая шпионка… всё видела?

Аня кивнула, гордо выпятив грудку под маечкой.

— Угу! И даже пальчиком чистила внутри. Чтобы тебе было… скользко и вкусно. Никаких гномиков!

Ханна засмеялась сквозь стон — Джо как раз сжал её сосок сильнее и провёл пальцами по её щели, собирая влагу.

— Аня… ты невыносимая… — выдохнула она.

Джо отстранился от шеи Ханны, повернулся к Ане, снова поднял её на руки — теперь уже одной, прижав к груди.

— Тогда… спасибо за подготовку, моя хорошая, — сказал он, целуя её в губы — глубоко, с языком. Аня ответила жадно, обхватив его лицо ладошками.

Потом он поставил её обратно на стол, раздвинул ей ножки шире и наклонился — снова поцеловал писечку, но теперь медленно, смакуя.

— А теперь… — он выпрямился, посмотрел на Ханну. — Давай я попробую этот чистый задний двор. Прямо здесь. Пока завтрак не остыл.

Ханна выключила плиту, повернулась к нему лицом, сняла фартук — полностью голая, грудь тяжёлая, соски твёрдые, между бёдер всё блестело.

— Только если Аня будет смотреть, — сказала она хрипло. — И помогать.

Аня хлопнула в ладоши.

— Я помогу! Я буду держать маму за попку, чтобы тебе было удобнее!

Джо усмехнулся, стянул боксеры — член вырвался наружу, толстый, напряжённый, с каплей на головке.

— Тогда садись, моя королева, — он подхватил Ханну под бёдра, усадил на край стола рядом с Аней.

Ханна раздвинула ноги, опёрлась руками назад. Аня встала на колени на столе, обхватила маму сзади за попку, раздвинула ягодицы ладошками.

— Вот так, пап… смотри, как чистенько… — прошептала она.

Джо наклонился, провёл головкой по её анусу — медленно, дразня. Ханна застонала. Аня наклонилась ближе, лизнула мамину щель спереди — язычком по клитору.

— Входи, пап… она ждёт…

Джо вошёл — одним плавным движением, глубоко, до упора. Ханна вскрикнула, выгнулась. Аня засмеялась тихо, продолжая ласкать маму языком.

— Видишь? Чисто… вкусно… — шептала она.

Кухня наполнилась звуками — стонами, влажными шлепками, тихим смехом Ани.

Завтрак остывал на плите.

Но никто не жалел.

11. Завтрак

Джо наконец уселся за стол — большой, старый дубовый, который скрипел под его весом, когда он откидывался на спинку стула. Боксеры он так и не надел обратно — сидел голый, член всё ещё полутвёрдый, лежал на бедре тяжёлой, тёплой змеёй. Яичница дымилась на тарелке, тосты золотились, кофе в кружках источал горьковатый аромат. Утро уже перевалило за середину, но никто не торопился.

Аня, не спрашивая, забралась на стол прямо перед ним — на коленки, попкой к Джо, маечка задралась до лопаток, маленькая писечка открылась полностью: розовая, влажная, губки чуть разошлись от недавних поцелуев, клитор блестел, как крошечная капля росы. Она села на край стола, свесив ножки по обе стороны от тарелки Джо, и посмотрела на него через плечо с невинной улыбкой.

— Так вкуснее, пап, — объявила она серьёзно. — Когда еда прямо передо мной… и я прямо перед тобой.

Джо усмехнулся, взял вилку, подцепил кусочек яичницы и поднёс к её губам.

— Открывай ротик, моя маленькая жадюга.

Аня послушно раскрыла губы, но нарочно медленно — язык высунулся первым, обвёл вилку, слизнул желток. Потом взяла кусок зубами, проглотила и застонала театрально:

— Ммм… папины пальцы лучше приправы.

Ханна стояла рядом с Джо — голая, только фартук накинут на плечи, как плащ, который ничего не скрывает. Грудь её покачивалась при каждом движении, соски твёрдые, тёмные, почти касались его плеча. Она взяла вторую тарелку, подцепила тост, намазала маслом и поднесла к губам мужа.

— Ешь, мой большой мальчик, — прошептала она, наклоняясь так, что сосок скользнул по его щеке. — А то сил не хватит на нас обеих.

Джо открыл рот, но вместо того чтобы просто взять тост, он поймал её сосок губами — коротко пососал, потом отпустил с влажным чмоканьем.

— Вкусно, — сказал он, глядя ей в глаза. — Но тост тоже ничего.

Ханна засмеялась тихо, гортанно, и села на край стола рядом с Аней — теперь они обе были на столе, как два десерта перед главным блюдом. Джо одной рукой взял вилку, другой — скользнул под маечку Ани, пальцы легли на её маленькую писечку — просто держал, не двигая, чувствуя, как она пульсирует от тепла его ладони.

— Пап… щекотно… — прошептала Аня, но бёдра раздвинула шире, приглашая.

Он поднёс вилку с яичницей к её ротику, она съела, потом он наклонился и поцеловал её в губы — вкусно, с привкусом соли и желтка. Пока целовал, пальцы его начали медленно двигаться — круговыми, по клитору, потом ниже, раздвигая губки, проникая внутрь одним пальцем.

Аня застонала в его рот, ножки задрожали.

Ханна тем временем кормила его тостом — откусывала кусочек, подносила к его губам, а потом нарочно роняла крошку на свою грудь.

— Ой, упало… — сказала она невинно. — Подними, пожалуйста.

Джо наклонился, слизнул крошку языком с её соска, потом взял весь сосок в рот — сильно, жадно, посасывая, как будто это был самый сладкий десерт. Ханна выгнулась, запустила пальцы в его волосы.

— Джо… ты опять… завтрак остывает…

— Завтрак подождёт, — пробормотал он, не отпуская сосок. — А ты — нет.

Аня хихикнула, глядя на них.

— Пап, а мне тоже крошку урони… я тоже хочу, чтобы ты слизывал…

Джо оторвался от груди Ханны, взял кусочек тоста, нарочно разломил и уронил крошку прямо на животик Ани — чуть ниже пупка, где кожа была особенно тонкой и горячей.

— Ой… — Аня легла на спину прямо на столе, раздвинула ножки шире, маечка задралась до шеи. — Теперь лижи… пожалуйста…

Джо наклонился, провёл языком от пупка вниз — медленно, собирая крошку, потом ниже, прямо по щели, обводя клитор, проникая языком внутрь. Аня застонала, бёдра задрожали, руки вцепились в край стола.

Ханна тем временем кормила его яичницей — вилкой подносила к губам, а сама другой рукой ласкала себя — пальцы скользили по собственной мокрой щели, синхронно с движениями языка Джо.

— Вот так… ешь… и лижи… — шептала она. — Наши маленькие девочки хотят, чтобы папа был сытый и довольный.

Джо оторвался от Ани, губы блестели от её влаги.

— Я уже сыт… но голоден ещё больше.

Он подхватил Аню под попку, усадил её себе на колени — лицом к себе, ножки по бокам. Его член упёрся в её писечку — горячий, твёрдый, головка скользнула по входу, но не вошёл — просто дразнил.

Аня заёрзала, пытаясь насадиться.

— Пап… ну пожалуйста… хоть чуть-чуть…

Ханна встала позади Джо, обняла его за плечи, прижалась грудью к его спине, а рукой потянулась вниз — взяла член мужа и направила к дочери — медленно ввела головку в маленькую, тесную щель Ани.

Аня ахнула, глаза закатились.

— Ой… большой… папочка…

Джо вошёл глубже — медленно, чувствуя, как она обхватывает его плотно, горячо. Ханна целовала его в шею, шептала:

— Вот так… корми её… своей любовью…

Аня начала двигаться — вверх-вниз, маленькими толчками, смеясь сквозь стоны.

— Пап… это лучше яичницы… намного…

Джо усмехнулся, взял вилку, поднёс кусочек тоста к её губам.

— Ешь… пока я ем тебя…

Она откусила, проглотила, потом наклонилась и поцеловала его — с привкусом масла и кофе.

Ханна тем временем села на стол сбоку, раздвинула ноги, пальцы её ласкали себя, глядя на них.

— Красиво… мои любимые… ешьте друг друга… пока завтрак не кончился.

Тарелки остывали.

Кофе остывал.

Но они трое — нет.

Утро превратилось в один бесконечный, вкусный, влажный, смеющийся завтрак — где еда была просто предлогом, а настоящим блюдом были они сами.

12. Примерка Ханны

Ханна убрала посуду со стола одним движением — тарелки в раковину, кружки следом, — и хлопнула в ладоши, как будто начинался настоящий спектакль.

— Всё, мои любимые. Завтрак окончен. Теперь — самое интересное. Сегодня вечером выходим в свет: ресторан, музыка, шампанское. А значит, мне нужно платье. И я хочу, чтобы вы выбрали. Честно. Без пощады.

Она взяла Аню за руку, потом Джо — и повела их в холл. Там, на старом кожаном диване у окна, уже лежала стопка платьев: шёлковые, атласные, кружевные, все короткие, все облегающие, все без белья в комплекте. Солнце лилось сквозь высокие окна, золотило пол и тела.

Джо сел первым — широко расставив ноги, всё ещё голый, член расслабленно лежал на бедре, но уже начинал тяжёлеть от предвкушения. Аня тут же забралась к нему на колени — лицом к нему, ножки по бокам, маечка задралась, маленькая писечка прижалась к его животу, оставляя влажный след. Она обхватила его шею руками, прижалась грудкой к груди, и они оба повернулись к Ханне, как к сцене.

— Начинай, мама, — сказала Аня серьёзно. — Мы — жюри. Самое строгое.

Ханна улыбнулась, взяла первое платье — чёрное, шёлковое, с глубоким вырезом спереди и почти открытой спиной. Сбросила фартук, осталась полностью голой: грудь тяжёлая, соски тёмные и уже напряжённые, живот мягкий, между бёдер густой треугольник блестел от утренней влаги.

Она натянула платье через голову — ткань скользнула по телу, облепила его, как вторая кожа. Вырез спереди дошёл почти до пупка, обнажив внутренние стороны грудей, соски проступали сквозь тонкий шёлк двумя твёрдыми точками. Сзади спина была открыта до самых ягодиц, ткань едва прикрывала верхнюю часть попки.

Ханна повернулась к ним — медленно, покачивая бёдрами.

Джо присвистнул тихо.

— Ну… — начал он, поглаживая Аню по попке ладонью. — Красиво. Но…

Аня наклонила голову набок, прищурилась.

— Но красоты не видно! — выпалила она. — Всё спрятано! Где твои сиськи, мама? Где попка? Где… вот это? — она провела пальчиком по своей собственной писечке, показывая.

Ханна засмеялась, повернулась боком, потом спиной — платье действительно скрыло почти всё, кроме намёка.

— Ладно, снимаю. Следующее.

Она стянула платье через голову — грудь качнулась, соски задели ткань, оставив влажные следы. Взяла второе — красное, атласное, с разрезом до бедра и тонкими бретельками.

Натянула. Платье село идеально: разрез открывал всю ногу до самого верха, при каждом шаге мелькала промежность, бретельки едва держали грудь — соски то и дело выскальзывали наружу.

Ханна прошлась по холлу — каблуки стучали по паркету, попка покачивалась, грудь колыхалась.

Джо наклонился вперёд, Аня на его коленях заёрзала, прижимаясь писечкой сильнее к его животу.

— Теперь лучше, — сказал Джо. — Но…

— Но всё равно мало! — подхватила Аня. — Смотри, пап, соски почти видно, но не совсем. А когда она сядет — разрез закроется. Где драма? Где «ой, случайно показалось»?

Ханна фыркнула, подошла ближе, встала между их ногами.

— Вы двое — садисты. Следующее — белое, кружевное, почти прозрачное.

Она надела его быстро. Платье было как паутинка: сквозь кружево просвечивало всё — тёмные соски, розовые ареолы, линия живота, даже тень между бёдер. Длина — до середины бедра, при каждом движении ткань задиралась, открывая голую попку и писечку.

Ханна повернулась, прогнулась, положила руки на бёдра.

— Ну?

Аня хлопнула в ладоши.

— Вот! Теперь видно! Смотри, пап, соски как вишенки сквозь кружево. А если она наклонится — всё, привет, красота!

Джо кивнул, провёл ладонью по внутренней стороне бедра Ани, собирая её влагу.

— Согласен. Но… — он сделал паузу, усмехнулся. — Слишком видно. В ресторане нас выгонят через пять минут. Или наоборот — все будут смотреть только на тебя, а я останусь без ужина.

Ханна подошла вплотную, наклонилась, грудь почти коснулась лица Джо. Соски торчали сквозь кружево прямо перед его губами.

— А ты хочешь, чтобы было видно только тебе?

Джо поймал сосок губами сквозь ткань — пососал, потом отпустил.

— Хочу, чтобы было видно всем… но трогать могли только мы.

Аня засмеялась, сползла ниже, прижалась писечкой к члену Джо — он мгновенно отреагировал, набух, упёрся в её вход.

— Тогда это платье! — объявила она. — Мама в нём будет как… как голая, но в кружеве. Все будут думать: «Ого, а там что?» А мы будем знать: там всё наше.

Ханна выпрямилась, покружилась.

— Значит, белое кружевное?

Джо кивнул, одной рукой обхватил попку Ани, второй — потянул Ханну за руку ближе.

— Белое. Но без трусиков. И без лифчика. Чтобы когда ты сядешь за столик — разрез открылся, а кружево намокло от возбуждения. Чтобы все гадали: «Это от шампанского или…»

Аня хихикнула, начала медленно двигаться бёдрами — вверх-вниз по члену Джо, не давая ему войти, только дразня.

— А если я тоже пойду в таком? Только короче?

Ханна наклонилась, поцеловала дочь в губы — долго, с языком.

— Тогда нас точно выгонят. Но сначала мы успеем… — она провела рукой по члену Джо, направила его в Аню — медленно ввела головку.

Аня ахнула, села глубже, приняв его целиком.

— Мама… пап… платье потом… а сейчас… давайте репетицию.

Ханна опустилась на колени перед ними, раздвинула ноги дочери шире, наклонилась и лизнула там, где они соединились — по клитору Ани, по стволу Джо.

— Репетиция принята, — прошептала она. — Но в платье. Чтобы было видно всю красоту.

Солнце в холле светило ярче.

Платья лежали стопкой.

А они трое — снова сплелись, смеясь, стоня, шутя, что «красоты слишком много, чтобы прятать её под тканью». Вечер обещал быть долгим, а холл — уже стал их личным подиумом.

13. Примерка Ани

Ханна отложила белое кружевное платье в сторону — оно легло на диван, как скомканный снег, всё ещё храня тепло её тела. Она повернулась к Ане, которая всё так же сидела на коленях у Джо, маленькая попка прижата к его животу, ножки раздвинуты по сторонам, а маечка задралась до самых сосков.

— Теперь твоя очередь, принцесса, — сказала Ханна, беря Аню за руку и мягко стягивая её с папы. — Если мама выходит в свет, то и ты должна быть неотразимой. Папа — главный арбитр. Его пенис не врёт. Если встанет — значит, платье идеальное. Если останется спокойным — снимаем и ищем дальше.

Аня хихикнула, спрыгнула на пол, встала перед ними босиком, голенькая снизу, маечка едва прикрывала грудку. Джо откинулся на спинку дивана, ноги широко расставлены, член лежал на бедре — тяжёлый, полутвёрдый, с лёгким блеском от её утренней влаги.

— Я готов судить, — сказал он низко, с ленивой улыбкой. — Начинайте.

Ханна подошла к стопке платьев, выбрала первое — короткое, розовое, шёлковое, с тонкими бретельками и открытой спиной. Она встала за спиной Ани, подняла её ручки вверх.

— Руки вверх, солнышко.

Аня послушно подняла, Ханна стянула маечку через голову — ткань зацепилась за сосочки, потянула их, Аня ойкнула и засмеялась. Теперь она стояла полностью голая — крохотная, светлая, гладкая, писечка розовая и чуть припухшая, между бёдер уже блестела новая капелька.

Ханна натянула платье сверху. Шёлк скользнул по коже, как вода, облепил маленькое тело. Бретельки тонкие, едва держали ткань на плечах, вырез спереди — глубокий, почти до пупка, но грудка у Ани плоская, так что сосочки проступали двумя крошечными бугорками. Сзади спина открыта до самой попки, ткань заканчивалась чуть выше ягодиц.

Аня повернулась — медленно, покачивая бёдрами. Платье задралось при движении, мелькнула голая щель.

Джо смотрел внимательно. Член дрогнул, начал медленно наливаться — тяжёлел, поднимался, головка раскрылась, появилась капля.

— Уже стоит, — констатировала Ханна, улыбаясь. — Но не полностью. Значит, неплохо, но не вау.

Аня подскочила к папе, встала между его ног, наклонилась, чтобы платье задралось ещё выше, и провела пальчиком по члену — от основания к головке.

— Пап, честно? Тебе нравится?

Джо взял её за попку под платьем, сжал ягодицы.

— Нравится… но хочется больше. Снимай.

Ханна стянула платье — быстро, одним движением. Аня снова голая, кожа порозовела от возбуждения.

Следующее — чёрное, бархатное, мини, с вырезами по бокам. Ханна надела его на Аню, помогая просунуть ручки в рукава-крылышки. Ткань обняла тело плотно, вырезы по бокам открывали почти всю талию и бёдра, при каждом движении мелькала кожа до самых ягодиц. Спереди — высокий ворот, но ткань такая тонкая, что сосочки проступали чётко, как две чёрные точки на бархате.

Аня прошлась по холлу — каблучки, которые Ханна ей надела, цокали по паркету. Она повернулась спиной, прогнулась — платье натянулось, обрисовало попку, между ягодиц виднелась тонкая полоска голой кожи.

Член Джо встал полностью — толстый, напряжённый, головка блестела, вена пульсировала.

— Вот теперь — да, — сказал он хрипло. — Стоит как камень. Но…

Аня подбежала, села на корточки перед ним, взяла член в ладошки — маленькие пальчики едва обхватывали.

— Но что, пап? Скажи честно.

— Но слишком много ткани, — продолжил Джо. — Хочется, чтобы было видно… вот здесь. — Он провёл пальцем по её писечке сквозь платье — ткань намокла мгновенно, прилипла к губкам, обрисовав их контур.

Ханна засмеялась.

— Тогда снимаем. Ищем то, где ничего не спрятано.

Третье платье — прозрачное, сетчатое, серебристое, длиной до середины бедра. Ханна надела его на Аню — ткань была почти невесомой, сквозь неё просвечивало всё: маленькие сосочки, плоский животик, гладкий холмик Венера, даже розовая щель между бёдер виднелась отчётливо, как будто платье было нарисовано на коже.

Аня встала перед Джо, раздвинула ножки чуть шире — сетка натянулась, губки разошлись, клитор проступил сквозь ячейки.

Член Джо дёрнулся, стал ещё твёрже, капля стекла по стволу.

— Полностью, — выдохнул Джо. — Стоит так, что болит. Это оно. В этом ты пойдёшь. Без трусиков. Без ничего. Чтобы все видели, какая у меня красивая девочка… и чтобы я знал, что под столом ты вся мокрая от их взглядов.

Аня хихикнула, подошла вплотную, села ему на колени — платье задралось, писечка прижалась к члену, сетка между ними была единственной преградой.

— Пап… а если я буду сидеть так весь вечер? На тебе?

Ханна встала сзади, обняла Аню за плечи, прижалась грудью к её спине.

— Тогда папа точно не соврёт. Его пенис будет арбитром всю ночь.

Джо обхватил Аню за попку под платьем, приподнял, направил член — сетка порвалась легко, одним движением он вошёл в неё — глубоко, до упора.

Аня ахнула, запрокинула голову, глаза закатились.

— Пап… платье… уже испорчено…

— Ничего, — прошептал Джо, начиная двигаться медленно, толчками. — Купим новое. А это… это теперь наше любимое.

Ханна наклонилась, поцеловала дочь в губы, потом Джо — по очереди, пока они двигались вместе.

— Значит, решено. Серебристое сетчатое. Для Ани — и для нас.

Холл наполнился тихими стонами, шорохом ткани, влажными звуками.

Платья лежали вокруг — отвергнутые, смятые.

А идеальное — уже было на Ане.

И внутри неё.